Da(rk)nce

      2 глава. Танцуй или сдохни.       Чивон ввалился в тренировочный зал агентства в 5:17 утра. На целых сорок три минуты раньше условленного времени. Не потому, что этот ублюдок внезапно зауважал чужой распорядок. Хуй там. Для Ким Чивона фанатичная педантичность была личным манифестом. Он хотел своими глазами увидеть, кто из этих айдолов припрётся на тренировку раньше положенного. Хотел с порога вычислить, кому в этой группе по-настоящему не насрать на танец, а кто просто отбывает номер ради чеков из банка.       Зал находился в изолированном крыле здания — отдельное пространство с панорамными окнами, выходящими на внутренний двор. Чивон нашёл его сам, без провожатых – не нуждался в няньках.       В огромном зеркальном помещении царили мёртвая тишина и полумрак. Пахло въевшимся в напольное покрытие дорогим сценическим пластиком, свежим лаком и едва уловимым, горьковатым шлейфом разогретой вентиляционной системы. И привычным, выстраданным запахом, который Чивон вдыхал с пятнадцати лет, когда первый раз сбежал из отцовского особняка и заживо хоронил себя в подвальных студиях Сеула, а позже довёл до абсолютного культа в танцевальных классах Парижа, Нью-Йорка и Берлина. Запах пота, крови и тотальной дисциплины.       Он резко ударил ладонью по выключателям, заливая зал хирургически белым, бьющим по глазам неоном. Небрежным движением швырнул сумку в угол, вытащил колонку JBL и синхронизировал её со смартфоном. Стянул через голову тяжёлую чёрную толстовку, оставшись в одной обтягивающей майке-алкоголичке. Натянутая на сухих, прокачанных мышцах ткань выгодно очерчивала его анатомию — литые плечи, широкую грудь и жесткие кубики пресса.       Под беспощадным светом ламп плотный блэкворк на его левой стороне словно ожил. Чернильный дракон хищно извивался при каждом микродвижении, уползая хвостом под трикотажную ткань.       Смотрелось это пиздец как грязно, дерзко и сексуально.       Чивон разминался следующие двадцать минут. В абсолютном молчании. Жёстко, безжалостно к собственному телу. Каждое движение было выверено с точностью до миллиметра и доведено до автоматизма годами адского труда: резкие ронды, глубокие плие, агрессивная растяжка, от одного вида которой у обычных людей свело бы зубы, а связки лопнули бы к ебеням. Он работал над мобильностью суставов, над эластичностью мышц, над безупречным контролем центра тяжести и дыханием. Чивон прекрасно помнил, что этим парням придется петь вживую, и собирался лично показать им, как правильно дышать через движение.       Он не издал ни единого стона. Чивон, сука, никогда не ныл. Он просто механически делал свою работу, пока сухие мышцы не начало заливать приятным, обжигающим свинцовым огнём.       Ровно в 6:00 тяжёлая дверь зала с тихим щелчком открылась.       Первым на пороге показался Чон Хосок. Глаза у главного танцора BTS были воспалёнными и красными от недосыпа, в ладони зажата неизменная картонная чашка с обжигающим американо, на ногах — идеально чистые, белоснежные кроссовки. Чивон мазнул по нему сканирующим взглядом и мгновенно всё считал. Этот человек херачит ночами напролёт. Он буквально дышит и живёт сценой, выжигая собственную душу на паркете. С Чон Хосоком Чивону будет сложнее всего. Потому что этому профессионалу не нужен был сопливый наставник. Ему, блядь, нужен был хладнокровный палач, который без лишних прелюдий ткнёт его носом в ошибки и прямо в глаза скажет: «Это полное говно, хён. Переделывай заново, пока не сдохнешь».       