Da(rk)nce

      Глава 1. Зверь в клетке.              Тяжелая пластиковая дверь элитного сеульского общежития влетела внутрь с глухим, надрывным стуком – Чивон даже не толкнул её, а въебал плечом с ходу, будто она изначально была должна слететь с петель. В одной руке он держал шлем, в другой сжимал ремень спортивной сумки. Снаружи стеной херачил ледяной осенний ливень – настолько плотный, что, казалось, весь Каннам решил утопиться к ебеням за один вечер.       Начищенный до глянцевого скрипа ламинат в прихожей мгновенно покрылся грязными лужами. Вода ручьями стекала с мотокуртки, с багажа, с гладкого пластика шлема, но Чивону было пиздец как насрать. Не его пол – не его ебаные проблемы. Пусть местные аджуммы корячатся с тряпками.       Он замер на пороге, и пространство вокруг сжалось, будто окаменело.       Первое, что бросалось в глаза – этот ублюдок был пиздец как хорош собой. Никакой приторной айдольской смазливости из дорам. Никакого глянца. Чивон выглядел опасно. Как бритва, мелькнувшая в темном переулке Итхэвона – и сразу по горлу. Лицо – резкое, породистое, с точеными скулами, под которыми при движении проступали жесткие тени. Едва заметная горбинка на переносице – наследство от разбитого в драках носа – делала его похожим на хищника. На парня, который чужую кровь пускал регулярно и не моргая.       Длинная черная челка, слипшаяся от дождя, лезла в глаза. Чивон досадливо сдул её – резко, по-мальчишески, но без капли нежности. Просто привычка. Поправил, откинул назад – и через секунду пряди снова упали на лоб. Насрать. Он даже не пытался с этим бороться.       Глаза – антрацитово-черные, раскосые, с тяжелым блядским прищуром. Он смотрел так, будто вывернул тебя наизнанку за секунду до того, как ты открыл рот, нашел там кучу дерьма и ни разу не удивился. Полные губы чуть приоткрыты – то ли собирался выплюнуть очередное оскорбление, то ли просто презирал это место. Слипшиеся, отросшие черные пряди прилипали к шее, очерчивая острую линию челюсти, которую хотелось тронуть пальцами – и сразу получить по рукам.       Черная кожаная куртка, расстегнутая нараспашку, висела на его плечах как крыло хищной птицы. Под ней – белая рубашка, дорогая, из тонкого хлопка, но уже помятая после долбаного перелета через океан. Верхние три пуговицы были расстегнуты, и сквозь влажную ткань, прилипшую к телу, проступали контуры жестких мышц – литые плечи, широкая грудь, поджарая талия.       Но главное – левая сторона. От самого запястья, скрытый рукавом куртки, через всю руку, плечо и шею, сплошной блэкворк заливал кожу чернильной вязью. Хвост татуировки нагло вылезал из-под ворота, перекидывался на половину груди, добирался до самого соска и обвивал его когтистыми завитками восточного дракона. Дикая мешанина из ирландских черепов, буддистских мандал и агрессивной геометрии создавала иллюзию, что под кожей Чивона течет не кровь, а чернильная, прогнившая тьма. Тьма, которую он давно перестал прятать.       Шлем он так и держал в руке, не глядя, просто намертво зажав пальцами ремешок. Сумка, тяжело висевшая на правом плече, хранила макбук, мощную колонку JBL, пару тряпок и больше нихуя личного. В этой блядской жизни у Чивона вообще не водилось шмоток, которые было бы жалко потерять. Научился еще в детстве, когда отец выкидывал его пожитки в мусорный бак за каждую провинность: не привязывайся, и не будет больно. Лямка резала плечо, напоминая о долбаном перелете, контракте, суете аэропорта – обо всем том дерьме, которое он оставил за дверью. Или хотел оставить. По сути, похуй.       Смотрелось это ебать как сексуально. И ебать как жутко. Будто демон, которого он годами держал взаперти, все-таки прорвался наружу, сожрал его изнутри и даже не подавился.       Первые несколько секунд в огромной дизайнерской гостиной висела гробовая, звенящая тишина. Только глухой стук капель по панорамным окнам да его собственное ровное дыхание – Чивон всегда дышал так перед ударом. Потом кто-то на диване нервно кашлянул. «Кто-то мысленно сжал свои яйца в кулак от страха», - цинично подумал Чивон, даже не повернув головы. Не его проблемы.       Чонгук сидел на кожаном диване, низко согнувшись над планшетом, — стилус застыл в его пальцах. Золотой макнэ группы, чьё лицо всё ещё хранило мягкие мальчишеские черты, в то время как тело давно превратилось в литую сталь, лениво поднял взгляд – и замер. Глаза хищно, оценивающе пробежали по фигуре гостя: от тяжелых промокших ботинок, через поджарую талию и мокрую челку, – и зацепились за левую руку. Чонгук, сам наполовину забитый чернилами, сразу понял: эта плотная, глухая графика стоила пиздец каких бабок. И работал над ней не простой салонный мастер – эту вязь бил человек, который знал, что такое настоящая боль под иглой.       Они оба были молоды. Оба чертовски наглы. Оба до тошноты уверены в собственной исключительности. Но Чивон посмотрел на Чонгука сверху вниз – как на породистого, но еще недодрессированного щенка, который лает на вожака, не понимая, что тот может просто перекусить ему хребет. И это, сука, взбесило. Взбесило настолько, что пальцы Чонгука до белых костяшек сдавили грани дорогого гаджета. Стилус выпал, глухо стукнув о стеклянный стол, и этот звук в тишине прозвучал как выстрел. — Ты вообще охренел? – низким, угрожающим баритоном выдавил Чонгук. Это не было вопросом. Это был наезд. Чистый, неприкрытый, как прямой удар в челюсть.       Чивон даже бровью не повел. Медленно – с нарочитой, издевательской грацией, от которой у любого нормального человека зачесались бы кулаки, — он поднял шлем и небрежно повесил его прямо на ручку входной двери. Капли воды тут же потекли по лакированному дереву, оставляя темные разводы. Чивон посмотрел на них с легким удовлетворением – хоть что-то в этом идеальном ебаном интерьере выглядело по-настоящему живым. — Я охренел? — переспросил он, и его голос прозвучал ровно, почти вежливо. Почти. — Малыш, я только что перелетел океан, подписал контракт, который мне нахуй не сдался, и промок до трусов, потому что ваш гребаный Сеул решил утопиться. И первый, кто задает мне вопросы, – ты. А поебаться тебе не завернуть? Или у тебя в контракте прописано, что ты обязан проверять каждого нового хореографа на вшивость?       Чонгук вскипел. Чивон видел это краем глаза – как дёрнулся кадык на его напряжённой шее, как побелели пальцы. Но ему было весело. Он обожал резать людей словами – это выходило дешевле ножа, а эффект был тот же, если не чище.       В гостиной, помимо Чонгука, находилось ещё пять человек. Обстановка накалилась до предела – воздух стал настолько плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками.       Хосок застыл у кухонного острова, сжимая в ладони чашку с черным кофе. Пар щекотал подбородок, но Хоби не шевелился, и даже привычное, беззвучное «аищ» не сорвалось с его губ. Он был на три года старше Чивона. Как главный танцор группы, Чон Хосок всегда славился безупречной вежливостью и яркой улыбкой на камерах, но сейчас его лицо превратилось в холодную, настороженную маску. Профессиональный взгляд за долю секунды считал идеальную, сухую посадку плеч незнакомца и его безупречный баланс. Хосок мгновенно понял, кто именно стоит перед ними, и этот факт не принёс ему никакого удовольствия. Брови едва дрогнули, – и он опустил глаза в чашку, словно ища там ответы.       