Хосок прошёл вглубь зала, и Чивон физически почувствовал на себе его взгляд. Не злой, не испуганный — оценивающий. Профессиональный. Но в этом прищуре мелькнуло кое-что ещё, что Чивон привык считывать в людях, когда они впервые видели его без куртки, без чёлки и без всего того дерьма, которое скрывало тело. Хосок заметил. Он не подал вида, но Чивон знал этот микровзгляд: «Он красив, сука». И от этого становилось только хуже. Потому что ненавидеть человека намного легче, когда он уродлив. А этот ублюдок был пиздец как хорош собой, и это бесило. — А ты рано, — негромко произнёс Хосок. В его голосе не осталось ни капли вчерашнего шока. Только глухая, свинцовая усталость и какое-то чисто мужское, упрямое нежелание прогибаться под пришлого. — А ты вовремя, — лениво отрезал Чивон, даже не соизволив повернуться к нему лицом. Он сидел на паркете, закинув одну ногу на высокий блок для растяжки — безупречный, глубокий отрицательный шпагат, от одного вида которого обычный человек сломал бы себе таз, прикрыв глаза, и дышал настолько ровно, словно его тело вообще не знало, что такое физическое истощение. — Можешь считать это комплиментом, Чон Хосок. Больше ты от меня такой хуйни не услышишь.       Вслед за главным танцором в зал один за другим вползли остальные. Чонгук выглядел взлохмаченным и злым до усрачки. Отросшие волосы были небрежно завязаны в пучок на затылке. По его лицу было сразу видно: макнэ не спал ни хера, потому что всю ночь маниакально крутил в голове мысли о том, как сильно он презирает нового хореографа.       Чимин казался сонным и обманчиво мягким, буквально утопая в огромной оверсайз-толстовке, но его взгляд уже успел превратиться в два наточенных лезвия. Стоило Паку переступить порог студии, как он жестко сжал челюсти и упрямо вскинул подбородок. Пак Чимин был не просто красивым айдолом — он оставался бойцом, который не умел сдаваться. И который ненавидел Ким Чивона всеми фибрами своей выжженной души.       Входя, Чимин замер на пороге ровно на одну секунду дольше, чем следовало. Его глаза невольно скользнули по распущенным черным волосам Чивона, по открытой шее с чернильным драконом, по широким плечам и линии спины, уходящей в узкую талию. Чимин быстро отвернулся, делая вид, что поправляет длинный рукав толстовки, но скулы предательски порозовели. «Блядь, — мысленно выругался он. — Ну почему этот ублюдок выглядит так, что от него невозможно отвести взгляд?». Он ненавидел себя за то, что заметил. И страстно ненавидел Чивона за то, что тот вынудил его это заметить.       Тэхён вошёл следом — слегка несуразный, чертовски эффектный, с надетыми беспроводными наушниками и выражением лица в стиле: «Я притащил сюда свою задницу исключительно потому, что Намджун-хён так сказал». Его глубокие глаза расширились на долю секунды — он увидел перед собой не просто хореографа, а произведение искусства, которое дышало, двигалось и смотрело на него в ответ. Тэхён всегда фанатично ценил эстетику. А Чивон был абсолютно, безупречно красив. Как безумный хищник, как чёрное солнце, выжигающее всё вокруг своей тьмой. «Он нечеловечески красивый, — подумал Тэхён, и эта мысль никак не укладывалась в его голове. — И от этого становится ещё страшнее».       Мин Юнги шёл следом, неторопливо поправляя плотный эластичный бинт на запястье. Его лицо не выражало ровно нихуя — абсолютный эмоциональный ноль, и именно эта ледяная выдержка сурового рэпера пугала сильнее всего. Юнги тоже всё считал, но не подал и виду. Его физиономия осталась бесстрастной, как каменная маска. Он лишь затянул фиксатор на руке чуть сильнее, отгоняя лишние мысли.       Ким Сокджин замыкал основную шеренгу — спокойный, как удав, с личным спортивным термосом и полотенцем на широком плече. Старший хён был готов к любым физическим страданиям и не собирался давать слабину перед молодым выскочкой. Джин единственный из всех едва заметно улыбнулся — тонко, самыми уголками губ. Он был старше, видел сотни красивых людей за свою карьеру, и его было не так просто впечатлить. Но Чивон заставил его присмотреться. И эта улыбка не была восхищением — она была трезвым пониманием масштаба грядущей катастрофы.       