Чимин сидел на полу, скрестив ноги и залипая в телефоне. При появлении Чивона его пухлые губы удивлённо приоткрылись – как у ребенка, который впервые видит фейерверк, слишком близко и слишком ярко, чтобы отвести взгляд. Но уже через секунду он опомнился.       И тогда случилось то, чего Чивон изначально ожидал.       Взгляд Чимина изменился.       Сначала – узнавание. Чистое, мгновенное, как удар электрошоком. Зрачки расширились до предела, дыхание перехватило. Чимин смотрел на него так, будто увидел мертвеца. Будто Чивон только что материализовался из его самых жутких снов – из тех воспоминаний, которые он запер на семнадцать замков и глубоко закопал. А потом в этих красивых, миндалевидных глазах вспыхнуло что-то другое. Что-то ледяное. Холодное и острое, как сталь хирургического скальпеля. Обида вперемешку с глухим, выжигающим изнутри презрением.       Чимин медленно, очень медленно отложил телефон на пол и встал. Он не отводил от Чивона взгляда, и в этом взгляде было столько застарелой, душащей ненависти, сколько Чивон не видел за всю свою жизнь от всех врагов вместе взятых. Чимин смотрел так, будто Чивон своим появлением снова вскрыл ему грудную клетку без наркоза. Без криков. Без истерик. Но от этого немого отторжения хотелось задохнуться. Пухлые губы Чимина сжались в тонкую, побелевшую линию, а пальцы судорожно впились в ладони, пряча дрожь.       Чивон сглотнул. Это было единственное движение, которое он себе позволил, – и даже оно казалось сейчас слабостью.       Он знал, что Чимин будет здесь. Намджун предупреждал. Но Чивон оказался совершенно не готов к тому, что эта ненависть ударит в лицо физически – так, что воздух в лёгких мгновенно превратится в стекло, а по позвоночнику пробежит холодный, липкий страх. Страх, который Чивон тут же задавил. Растоптал внутри себя. Сделал вид, что ему глубоко насрать.       Чимин резко подхватил телефон, но его палец завис над стеклом – без движения, без смысла, просто чтобы появилась легальная причина больше не смотреть на дверь. Напряжение в его спине и плечах было таким, что, казалось, кости вот-вот треснут. Чивон слишком хорошо знал это тело – каждую линию, каждую мышцу, каждую родинку. Он помнил, как Чимин дышит, когда злится, потому что когда-то он слишком хорошо знал, как Чимин дышит, когда любит.       Сейчас Чимин дышал так, будто в его лёгких вместо воздуха был жидкий азот.       Тэхён, до этого лениво развалившийся в дизайнерском кресле, резко выпрямился. Спина натянулась струной, плечи расправились. Он подался корпусом вперед, чуть склонив голову набок, как хищник, учуявший чужака на своей территории. В его глубоких глазах промелькнул сложный коктейль из эстетического восторга и инстинктивного сигнала: «Опасно – этот парень не из нашего мира». Тэхён медленно провёл языком по внутренней стороне губы и замер, не моргая, будто пытался считать каждое движение незнакомца, каждый, сука, миллиметр.       Тэхён был одногодкой Чимина. И Чивон сразу понял: Тэхён всё знает. Он считал это по тому, как напряглись чужие челюсти, как поджались губы. Чимин рассказывал ему. Конечно, рассказывал. Они были лучшими друзьями, родственными душами, делящими всё напополам. И Тэхён сейчас смотрел на Чивона не просто как на опасного пришельца. Он смотрел на ублюдка, который когда-то растоптал сердце его лучшего друга.       Мин Юнги даже не повернул головы от окна, лишь едва заметно скосил глаза. Профессиональная выдержка рэпера была железной – сколько он видел таких дерзких чужаков, сколько людей прошло через него. Но Чивон мгновенно перехватил, как хищно качнулись желваки на его бледной челюсти и как пальцы, сжимавшие подоконник, на секунду побелели от напряжения. С этим типом надо быть аккуратнее – от него веяло сухой, концентрированной угрозой, которая никогда не кричит, а просто ждет момента для удара. Юнги медленно выдохнул через нос и вернул взгляд к стеклу, но его плечи остались жесткими, как камень.       В этот же момент из ванной вышел Ким Сокджин. Он застыл в проходе с полотенцем на широких плечах. На секунду старший полностью потерял свою безупречную айдольскую маску. Глаза чуть расширились, идеальные брови поползли вверх, а нижняя губа дрогнула, словно он хотел что-то рявкнуть, но передумал. Его натренированная годами вежливость дала конкретную трещину. Джин переступил с ноги на ногу и молча перекинул полотенце, просто чтобы занять руки и не показывать, как сильно его пробрало.       «Пиздец, – лениво подумал Чивон, мазнув взглядом по Джину. – Еще один холеный еблан. Сейчас начнет кудахтать про манеры». — Так что и тебе привет, малыш, – наконец выдавил Чивон, возвращая тяжелый взгляд Чонгуку.       Голос прозвучал низко, с хриплой, прокуренной текстурой. В самолете курить нельзя, сука, а в аэропорту он не успел, потому что его сразу потащили на этот ебаный контракт. Но легкие все еще помнили горький табак парижских окраин, а голосовые связки пропитались ментоловым дымом за те годы, пока он жег пачки одну за другой. И сейчас, даже без сигареты в зубах, Чивон звучал так, будто только что выпустил густую струю дыма прямо в потолок этой идеальной, вылизанной гостиной – пиздец какой стерильной, бля.       Чонгук ощутимо дернулся. Обращение «малыш» резануло по его мужскому эго, как бритва по живому. Заметив, как парень до хруста сжал кулаки, Чивон мысленно оскалился. Провоцировать людей, ломать чужую спесь с пол-оборота – в этом было его извращенное удовольствие. — Ты, блядь, вообще кто такой? – наконец глухо раздалось со стороны окна.       Это подал голос Юнги. Он так и не соизволил развернуться корпусом, лишь слегка повернул голову в профиль. В его тоне звучала та самая леденящая вкрадчивость, от которой у нормальных людей начинается легкая дрожь в коленях. Но Чивон не был нормальным. Он сам умел разговаривать так, что у собеседников стыла кровь в жилах – научился еще в детстве, когда отец запирал его в комнате за малейшее непослушание, и единственным доступным оружием бунта для него оставалось слово.       Чивон криво усмехнулся – одним уголком губ, лениво, с таким откровенным, неприкрытым посылом «иди нахуй», что не заметить его было невозможно. Нарочито тяжёлой, но при этом плавной, кошачьей походкой – когда каждая мышца работает как у хищника, не сомневающегося в своей силе, — он прошёл в самый центр гостиной. От этой пластики у любого профессионального танцора свело бы живот: баланс, шаг, осанка – в каждом движении читался гений, который знает себе цену. Хосок, уже не скрывая эмоций, следил за ним с тяжелым прищуром, и его пальцы на чашке заметно дрогнули.       