Намджун вошёл в зал самым последним. Он коротко, едва заметно мазнул взглядом по другу и кивнул. Чивон ответил точно таким же скупым, ломаным движением подбородка. Никаких сопливых «доброе утро» или дежурных приветствий. Между ними двумя существовал свой собственный, изолированный язык жестов и микромимики, который остальные мемберы не понимали и вряд ли когда-то смогли бы расшифровать.       Чивон медленно, с кошачьей грацией поднялся с паркета. Мемберы выстроились в неровную шеренгу, ожидая, когда наконец начнётся ад.Хореограф встретился взглядом с каждым из них — коротко, сканирующе. На Чимине он задержался на долю секунды меньше, чем на остальных.       И Чимин это заметил. И взбесился ещё сильнее.       «Даже смотреть на меня не хочет, — пронеслось в его голове, сокрушая остатки самообладания. — Как будто я — пустое место. Как будто меня вообще не существует в этом ебанном зале».       А затем, не разрывая зрительного контакта, Чивон рваным жестом зачесал пальцами влажные чёрные волосы назад, собрал их в небрежный пучок на самой макушке и туго затянул резинкой. Длинная челка тут же привычно выбилась и упала на лоб, прилипая к виску. Жёсткие скулы, острая линия челюсти, залитая чернилами шея — всё это теперь было полностью открыто. Чивон ненавидел собирать волосы. Но когда он работал, ничто лишнее не должно было отвлекать. Ни его самого, ни этих мальчиков.       Не спеша, заставляя парней подсознательно следить за каждым своим шагом, он подошёл к колонке JBL и выкрутил громкость на такой максимум, что огромные панорамные зеркала в зале ощутимо задрожали. Чонгук быстро переглянулся с Чимином, но тот лишь едва заметно повел плечом — ответа на вопрос, какой ад сейчас начнется, не было ни у кого.       Из динамиков рванул тяжёлый, грязный индустриальный техно-трек. Агрессивный, плотный бит с первой же секунды начал физически давить на грудную клетку, выбивая из лёгких остатки кислорода и полностью отрезая пути к отступлению. Хореограф дал треку прореветь пару секунд, вгоняя парней в ступор, а затем одним резким движением выкрутил звук почти в ноль, оставив лишь едва уловимую, пульсирующую басовую линию.       Развернувшись к группе лицом, он заговорил. В наступившей оглушительной тишине его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал убийственно спокойно. Чивону не нужно было кричать — он просто разговаривал так, что у всех присутствующих возникло инстинктивное желание заткнуться. — Прямо сейчас забудьте нахуй всё, чему вас до этого учили. Забудьте, что вы мировые звёзды, что у вас миллиарды лайков, а малолетки бьются в конвульсиях под окнами отелей. В этом зале вы — говно. Пустое место. Вы не танцоры. Вы — неповоротливые куски дерьма, которые просто научились синхронно переставлять ноги под фанеру. И в ближайшие полгода я лично заставлю вас охуеть от того, что такое настоящий танец.       Чимин шумно, обречённо вздохнул. Чонгук до белых пятен на коже сжал челюсти, буравя хореографа бешеным, обещающим скорую расправу взглядом. Тэхён чуть приподнял бровь — не испуганно, а скорее заинтересованно, оценивая масштабы наглости. Юнги остался бесстрастным, как гранитная статуя. Хосок чуть заметно качнул головой, давая негласную команду остальным: «Не ведитесь, просто делайте». — Покажите мне любую вашу базовую связку. Самую любимую, — Чивон оскалился. — Ту, от которой вы сами мокнете и писаетесь от восторга. И мне насрать, что вы еще холодные и не потянулись. Настоящий профи обязан выдать максимум, даже если его подняли среди ночи. Если вы не готовы пахать прямо сейчас, то к той хуйне, которую я для вас приготовил, вы не готовы в принципе. Время пошло. Начали.       Мемберы замешкались на секунду, переглядываясь. Напряжение в воздухе звенело так, что закладывало уши. Наконец Хосок перехватил инициативу, быстро подключил телефон к колонке, нашел их привычный, въевшийся в подкорку хит, и дал парням команду к началу. Чонгук подошёл ближе к Чимину, что-то быстро шепнул ему на ухо, и тот коротко кивнул — они собирались выдать абсолютный максимум, чтобы не дать этому выскочке ни единого повода для насмешек.       Чивон наблюдал за ними ровно сорок секунд. Руки глубоко в карманах спортивных штанов, лицо — застывшая маска из серого гранита. Его антрацитовые глаза с компьютерной точностью сканировали каждый сустав, каждую связку и каждое неверное микродвижение на паркете. От его прищура невозможно было спрятаться. Он видел абсолютно всё. Зажатое правое плечо Чонгука, теряющее баланс при резком развороте. Слишком мягкий, заваленный на внешнюю сторону стопы шаг Чимина, скрадывающий чёткость изоляции. Тэхёна, который катастрофически опаздывал на микроскопические полбита — для обычного зрителя незаметно, но для перфекционизма Чивона это был косяк размером с гребаный Эверест. Хосок делал всё технически идеально, но без нужного грува, без той грязной, животной энергетики, которая отличает живого танцора от вышколенного робота. Парни одновременно пытались петь, перекрывая музыку, — и от этого их дыхание сбивалось, а движения становились рваными.       И, наконец, Намджун.       Чивон перевёл на него взгляд — и его лицо на долю секунды потеряло прежнюю издевательскую жесткость. Намджун никогда не был прирожденным танцором, и Чивон знал это лучше, чем кто-либо во Вселенной. Джуну танец всегда давался через адскую, ломающую кости работу, через преодоление собственного крупного, массивного тела. Но то, как лидер херачил сейчас на паркете, заставило Чивона внутренне подобраться. Намджун не фальшивил. Он вкладывал в каждое движение столько внутренней, тяжелой силы, столько упрямого, блядь, авторитета, что это перекрывало любые технические огрехи. Джун танцевал как вожак, который тащит за собой стаю. Чивон считал этот посыл мгновенно — и это было единственное, что прямо сейчас удержало его от того, чтобы остановить музыку в ту же секунду и вкатать парней лицом в паркет. Из уважения к лидеру хореограф дал им дотанцевать до конца куплета.       И резко нажал кнопку на смартфоне. — СТОП! — рявкнул он.       Парни застыли в незаконченных позициях, тяжело, рвано дыша. Под безжалостным хирургическим неоном они выглядели как застигнутые врасплох уличные псы, на которых только что замахнулись тяжёлым поводком. Чонгук шумно выдохнул, зло утирая ладонью пот со лба, и раздражённо скосил глаза на Хосока. Тот лишь едва заметно развёл руками, давая понять: «Я без понятия, до чего этот ублюдок решил доебаться». — И что это за хуйня сейчас была? — Чивон медленно прошествовал в самый центр зала.       Его тяжёлые шаги глухим, зловещим эхом отдавались от зеркальных стен. Он остановился вплотную, в упор перед Чимином. Из-за разницы в росте Пак был вынужден смотреть на него снизу вверх, но в его глазах горел не страх — яростный, кусачий вызов. Чимин стоял, не отступая ни на миллиметр. Его прищур был похож на два лезвия, направленные прямо в татуированное горло хореографа.       Он страстно ненавидел этого человека. Ненавидел за то, как тот стоял, как дышал, как смотрел сверху вниз. Ненавидел за то, что Чивон всё ещё оставался безупречно, сука, красив. И больше всего на свете Чимин ненавидел себя — за то, что его собственное сердце, вопреки всякой логике и здравому смыслу, предательски пропустило удар, стоило Чивону сделать этот последний шаг наружу. — Ты вообще уверен, что сейчас танцуешь, Пак Чимин? Ты в этом, сука, искренне убеждён? — Чивон процедил это тихо, но его голос прошил тишину зала насквозь. — Потому что со стороны мне показалось, что ты просто неуклюже перебираешь ногами. Твоя правая опорная нога опаздывает на ноль-три секунды при каждом, блядь, переносе веса. Ты не изолируешь шаг, ты хромаешь, Чимин. Хромаешь, нахуй, в собственной коронной связке!       