Спортивная сумка с глухим стуком полетела с плеча прямо на белоснежный, пушистый ковёр. Тяжёлая, грязная ткань, собравшая на себе всю дорожную пыль Сеула, мгновенно оставила на дорогом ворсе мокрое пятно. Грязь стремительно впитывалась в светлые нити, расползаясь уродливым разводом. Чимин издал странный, задушенный звук – похожий не то на нервный всхлип, не то на хрип задыхающегося человека. Его глаза округлились, а бледные губы задрожали. — Этот ковёр стоил шесть тысяч долларов…– едва слышно прошептал он, уставившись на растекающееся пятно. Выражение его лица было таким, будто Чивон только что на его глазах хладнокровно пристрелил кого-то родного.       Чивон даже не повернул головы в его сторону. — Мои соболезнования, — бросил он небрежно, с лёгкой издевкой.       Ему было абсолютно, кристально поебать на шеститысячные пушистые ковры, на чужие нежные эмоции и на весь этот блядский люксовый мирок в целом. Он обвёл гостиную тяжёлым, сканирующим взглядом, задерживаясь на каждом мембере ровно на секунду – как снайпер, лениво выбирающий, кому первому пустить пулю в лоб. На Чимине он не остановился. Не позволил себе. Потому что слишком хорошо знал: если встретится с ним глазами ещё раз – что-то внутри треснет. А он не имел права ломаться. Не сейчас. Не здесь. Никогда. — Ким Чивон. Ваш новый главный хореограф на ближайшие полгода, – чеканно произнес он. В голосе звенящей сталью отозвалось высокомерие – не натянутое, не показное, а то самое, которое дают только годы, прожитые в дерьме, и зубами выгрызенные победы. – Если повезёт, я свалю отсюда сразу после контракта. А если нет, молитесь, блядь, потому что я устрою вам такой ад, что вы меня на всю жизнь запомните — И кто тебя сюда звал, Ким Чивон?       Хосок с глухим стуком опустил чашку на каменную столешницу кухонного острова. Руку так и не убрал – ладонь до хруста сжала керамику, будто сдерживая импульс запустить этой грёбаной фарфоровой хуйней Чивону прямо в рожу. Голос главного танцора BTS звучал обманчиво ровно, но Чивон за годы своей блядской жизни научился безупречно считывать агрессию, замаскированную под вежливость. Чон Хосок боялся не за себя. Этот парень до дрожи пёкся о своей команде и об их идеальной репутации – аищ, какая трогательная забота, аж тошно. — Руководство вашей компании, – коротко, как выстрел, отрезал Чивон. – Если у кого-то из вас начался менструальный цикл по этому поводу – дружно валите в офис к продюсерам. Номер телефона давать не буду, сами найдёте. Вы же не дебилы. По крайней мере, я на это очень надеюсь.       Он резко развернулся на пятках и по-хозяйски направился в сторону кухонной зоны. Тэхён, чьи длинные ноги были лениво вытянуты прямо на траектории его пути, даже не подумал пошевелиться. Проверял гостя на вшивость, смотрел исподлобья, опасно сузив кошачьи глаза. Хрен там плавал. Чивон просто перешагнул через его дизайнерские штаны, даже не замедлив шага. Он в принципе не привык обходить препятствия – всегда шёл напролом, блядь.       Он рванул на себя тяжелую дверцу массивного встроенного холодильника. Внутри – тошнотворно красиво: прозрачные пластиковые органайзеры, аккуратно подписанные контейнеры, импортная вода в стекле. Блядский стерильный порядок, от одного вида которого у Чивона сводило скулы ментоловым привкусом чужого богатства.       Точно такой же порядок был в доме его отца. Каждая вещь на своём месте. Каждый член семьи – на своём. Чивон – в запертой комнате, подальше от чужих глаз, чтобы не позорил фамилию. — Ты ведь сейчас собираешься без спроса взять чужое, верно? — негромко спросил Сокджин.       Под приторным, обманчиво медовым слоем его голоса явственно проступила холодная сталь – армейская выправка хёна, который годами нёс ответственность за каждого в этой комнате. Красивая, взрослая угроза, которую Чивон мысленно оценил и тут же снёс в корзину. Не впечатлило. — Догадливый, сука, – Чивон выудил первый попавшийся под руку контейнер и с хрустом сорвал пластиковую крышку. – Аищ, я прям щас от твоей правильности кончу.       Он заглянул внутрь – какая-то ебаная кимчи-рисовая запеканка, пахло кунжутом, соевым соусом и большими деньгами. Чивон принюхался – съедобно, и ему было глубоко насрать, чья это порция. С голодухи он сожрал бы даже ту баланду, которой его кормили дома, когда отец в наказание запирал его на сутки без еды, а эта херня выглядела в сто раз лучше.       Он откусил прямо из контейнера, без вилки, не утруждая себя поисками посуды, – и в этот момент встретился глазами с Чимином. Чивон не хотел этого. Запретил себе. Но их взгляды столкнулись – и мир вокруг сузился до двух точек.       Чимин смотрел на него. И сейчас в его глазах не осталось ни капли той слабости, которую он мимолетно выдал вначале. Только голая, выжженная ненависть. Такая, которая не рождается за один день. Которая вываривается годами, всасывается в кости и становится частью ДНК. Чимин смотрел на него так, будто видел самую большую и грязную ошибку, которую он когда-либо совершал в жизни, – и которую больше никогда не повторит.       Чивон хотел съязвить. Отвести взгляд. Сделать вид, что ему тотально поебать. Но не мог. Он прирос к этому взгляду, как к наркотику, от которого отказался пять лет назад, но который всё ещё сидел в его крови, в каждой клетке, в каждом воспоминании о Париже. О той съёмной квартире с видом на Эйфелеву башню, о том, как Чимин смеялся, запрокидывая голову, и как Чивон тогда впервые подумал, что, может быть, он не такой сломанный ублюдок, каким себя считает. Может быть, он тоже способен на что-то, кроме разрушения.       Он ошибался.       Чимин отвёл взгляд первым. Резко, будто обжёгся о раскалённое железо. Перехватил телефон и молча, не проронив ни слова, вышел из гостиной. Дверь его комнаты закрылась с тихим, но каким-то окончательным, отсекающим щелчком.       Чивон остался стоять с пластиковым контейнером в руке. В груди медленно разливалось что-то холодное и липкое. Он не знал, что это за чувство. И запретил себе знать. — Чо? – спросил Чивон с набитым ртом, отчаянно заставляя свой голос звучать ровно. – Я не понял, он типа обиделся за ковёр? Или парню просто скучно, и он решил потренировать на мне томный взгляд?       Он усмехнулся. Нагло. Мерзко. Но внутри ничего не усмехалось. Там было пусто и тихо, как в выжженном дотла городе.       И в этот момент щелкнул замок в глубине коридора.       Пространство гостиной будто прошило высоковольтным разрядом. Мемберы замерли. Даже Чивон на долю секунды перестал жевать – застыл у открытого холодильника с куском запеканки во рту. И это была единственная секундная уязвимость, которую он позволил себе за весь этот блядский вечер.       В гостиную вошел Намджун. Простая домашняя футболка оверсайз, мокрые после душа волосы, мобильник в руке – лидер только что с кем-то разговаривал по работе, но, бросив взгляд на парней, оцепенел.       Картина перед ним развернулась эпичная: Ким Чивон, по-хозяйски привалившийся к кухонному острову, жрущий чужую еду как последний мудак; Чонгук со сжатыми до белых костяшек кулаками, готовый рвать гостя на куски; дизайнерский белоснежный ковёр, безнадежно угробленный мокрыми грязными разводами; и лица остальных мемберов, дышащие концентрированной, чистой агрессией.       Намджун смотрел на всё это. Молча. Медленно перевёл взгляд с испорченного ковра на пластик в руках Чивона, оттуда – на его лицо. И в этих тёмных, глубоких глазах не было ни осуждения, ни паники, ни дежурного: «Ты чё творишь, еблан?». Только какая-то тягучая, тяжёлая усталость.       Чивон встретил его взгляд. Без страха. Он никогда не боялся Намджуна – не умел, не мог, не позволял себе. Но этот человек был единственным, перед кем Чивон физически ощущал вес своего прошлого. Единственным, кто знал его до того, как он оброс броней и превратился в эту татуированную, злобную мразь.       Они познакомились, когда Чивону было семнадцать, а Намджуну – двадцать два. Чивон тогда снова сбежал из дома отца, в этот раз окончательно, бесповоротно, с одним рюкзаком за спиной, без гроша в кармане и без надежды. Ночевал в залах ожидания вокзалов, пока не нашёл работу в подвальном притоне, где танцевал буквально за еду. И однажды туда пришёл Намджун. Сел в угол, заказал чай, внимательно смотрел на него весь вечер. А после выступления подошёл и сказал: «Ты слишком хорош для этого дерьма. И у тебя глаза человека, который видел слишком много. Пойдём, я угощу тебя нормальной едой».       Чивон тогда послал его. Жестко, матом. А Намджун не ушёл. Он просто остался стоять у выхода и терпеливо ждал, пока Чивон соберёт вещи. И Чивон пошёл за ним. Потому что впервые за всю его жизнь кто-то не испугался его оскала. Не попытался его переделать, не сломал и не выбросил. Намджун просто был рядом. И Чивон позволил ему это. Только ему.       Они не виделись пять лет. Пять лет, за которые Чивон успел взбесить пол-Америки и пол-Франции, заработать имя, открыть свою студию в Берилине, подписать этот контракт и вернуться в Сеул, чтобы стоять сейчас с чужой запеканкой в руке и чувствовать, как под кожей начинает зудеть от воспоминаний.       Намджун шагнул в гостиную. Не к нему – просто в центр комнаты. И Чивон, сам того не желая, выпрямился. Поставил контейнер на столешницу. Перестал жевать. Не потому, что испугался – просто тело отреагировало раньше, чем мозг успел скомандовать «стоять». Старая привычка, въевшаяся в подкорку с детства: каждый раз, когда отец входил в комнату, Чивон должен был замереть, опустить глаза и приготовиться к удару. Только с Намджуном это было не от страха. Это было от глубинного уважения. Которое не вытравить никакими чернилами. — Чивон-а, – негромко, хрипло произнес Намджун.       Просто имя. С корейским уважительно-близким окончанием, но с такой интонацией и тяжестью, будто он назвал его всеми именами сразу: братом, другом, тем, кого он не видел чёрт знает сколько лет. Кого он помнил ещё пацаном с злыми глазами, который не давал себя коснуться, но ночью тихо плакал в подушку, думая, что никто не слышит.       Намджун слышал. Он всегда всё слышал.       Намджун произнёс это так, будто Ким Чивон прямо сейчас был для него кем угодно, но только не пришлым ублюдком в красивом теле. Будто он всё ещё видел перед собой того пацана в грязной футболке, которому покупал еду в копеечной забегаловке, когда у Чивона не хватало вон даже на чашку риса, и он отдавал ему свою порцию, говоря, что не голоден.       А вокруг стояла мертвая тишина. Пять пар глаз переводили ошарашенные взгляды с Намджуна на Чивона и обратно, отчетливо чувствуя: здесь происходит что-то личное и глубокое. Что-то, во что им лучше не соваться.       Чивон сглотнул. Отвёл глаза – чтобы не выдать себя слишком рано. Сплюнул в раковину – коротко, нервно, отчаянно цепляясь за маску безразличия. Проклятая челка снова упала на лоб, закрывая лицо. — Хён… — выдавил он сквозь зубы. И больше не проронил ни слова.       То, что произошло в следующую секунду, показалось мемберам чем-то абсолютно неправильным и пугающим. В облике этого безжалостного зверя что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть – на уровне едва заметного движения бровей и линии губ. Стальной заслон, который Чивон выстраивал годами, на долю секунды приподнялся. За ним, на самом дне антрацитовых глаз, мелькнула такая тоскливая, вековая усталость, такой кромешный пиздец, которого никто из этих холеных, выросших в агентской заботе парней не видел даже в кошмарах.       Чимин, который бесшумно появился в дверях своей комнаты, успел поймать этот момент. Его передёрнуло, будто он наткнулся на оголённый провод под напряжением. По спине лавиной пробежали мурашки.       Чимин страстно ненавидел Чивона. Но прямо сейчас он не мог не видеть: этот человек сломан. Совсем. Сожжён дотла.       Между Намджуном и Чивоном, не видевшими друг друга пять лет, протянулась невидимая, интимная нить. Они смотрели друг на друга так, как смотрят псы, прошедшие через одну живодерню, – или как любовники, которые ментально раздели друг друга до основания, но никогда в жизни не позволяли себе переступить черту физической близости. И эта скрытая, бешеная радость от встречи, запертая под замком общего прошлого, сейчас искрила сильнее, чем вся злость остальных мемберов.       А в следующую секунду Чивон снова улыбнулся. Фальшиво. Смертельно красиво. Опаснее, чем гребаный нож-бабочка, выскочивший из рукава прямо к твоему горлу. — Привет, Джун-а, – выплюнул он, лениво закинув руки в карманы мокрой куртки. – Твои ручные корешки меня с ходу невзлюбили. Короче, начинаем с привычного: я конченый мудак, они – обиженное дерьмо. Все довольны, все дружно идут нахуй.       Намджун не ответил. Только посмотрел на него тем самым взглядом – усталым, тяжелым, в котором читалось: «Блядь, Чивон, опять ты за свое». И Чивон это прочитал. Как всегда. Как умел только с ним. — Идем, – коротко бросил Намджун и развернулся к двери.       Чивон пошел за ним. Не оглядываясь. Не бросив ни одного взгляда на парней. Просто перешагнул через порог, оставив за спиной притихшую гостиную, провожавшую их с одной немой мыслью: «Это что сейчас вообще было?»       Дверь в комнату лидера закрылась с мягким, дорогим щелчком.       Намджун застыл у панорамного окна, скрестив руки на груди. Он молчал, глядя на то, как по стеклу стекают неоновые капли сеульской ночи. Город за окном жил своей жизнью, сверкал, дышал, а здесь, внутри, воздух замер. Чивон тяжело опустился на край кровати. Ссутулился, упершись локтями в колени, и уставился в пол – в этот дурацкий, идеально чистый ламинат, на котором не было ни единого пятнышка. Впервые за весь этот ебаный, бесконечный вечер он перестал играть. Впервые за сутки позволил себе снять маску ублюдка и просто выдохнуть. Только перед Намджуном. Ни перед кем больше в этой сраной вселенной. — Ну, – голос Чивона прозвучал тихо, без привычной стальной насмешки. Просто глухо и на удивление трезво. – Здравствуй, Джун-а. — Ты мог хотя бы просто нормально войти и сказать человеческое «здравствуйте»? – наконец произнес Намджун, так и не повернувшись корпусом. В его баритоне сквозила усталость такой плотности, что Чивону на секунду захотелось с разбегу разбить себе голову о стену. – Просто. Одно. Гребаное. Слово. Чтобы проявить уважение к хёнам. — Я не послал их нахуй с порога, – тупо огрызнулся Чивон. Мозг после дороги плавился, и ничего умнее он выдать не смог. Ну бля, правда. — Это не считается, твою мать! – Намджун резко развернулся на пятках.       