Хореограф сделал полшага вперед, сокращая дистанцию до критического минимума. — Это база. Самый элементарный уровень, детский сад. Перенос центра тяжести должен быть мгновенным, а у тебя он растянут на полтакта. Ты теряешь импульс, и весь рисунок рассыпается на глазах. Твоя ось разболтана, как у пьяного матроса. Ты работаешь только ногами, пока твой центр — твой таз и диафрагма — живут своей отдельной жизнью. Это не танец, это дешевая имитация. И это только то, что касается пластики. А теперь добавь сюда твой вокал — ты пытаешься вытянуть высокие ноты, зажимаешь грудную клетку и напрочь перестаешь дышать. Твое дыхание сбивается, ты заваливаешься на пятку и застываешь. Ты обязан научиться петь через движение, а не вопреки ему. Работать с опорой на сильные доли, а не на слабые. Понял меня?       Чимин мгновенно побелел, став бледнее гудящих над головой неоновых ламп. Его челюсть судорожно свело, ногти впились в собственные ладони, но он переборол себя и промолчал. Только прищур стал ещё острее, опаснее.       Внутри Пака всё кипело, выжигая внутренности ядовитой лавой. Он до умопомрачения хотел заорать этому человеку прямо в лицо. Хотел выплюнуть ему в наглую рожу: «Ты не имеешь права так со мной разговаривать!». Но Чимин сдержался. Он сжал зубы, потому что слишком хорошо знал: если сейчас сорвётся на личные разборки — Чивон победит. А он не подарит этому монстру ни единой победы.       Чивон резко развернулся на пятках и перевёл тяжёлый, удушающий взгляд на Чонгука. Тот стоял, скрестив руки на груди, с неприкрытым вызовом глядя на хореографа. Чимин едва заметно коснулся его локтя, будто предупреждая: «Не горячись, Гук-а, он только этого и ждет». — Теперь ты, — Чивон грубо ткнул забитым чернилами указательным пальцем в направлении макнэ. — Весь такой из себя брутальный. Качок, блять. Взглядом трахаешь объектив камеры на концертах — спору нет, круто, малолетки текут. А теперь вернёмся к суровой реальности: плечевой пояс у тебя деревянный, блядь. Ты двигаешься так, словно тебе в задницу по самый воротник забили железную арматуру. Расслабь верх, блядь. Ты на сцене должен выдавать животный грув, а не маршировать на военном параде в КНДР.       Хореограф издевательски хмыкнул, продолжая словесно размазывать парня по паркету: — Твои плечи — это продолжение корпуса, а не отдельные доски. Работай над изоляцией. Движение обязано идти от центра, от груди и диафрагмы, а не от локтей. И перестань судорожно зажимать воздух на сложных пассажах! Я слышу, как ты стопоришься, когда включается вокальная партия. Пытаешься петь, и твоя шея превращается в каменную глыбу. От этого страдает и пластика, и голос. Ты обязан дышать животом, а не грудью, понял? Твой тайминг летит к чертям, потому что ты задерживаешь кислород в лёгких. Если ты не дышишь — ты труп на паркете. Если ты не двигаешься — ты не поёшь. Всё связано, Чонгук. Всё идет через сучий контроль вдоха.       Чонгук ощутимо дернулся всем корпусом, его ноздри хищно, яростно раздулись. Он сделал резкий шаг вперёд, готовый с ходу огрызнуться и прописать ублюдку в челюсть, но Хосок жестко положил руку ему на плечо, осаживая. Макнэ до скрипа сжал зубы, сдерживая рвущийся наружу мат. — Да! Ты нихуя не умеешь контролировать свой центр! — Чивон сделал стремительный, пугающий выпад вперёд, сокращая дистанцию между ними до критического минимума.       Между их телами осталось меньше ладони. Из-под ворота майки Чивона волной шёл жар разгорячённой кожи и терпкий запах дорогого парфюма вперемешку со стойким шлейфом сигаретного дыма. Чивон курил крепкий ментоловый табак — этот холодный, металлический привкус врезался в память с первого вдоха. Его забитая блэкворком левая рука зависла в миллиметре от широкой груди Чонгука, едва не касаясь мокрого трикотажа. Чивон заглянул в самые зрачки парня, выплевывая слова прямо ему в губы: — Ты танцуешь как дешевый, блядь, робот, у которого в паху заклинило шестерёнки. Ты в составе BTS, твою мать. Ты обязан прыгать выше головы и быть лучшим среди лучших. А по факту ты пока — просто перекачанный кусок мяса со смазливым лицом. Твой грув отсутствует как класс. Ты не чувствуешь трек, ты его тупо отбываешь.       