В его темных, обычно мудрых глазах сейчас лопались красные капилляры. Лидер явно не спал третьи сутки подряд – до тошноты вылизывал треки для нового альбома, переживая за каждую ноту, за любую хуйню, которая могла пойти не так. Чивон прекрасно видел эту изможденность: темные круги под глазами, землистый оттенок кожи, жесткое напряжение в плечах. И от этого прямо сейчас чувствовал себя еще большим куском дерьма, чем обычно. Впрочем, ничего нового. Он чувствовал себя ублюдком стабильно каждый ёбаный день, начиная с восьмилетнего возраста – когда окончательно понял, что отец никогда его не полюбит, что мать умерла, чтобы просто не видеть этого кошмара, и что он остался один. Единственными, кто не сдался, были он сам… и Ким Намджун. — Для меня, блядь, считается, – Чивон поднял на него тяжелый взгляд. В его антрацитовых глазах не осталось ни капли прежней издевательской спеси –только то самое интимное, болезненное притяжение, которое они оба упорно душили в себе уже столько лет. – Так что отъебись, Джун. Я сказал то, что смог. — Ты ведь обещал мне, Чивон, – Намджун говорил непривычно тихо, но в голосе звенело так, словно натянутая до предела струна вот-вот лопнет к ебеням. – Два месяца назад. Когда я вызванивал тебя из Берлина, а ты торчал в каком-то притоне. Ты сам мне сказал: «Джун-а, я попробую быть человеком». Я запомнил эти слова. Дословно. Дословно, сука. — Я помню, – Чивон медленно сцепил пальцы в замок, встречаясь с ним взглядом. Голос упал до шепота – осталась только голая, уродливая, пиздец какая тошнотворная правда. – И я попробую. Честно. Начну завтра с утра, на первой же репетиции. — А почему не прямо сейчас, блядь?! — Потому что сейчас эти твои святые хёны и макнэ меня уже ненавидят, – Чивон криво усмехнулся, и в этой ухмылке сквозила полынная горечь – вкус того самого дерьма, которое он тоннами жрал всю свою жизнь. – Смысл теперь притворяться хорошим, Джун? Лучше сразу вывалить им на головы, какой я ублюдок, чем заставить очароваться, а потом разочаровать. Со мной всегда так делали. Отец вбил мне это под корку с самого детства: я дефектный, я не оправдал его ожиданий. Я – ошибка, которую он терпит только из-за фамилии. А те респектабельные семьи, в которые он сплавлял меня на лето, чтобы просто отдохнуть от моего присутствия, возвращали меня через две недели. Всегда с одной формулировкой: «Невозможный, испорченный ребёнок».       Чивон замолчал, на секунду уставившись в пол. Когда он снова поднял глаза, в их черной, антрацитовой глубине было что-то настолько обнаженное, что Намджун невольно напрягся. — Моя мать умерла, когда мне было пять. Я её почти не помню. Но я пиздец как четко помню, что отец сказал мне прямо на похоронах: «Это ты виноват, ты её доконал». И я, сука, верил в это лет до пятнадцати. Пока не допёр, что он просто искал козла отпущения. Он всегда его искал. Его конгломерат, акции, власть – это всё, что для него существует. А я – просто раздражающий, сука, фактор. Поэтому я играю на опережение, Джун. Я честен. Сразу вываливаю на людей всё своё дерьмо – чтобы потом ни для кого не было сюрпризов. Он замолчал, шумно глотнув сухой воздух. И тихо, почти беззвучно добавил: — Только ты один, Джун, не развернулся и не ушёл тогда. Только ты остался. И я до сих пор, блядь, не понимаю, нахуя тебе это было надо.       В комнате повисла такая тяжелая тишина, что стало слышно, как за панорамным окном капли осеннего ливня бьют по стеклу. Намджун смотрел на него – и в его глазах медленно гасла ярость, уступая место глухой, давящей боли. Боль такой плотности заставила Чивона внутренне сжаться. Ему захотелось провалиться сквозь этот идеальный ламинат на несколько этажей вниз. — Ты не можешь знать, разочаруют они тебя или нет, если ты даже не даёшь им ебаного шанса! – Намджун сорвался на крик. Для его обычно сдержанного, интеллигентного характера это был оглушительный, яростный взрыв. Чивон не слышал, чтобы лидер BTS так орал, уже очень много лет. – Ты заходишь в мой дом, топчешь ковер, хамишь Чонгуку, доводишь Чимина до белой горячки – и прикрываешь это своей честностью?! Хватит строить из себя жертву, Чивон! Да, твой отец ублюдок. Да, мир обошелся с тобой как с куском дерьма. Но эти парни – не твой отец! И они, сука, не заслужили твоего говна!       Чивон резко поднялся с кровати. За счёт идеальной танцорской осанки он казался крупнее и выше Намджуна, но прямо сейчас, в полумраке этой комнаты, заваленной книгами по искусству, блокнотами и студийной аппаратурой, Чивон чувствовал себя ничтожным карликом. Грязной соплёй, размазанной по сеульскому асфальту. Он сглотнул – горло пересохло, слова застревали в груди, но он вытолкнул их наружу: — Джун, — выдавил он, и голос окончательно сел, превратившись в надорванный, сиплый хрип, который он никогда бы не позволил себе при посторонних. —Он бил меня ремнём, запирал в четырех стенах, морил голодом за каждую провинность. А когда я попытался сбежать в первый раз – нашёл через три дня и избил так, что сломал руку. В трёх местах. Ту самую левую руку, Джун, которая сейчас вся в чернилах. Я забил её блэкворком к ебеням, чтобы просто перестать видеть эти шрамы! Чтобы забыть, как он стоял надо мной и орал, что я ничтожество, которое сдохнет под забором.       Намджун замолчал. В комнате мгновенно повисла такая плотная, удушающая тишина, что Чивону показалось, будто он физически слышит, как у него в грудной клетке с сухим хрустом ломаются остатки рёбер. — Так что давай без твоих лекций, Джун, – Чивон криво оскалился, тяжело дыша. – Что хуем не доебал – яичками не дошлепаешь. Раз уж я зашёл сюда как мудак, обратно дороги нет. Твои парни меня ненавидят. Чонгук готов мне челюсть сломать, Хосок презирает, а Чимин… – он на секунду запнулся, и в горле встал колом ледяной ком. – Чимин вообще видеть меня не хочет. Смысл теперь притворяться святошей? Поздно метаться, блядь.       Чивон перевёл дыхание – рвано, тяжело, как после долгой гонки на байке. Он отвернулся от лидера, уставившись куда-то в угол, в стык стен, где не было чужих глаз. Туда, где можно было не держать удар. — Эти твои пацаны за стеной, – он едва заметно кивнул в сторону закрытой двери, за которой, он точно знал, никто не подслушивал – научился улавливать чужое дыхание сквозь древесину ещё в детстве, когда в доме отца каждая минута тишины могла обернуться опасностью. – Они ведь хорошие. Я, сука, вижу это. У них глаза чистые, пиздец какие непуганые. Чимин смотрит на меня так, будто я на его глазах хладнокровно пристрелил кого-то родного, и в его взгляде нет трусости – там голая ненависть. И я её заслужил, Джун. Ты знаешь, что я её заслужил.       Чивон сглотнул, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. — Я не хочу вываливать тебе, что именно произошло, между нами, в Париже, потому что ты и так всё понял. Я тогда был слишком молод и слишком туп. Не догнал, что Чимин – не игрушка, которую можно поюзать и выкинуть. Что он – настоящий. А я сломал его. Я тогда даже не понял, что этот парень любит меня. А когда допёр – уже было поздно. Я просто сбежал. Как трус. Как я всегда, сука, сбегаю, когда что-то в этой жизни становится слишком реальным.       Он замолчал. В груди всё горело, в горле пересохло, а в голове гудело так, будто он только что на полной скорости вылетел с байка и приложился шлемом об асфальт.       Намджун молча шагнул вперед. Слишком близко для простых друзей. Чивон уловил запах его геля для душа – свежий, чистый, контрастирующий с дорожной грязью и этим тяжелым моментом. Лидер остановился вплотную, так, что Чивон мог рассмотреть каждую тень под его глазами, каждую морщинку усталости на бледном лице. И он не отшатнулся. Не смог. Или просто не захотел.       Намджун без предупреждения опустил свои крупные, тяжелые ладони Чивону на плечи. Мокрая кожа куртки под его пальцами казалась ледяной, но забитое плотной тушью тело хореографа под ней было горячим, живым и едва ощутимо, мелко дрожало. Чивон не выдернулся. Не оскалился. Он просто замер, глубоко впитывая это редкое, спасительное прикосновение. — Ты самый талантливый человек из всех, кого я когда-либо встречал в этой индустрии, Чивон-а, – тихо, но чертовски веско произнес Намджун, глядя ему прямо в зрачки. — И одновременно с этим – самый тупой дебил на планете. Потому что ты в упор не видишь, что тебя здесь готовы принять. Тебя просто боятся, сука. Боятся подойти ближе, потому что ты с порога ведёшь себя как грёбаный дикий ёж с бензопилой наперевес.       Чивон резко рассмеялся – коротко, лающе, почти истерично. Так смеются люди, которые балансируют на грани ментального срыва уже двадцать лет подряд, но всё ещё не рухнули в бездну только потому, что внутри скопилось слишком много ядовитой гордости. Гордость – единственное, что у него осталось, когда всё остальное отобрали к хуям. — Готовы принять? Джун, не неси хуйни, – Чивон дернул подбородком, криво оскалившись. – Мир устроен намного проще. Люди видят во мне ублюдка, потому что я и есть ублюдок. И менять это дерьмо уже поздно. — Не поздно, – твёрдо, с нажимом отрезал Намджун.       Он сильнее сжал его плечи, заставляя Чивона заземлиться, физически почувствовать чужую опору. — Я здесь, Чивон-а. Я рядом. И я тебя не брошу, даже если ты решишь поочередно обложить матами каждого продюсера в этом гребаном Сеуле. Контракт подписан, ты остаешься. И ты справишься с этим. Ради меня, слышишь?       Чивон прикрыл глаза, шумно выдыхая сквозь зубы. На одну короткую, ворованную секунду он позволил себе просто замереть, впитывая тяжелое, спасительное тепло чужих ладоней. Позволил своему бешеному, измотанному телу обмякнуть под этим напором. Баррикады рухнули, оставив после себя лишь изматывающую усталость, которую он так долго прятал от всего мира.       А затем он резко отстранился. Рваным жестом зачесал назад мокрые черные волосы – челка снова упала на глаза, но Чивон просто досадливо сдул её, не заморачиваясь. Поправил плотный ворот куртки, из-под которого хищно выползала чернильная вязь татуировки, и в долю секунды щелкнул внутренним тумблером. Назад, в режим «Ким Чивон, которого знают все». Тот самый блядский режим тотального «иди нахуй». — Ладно, – выплюнул он, и в его голос мгновенно вернулась прежняя низкая, хриплая текстура, опасная, как глухой рык цепного пса перед броском. – Завтра подъем в пять утра, блядь. Тренировочный зал найду сам. И сразу передай им, чтобы не падали в обморок, когда я начну выжимать из них все соки на паркете. Я не кусаюсь. — А что ты делаешь, Чивон-а? – тихо спросил Намджун. В его тоне не было вопроса – только необходимость услышать это вслух. Чтобы Чивон сам произнес то, что уже решил.       Чивон оскалился. В этот раз улыбка вышла почти настоящей. Горькой, ломаной, но человеческой – той, которую он прятал под броней столько лет, что сам забыл, как она выглядит. — Всё, что потребуется, Джун. Всё, сука, до единого, чтобы выжать из них абсолютный максимум. Даже если в процессе они меня возненавидят до судорог. Мне глубоко насрать. Я здесь не для того, чтобы быть милым мальчиком. Я здесь для того, чтобы сделать их хореографию такой, от которой у всего мира челюсть с корнем вырвет.       Он развернулся к выходу, но у самого косяка замер. Не оборачиваясь, бросил через плечо – тихо, почти неслышно: — И спасибо, Джун. За то, что не ушел тогда. За то, что остался рядом, даже когда я вел себя как конченое дерьмо. Ты один такой, блядь. И я это помню.       Дверь за ним закрылась, оставив Намджуна одного в полумраке, залитом неоновым светом сеульской ночи.       Когда Чивон резко толкнул дверь и вышел в общий коридор, там уже никого не было.       Он молча забрал свою грязную сумку из гостиной, стремительно дошел до гостевой ванной, заперся изнутри на три оборота замка и врубил ледяную воду на полную мощность. Шум бьющих о фарфор струй мгновенно заполнил помещение – хорошая маскировка, надежная, как стены отцовского особняка, за которыми он прятался в детстве. Чивону было жизненно необходимо, чтобы никто в этом элитном склепе не слышал, как тяжело и рвано он дышит. Как его пальцы до судороги и побелевших костяшек сжимают края раковины, удерживая тело от того, чтобы с размаху не разбить зеркало вдребезги кулаком. Он стоял так целую минуту – просто дышал, просто не давал себе развалиться на куски.       Потом поднял голову и посмотрел на свое отражение сквозь мелкую водяную пыль.       Красивое, породистое лицо. Тяжелые веки – усталость, которую не скрыть никаким тональником. Плотная чернильная графика, нагло выползающая из-под ворота мокрой рубашки прямо на шею, – агрессивные черные линии, стягивающие горло, словно рабский ошейник, который он сам себе выбрал. И глаза – антрацитовые, бездонные, на самом дне которых плавало что-то настолько жуткое и уродливое, что Ким Чивон поклялся никогда не показывать ни одному живому существу на этой планете. Только не эту пустоту, которая выедала его изнутри все двадцать лет.       Никому, кроме Ким Намджуна. Потому что лидер был тем единственным человеком в мире, кто видел его позорно плачущим, разбитым в щепки, и до сих пор не использовал эту уязвимость как оружие. Единственный, кому Чивон верил безоговорочно. Единственный во всей вселенной, за кого он, не задумываясь, убил бы голыми руками и пошел на пожизненное, даже не моргнув глазом.       Он уставился на свое отражение – и отдал себе жесткий, не терпящий возражений приказ: — Шесть месяцев. Главное – не влюбись, не привяжись к ним и не сломайся сам. Сделай свою гребаную работу, выжми из этих айдолов все соки и вали нахуй обратно в Европу. Понял, блядь? Без сантиментов.       Чивон с силой крутанул вентиль смесителя и плеснул в лицо пригоршню ледяной воды. Кожу обожгло холодом – резко, отрезвляюще, как пощечина. Он обожал именно такую воду. Она мгновенно возвращала фокус и напоминала, что он всё ещё жив, что чернильная тьма всё ещё циркулирует по венам. Холод смывал последние следы уязвимости – те самые, которые он минуту назад опрометчиво раскрыл Намджуну.       