Хореограф обдал лицо макнэ горячим дыханием, продолжая ломать его спесь: — Движение должно идти изнутри, через центр тяжести, через таз, через расслабленный корпус. А у тебя всё зажато до состояния бетонной стены. Ты не даёшь своим рёбрам дышать, не позволяешь плечам жить. И если ты думаешь, что твой вокал вывезет тебя на сцене — нет, нихуя не вывезет. Зрители считывают пластику. И если твое тело врёт, если оно зажато и не живет в музыке — фанаты это просекут. Даже через экраны своих гребаных смартфонов.       Чонгук мертвой хваткой сцепил зубы, так что на скулах ходуном заходили желваки, а его глаза потемнели до состояния грозового неба. Он промолчал, но Чивон отчётливо зафиксировал, как парень едва сдерживается, чтобы не прописать ему встречный хук справа. Удар по профессиональному самолюбию попал точно в цель. Отлично. Это значило, что в этом звёздном мальчике ещё осталась уличная гордость, и из него можно выбить нужный результат. — Чон Хосок, — Чивон сделал ленивый шаг назад, разрывая дистанцию с Чонгуком, и перевёл фокус на лидера танцев, застывшего с абсолютно непроницаемым лицом. — Ты среди этой фан-зоны считаешься лучшим. Тебе я скажу прямо, без лишней сопливой прелюдии. Твоя техника — говно? Нет. Твоя академическая база — чистая, сука, конфетка. Вылизана до блеска. И именно в этом твоя главная проблема. Ты делаешь всё охуенно правильно, выверено и стерильно. Но у меня от этого зрелища встаёт хер? Ни разу, нахуй. От твоей правильности мне хочется зевать.       Чивон мазнул кроссовком по ламинату, издевательски прищурившись: — Добавь туда животного, грязного грува, сука! Ты танцуешь как бездушный корейский суперкомпьютер, а не как живой мужик. Твои рёбра должны дышать, твой таз обязан работать, а плечи — жить своей отдельной жизнью. А ты зажат, как в корсете. Это уличный стиль, а не балетный класс, Хосок. Ты должен пачкать этот паркет, а не чертить на нём геометрические фигуры. И перестань думать о вокале, когда находишься в связке! Ты слишком много внимания уделяешь опоре для читки и слишком мало — для пластики. Это две разные системы. Научись их разделять, или никогда не выдашь ту мощь, на которую способен. Твой фразировочный рисунок сбивается, потому что ты пытаешься контролировать и голос, и тело одновременно. Ты обязан дышать на счёт, а не на текст. Текст придёт потом. Сначала — вдох, потом — движение, и только в самом конце — голос.       Хосок медленно, контролируемо моргнул всего один раз. Его взгляд оставался ледяным и собранным. Чивон внутренне оскалился — этот ублюдок не сломается от пары лающих фраз. С Чон Хосоком придётся ментально драться до самого победного конца, выгрызая результат через пот и кровь.       Отлично, блядь. Чивон обожал драться. — Ким Тэхён, — хореограф резко развернулся к парню, который демонстративно стоял чуть поодаль, намертво скрестив руки на груди. — Ты вообще ебнутый или просто притворяешься? Твой дроп на втором такте — это грёбаная экологическая катастрофа. Ты стабильно опаздываешь на полтакта, ломаешь синкопу, а потом судорожно догоняешь ритм и сбиваешь к чертям весь рисунок остальным. Вдолби себе в свою красивую башку: ты здесь не сольный артист на ковровой дорожке, понял? Ты — деталь единого механизма. Если один сраный винтик начинает косячить, весь блядский механизм летит к ебеням.       Чивон сделал шаг к нему, угрожающе сузив глаза: — Твой тайминг хромает на обе ноги. Ты не попадаешь в акценты, ты их тупо игнорируешь. Перестань бояться ломаного ритма. Ты обязан чувствовать слабые доли так же четко, как сильные. Твой внутренний счёт плавает, Тэхён. Ты не держишь пульс в теле, ты пытаешься поймать его в треке, а должен носить внутри. И завязывай орать в полный голос, когда находишься на сложных изоляциях! Ты зажимаешь горло, и от этого весь корпус становится деревянным. Пластика должна дышать. Твой вокал обязан ложиться поверх рисунка, а не идти с ним напролом. — У меня колено болит, — негромко, с лёгкой хрипотцой процедил Тэхён, упрямо глядя Чивону прямо в лицо. Его голос звучал ровно, но в глубине кошачьих глаз промелькнула опасная тень. Не страха — скорее предупреждения. Тэхён ненавидел, когда его уязвимость выставляли на всеобщее обозрение.       