Чивон выпрямился. Вытер лицо тыльной стороной ладони – грубо, по-уличному. Из зеркала на него снова смотрел привычный Ким Чивон. Конченый мудак с репутацией бессердечной твари и прищуром снайпера.       Он щелкнул замком, толкнул дверь и вышел в коридор – уже спокойный, собранный, готовый к войне.       А в это время в погрузившейся в полумрак спальне парни сидели в гнетущей тишине. Чимин, поджав под себя ноги, судорожно прижимал к груди подушку. Пальцы побелели на мягкой ткани, будто он пытался задушить ее, чтобы унять внутреннюю дрожь. Из окон падал тусклый неоновый свет Сеула, отражаясь в его растерянных, повлажневших глазах. — У него взгляд… – Чимин обессилено уткнулся лбом в подушку, едва слышно шепча макнэ. Его плечи мелко трясло, а голос душили слезы. – Как у бродячей псины, которую всю жизнь методично забивали ногами. Он ведь сломанный, Гук-а. Но я его ненавижу. Я, блядь, всем сердцем ненавижу его за то, что он сделал. За то, что просто исчез. За то, что я, как последний идиот, ждал его целый месяц. Сидел в Париже, в той гребаной квартире, которую мы снимали, и караулил дверь, думая, что он вот-вот вернется. А он не вернулся. И даже слова не написал.       Чимин замолчал, с трудом сглатывая вставший в горле ком. В его глазах блеснули слёзы – злые, горькие, которые он отчаянно пытался сдержать. — Я ненавижу его. Я должен его ненавидеть. Но, блядь... я не могу смотреть на него и не видеть, что внутри него всё сгорело. Абсолютно всё. И это меня убивает.       Чонгук не ответил. Сидя на краю кровати, он гипнотизировал закрытую дверь — будто пытался прожечь древесину насквозь и увидеть, что происходит в комнате Намджуна. В его широкой ладони был зажат матовый смартфон. На ярко светящемся экране застыл профессиональный снимок Ким Чивона с какого-то престижного гала-концерта в Париже. Чонгук маниакально гуглил его имя последние полчаса, жадно вчитываясь в заголовки европейской прессы: «Ким Чивон – гений современной хореографии и невыносимый тиран», «Почему его ненавидят за кулисами и обожают на сцене», «Громкий скандал во Франции: Чивон оскорбил топ-продюсера в прямом эфире и лишился контракта на миллион евро». Ким Чивон. Двадцать пять лет. Сын председателя конгломерата Kim Heavy Industries, полностью разорвавший все связи с влиятельной семьёй. Гений. Конченый мудак. Красив, сука, как смертный грех.       Чонгук с глухим щелчком заблокировал экран и швырнул телефон на покрывало – гаджет отскочил и улетел на пол, но макнэ даже не обернулся. Собственное сердце колотилось где-то в районе горла, разгоняя по жилам злой, темный адреналин. Он ненавидел этого типа. Ненавидел за то, как тот вошёл, как посмотрел, как издевательски назвал его «малышом». Но больше всего – за то, что Чивон был прав. В этой пищевой цепочке Чонгук действительно оставался младшим, который пока ничего не мог противопоставить этой стальной уличной уверенности. — Я уже его ненавижу, – низко процедил макнэ.       Сокджин, стоявший у входа в ванную макнэ и опершись плечом о косяк, тихо пробормотал себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь: — Ну-ну. Посмотрим, хёны и донсэны, как долго эта наша хваленая ненависть продлится.       Никто из парней даже не попытался улыбнуться. Шутить не хотелось от слова «совсем». Привычная театральность Джина сейчас звучала не иронично, а пугающе горько.       Тэхён, молча сидевший на полу у стены, обменялся тяжелым, многозначительным взглядом с Мин Юнги. Рэпер лишь едва заметно качнул головой – «не сейчас, остыньте». И абсолютно каждый в этой душной спальне прекрасно понимал: первый раунд в их общем доме безоговорочно остался за этим пришлым ебанатом Ким Чивоном. За этим высокомерным тираном с забитой чернилами рукой и вековым пиздецом в антрацитовых глазах.       Тэхён провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть увиденное, и тихо, почти беззвучно выдохнул: — Аищ... чувствую, это будет долгая ночь.       Но этот раунд в прихожей был всего лишь разведкой боя. Настоящая, кровавая война на выживание должна была начаться в тренировочном зале ровно через шесть часов. И никто из них, блядь, не собирался спать.       Дверь спальни тихо приоткрылась, и внутрь зашёл Хосок, плотно прикрыв за собой створку. В комнате макнэ воздух всё ещё вибрировал. Было ощущение, что сам факт появления Ким Чивона оставил на их идеальной жизни невидимые царапины. Как от когтей дикого зверя, которого запустили в дом, но забыли посадить на цепь.       Хосок устало опустился на край кресла и провел рукой по лицу. — Ну и тип, – выдохнул он, глядя на парней. – Надеюсь, завтра утром на репетиции он хотя бы на ногах будет стоять без лишнего шума и понтов. — Не надейся, – ровно, без эмоций отозвался Юнги. Рэпер прислонился спиной к косяку и скрестил руки на груди. Его голос звучал сухо, но внутри звенела сталь. – Такие, как он, никогда не затихают. Они приходят, ломают всё к ебеням, а потом уходят, оставляя за собой пепел. Намджун притащил в дом ураган. — Да ну тебя, Юнги, не нагнетай, – Тэхён попытался вымучить улыбку, но она вышла такой же натянутой, как струна перед взрывом. – Может, он реально просто озверел с дороги? Вдруг завтра на паркете он будет другим? — Тэхён-а, – Сокджин, стоявший у косяка, произнёс это тихо, и в его тоне послышалась та самая жесткая, старшая усталость. – Парень зашёл в чужой дом, развёл грязь на ковре за шесть тысяч долларов, сожрал чужую еду, обозвал Чонгука «малышом» и послал всех нахуй в течение первых пяти минут. Ты действительно думаешь, что завтра он внезапно станет паинькой?       Тэхён не нашёл, что ответить. Он лишь молча покачал головой и устало откинулся на спинку кровати Чонгука, уставившись в одну точку.       Тишина в спальне становилась всё более плотной и тягучей. Каждый думал о своем: о том, какой ад устроит этот тип на утренней репетиции, и как им вообще работать с человеком, который ворвался в их отлаженный, идеальный мир и с ходу выбил из-под ног почву.       И только один человек в этой комнате не просто думал. Чимин горел. — Чимин-и, — тихо позвал Тэхён, подавшись вперёд. — Ты как? Мы можем поговорить, если хочешь.       Чимин медленно поднял голову.       И все, кто находился в спальне, внутренне содрогнулись.       В его глазах больше не осталось ни боли, ни слёз, ни той дрожащей уязвимости, которую он мимолётом выдал в гостиной. Там застыла ледяная, чистая, как хирургический скальпель, ненависть. Извращенная, выстраданная годами злость, которая не кричит и не рвёт на себе волосы. Которая умеет терпеть, выжидать и бить точно в цель – безжалостно, холодно, на поражение. — Поговорить? – переспросил Чимин. Его голос звучал ровно. Слишком ровно. – О чём, Тэхён-а? О том, что я только что увидел человека, который разбил меня на куски пять лет назад, а он даже не посмотрел в мою сторону? Даже не удосужился выдавить гребаное «извини»? Он просто вошёл и повёл себя так, будто я – пустое место. — Он не знал, что ты здесь, – неуверенно проговорил Чонгук. – Намджун-хён наверняка не говорил ему... — Конечно, не сказал, – Чимин отрывисто, зло усмехнулся. В этой сухой усмешке не было ни капли веселья. Только полярный лед. – Потому что если бы этот ублюдок знал, что я в Сеуле, он бы хрен сюда приехал. И вот это меня бесит сильнее всего. Чивон просто сбежал бы. Снова.       Чимин медленно поднялся с кровати. Телефон выскользнул из его пальцев и со звоном упал на ламинат, но он даже не обернулся. Встал прямо.       — Он вообще не изменился, – произнес Чимин, глядя в пустоту перед собой. – Посмотри на него. Та же куртка, тот же прокуренный голос, то же блядское, непрошибаемое высокомерие. Время таких не меняет, Гук-а. Они как тараканы – выживают в любом дерьме, оставаясь прежними. Только в прошлый раз я был конченым дебилом. Позволял себе думать, будто за этим фасадом прячется человек, которого можно спасти.       Он горько, беззвучно рассмеялся – жутко, одними губами. — Каким же я был идиотом. Думал, что вытащу его со дна. А его не нужно спасать, понимаешь? Ему просто жизненно необходимо, чтобы все вокруг страдали так же, как он сам. Он не умеет иначе. И я, блядь, не собираюсь снова быть его личной жертвой. — Чимин-и… – тихо начал Джин, сделав шаг вперед, но Чимин остановил старшего хёна одним коротким, рубящим жестом. — Нет, хён. Не надо. Не говори мне, что время лечит. Время ни хера не лечит, когда тебя кидают в чужой стране с билетами в кармане и жалкой надеждой, что ты был нужен. Когда ты целый месяц безвылазно сидишь, блядь, в съемной парижской квартире и караулишь дверь как преданная собака, думая: «Он вернется, он просто испугался, я пойму его». А он не возвращается. Словно я был просто грязью под его подошвой.       Чимин на секунду замолчал, медленно и глубоко втягивая ноздрями воздух, будто закачивал в легкие жидкий азот, чтобы сдержать детонацию внутри себя. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни слезинки, ни тени прошлой слабости – только ровная, ядовитая злость. — Теперь-то я всё понимаю, – его голос упал еще ниже. – Я был для него обычным развлечением на один сезон. Очередная послушная игрушка, которая глупо влюбилась, пока он ловил свой кайф. Ему нужен был не я. Ему хотелось, чтобы кто-то смотрел на него преданными глазами и не задавал вопросов. А я лез в душу. Спрашивал: «Что с тобой? Почему ты такой поломанный?» …       Чимин жестко перевел взгляд на Хосока, стоявшего у стены. — Так что не просите меня быть с ним вежливым. Не надо умолять о профессионализме. Я буду пахать на репетициях до кровавого пота, потому что я – часть этой группы. Бантан важнее моего личного дерьма. Но я не буду улыбаться этому мудаку. Не буду здороваться. Я даже смотреть в его сторону не стану без крайней необходимости. Он для меня – пустое место. Мусор, который скоро вынесут. — А если он сам заговорит? – негромко подал голос Хосок, и его баритон слегка дрогнул от висящего в комнате напряжения. – Если начнет лезть с какими-то объяснениями?.. — Что? – перебил Чимин, и в его тоне впервые за весь вечер проскользнула острая, колючая ирония. – Попытается оправдаться? Хоби-хён, я ждал этой встречи пять долбаных лет. Пять лет я прокручивал в голове тысячи вариантов того, что он мне скажет, когда мы столкнемся лицом к лицу. И знаешь, что я понял сегодня в гостиной? Мне это больше нахуй не нужно.       Чимин обвел парней тяжелым, выжигающим взглядом. — Мне не нужны его извинения. Мне плевать, почему он сбежал, что у него случилось и какая у него была жизнь. Потому что пять лет назад он даже не удосужился выдавить гребаное «прости». Он просто испарился. А теперь пришел сюда и наступил на мое сердце еще раз, даже не заметив этого. Нет. Спасибо. С меня хватит. Я хочу, чтобы он исчез. Хочу научиться ничего не чувствовать рядом с ним. И я научусь. У меня есть полгода, чтобы вытравить этого ублюдка из души окончательно.       Он чеканил каждое слово, и это не было секундной истерикой. Это была констатация факта. Холодная данность. — Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он заставил меня поверить, будто я могу быть кому-то нужен. Ненавижу за то, что показал, каково это – быть счастливым, а потом цинично отобрал всё назад. За то, что я до сих пор вижу его лицо, стоит мне закрыть глаза. За то, что я, сука, наизусть помню его руки, его голос, его смех. И за то, что он не изменился ни на грамм.       Голос Чимина упал до едва различимого, опасного шепота: — Он сломал меня в Париже. Теперь вернулся, чтобы добить. Но я не дам ему этого удовольствия. Он ничего от меня не получит – ни эмоций, ни малейшей реакции. Для меня он мертв. Он окончательно сдох в тот день, когда я перестал ждать его у двери.       Чимин резко наклонился, перехватил с пола телефон и стремительно вышел из спальни Чонгука, хлопнув дверью. Его шаги быстро стихли в коридоре.       А на плечи оставшихся в комнате парней навалилась тяжелая, давящая тишина.       Чонгук заметно побледнел. — Чимин-хён... — Не трогай его сейчас, Гук, – мягко, но твёрдо остановил его Джин. – Ему сейчас нужно не твоё сочувствие. Ему нужно, чтобы мы просто были щитом и не лезли в душу. Дай ему ночь. А завтра... завтра посмотрим.       Джин замолчал, глядя на закрытую дверь спальни. В его глазах мелькнула ломаная смесь усталости и глубокого понимания. Он был старшим. Он видел слишком много дерьма в этой индустрии и знал, что подобные раны не затягиваются ни за пять лет, ни за десять. Люди, которые носят в себе такую выжженную ненависть, всегда балансируют на грани. Если не дать им выдохнуть, они либо взорвутся к ебеням, либо сделают что-то, чего уже никогда не исправить. — И всё же, – тихо произнёс Тэхён, закинув голову и глядя в потолок, – я хочу знать, что именно произошло между ними в Париже. Чивон выглядит так, будто тоже ничего не забыл. И это, блядь, тревожит меня сильнее всего. Он не смотрел на Чимина не из-за презрения, а потому что просто не мог. Я видел, как он дёрнулся, стоило Чимину выйти в коридор. Он боится его. — Или себя рядом с ним, – глухо добавил Хосок.       В спальне снова повисла мертвая тишина. Каждый думал о своём. О завтрашней репетиции, на которой придется пахать под началом человека, у которого под кожей вместо крови – чернильная тьма и многолетняя ненависть ко всему живому. О Чимине, который забаррикадировался в своей комнате и уже точно не выйдет до утра. И о том, что у них впереди есть ровно полгода на то, чтобы либо научиться сосуществовать, либо окончательно уничтожить друг друга. — Аищ, – тихо выдохнул Тэхён. – Я пиздец как хочу спать. Но знаю, что хрен усну. — В этом ты не один, – отозвался Юнги, отлепляясь от стены и направляясь к выходу.       Его шаги глухим эхом разнеслись по коридору. Остальные сидели неподвижно, будто боялись, что любое лишнее движение разбудит ту самую бурю, которая только что пронеслась через их дом, оставив после себя лишь холодный, липкий страх.       Никто не хотел признавать этого вслух, но абсолютно каждый в этой комнате чувствовал: это было только начало.