Чивон на секунду замер. А в следующую секунду тренировочный зал содрогнулся от его оглушительного, злого и пугающего хохота. Он откинул голову назад, и чёрный пучок волос на макушке качнулся, открывая длинную шею с чернильным драконом, который, казалось, скалился вместе с хозяином. — Ножка болит? — издевательски, с притворным сочувствием переспросил он, чуть согнувшись. — КОЛЕНО, БЛЯДЬ, ЗАБОЛЕЛО?! Солнышко ты моё звёздное, когда я стажировался в Париже, я три недели безвылазно херачил на паркете с трещиной в пяточной кости! Пачками жрал дешёвый обезбол и пахал, потому что у меня на руках был жесткий контракт, и мне было глубоко насрать на собственное здоровье. Твоё колено — это исключительно твоя блядская проблема. Придешь сюда завтра — и, если нога всё ещё будет ныть, ты станешь танцевать на одной здоровой. Или на руках, нахуй. Мне абсолютно поебать, как ты это сделаешь. Мне нужен идеальный результат, сука, а не твои жалобные отмазки!       Тэхён замолчал. Его челюсть слегка расслабилась, а в глубине кошачьих глаз вспыхнуло что-то кардинально новое — нет, ни хера не страх, а скорее извращённое профессиональное любопытство. Этот ублюдок не просто орал на них ради забавы. Он знал, о чём говорил. Тэхён считал это по безупречной посадке его тела. Этот парень выжил на том дне, которое напрочь сломало бы любого другого. — Мин Юнги, — Чивон резко развернулся корпусом к этому обманчиво тихому, недвижимому парню. — Ты вообще нахуя сюда притащился? Ты выглядишь так, словно тебя три часа назад лопатой выковыряли из свежей могилы на окраине Сеула. Ты вообще живой, блядь? Дышишь там под своей маской? Если лёгкие отказали — проваливай нахуй из зала прямо сейчас. Мне здесь гниющие трупы во время дропов не нужны.       Юнги выдержал эту словесную подачу, уставившись на хореографа долгим, пустым прищуром профессионального киллера. Лицо рэпера оставалось неподвижным, и только на бледных скулах едва заметно играли жесткие желваки. Чонгук и Чимин обменялись быстрыми взглядами — они слишком хорошо знали это выражение лица Юнги, и оно никогда не предвещало ничего хорошего. — Я пришёл сюда работать, — очень тихо, но со зловещим нажимом процедил он, даже не моргнув. — А не заводить с тобой, блядь, дружбу.       Чивон хищно оскалился, обнажая ровный ряд зубов. — О-о, а вот это уже нормальный мужской базар. Хорошо, Юнги-я. Оставайся. Посмотрю, через сколько тактов ты у меня выплюнешь свои лёгкие на этот паркет. Только учти: я не буду ждать, пока ты соизволишь раскачаться. Ты обязан врываться в связку с первой секунды. Без прелюдий. Твой грув идёт из тишины, а это значит, что ты можешь работать с полиритмами чище других. Но если не включишься в общую синхронизацию — ты выпадаешь. И тогда от твоего молчаливого пафоса не будет никакого толка.       И, наконец, его взгляд снайперски зафиксировался на Ким Сокджине. Самый старший. Самый холёный. Монолитно спокойный. Джин стоял с идеальной осанкой и чуть приподнятым подбородком. В его глазах не читалось ни страха, ни злости — только взрослое, выверенное ожидание. Он единственный не переглядывался с остальными. Он просто ждал. — Ты, — Чивон подошёл к нему на расстояние вытянутой руки. — Единственный из всей этой звёздной псарни, кто стоит молча, держит удар и не ищет гнилых оправданий. Поэтому тебе скажу без цензуры: ты, блядь, танцуешь как образцовый артист классического балета. Всё слишком геометрически выверено, слишком чисто, до тошноты стерильно. Где грязный животный трах? Где первобытная страсть, Ким Сокджин? Ты чертовски жёсткий по структуре, но в тебе нет порочной грязи.       Хореограф шагнул еще ближе, заглядывая под маску безупречного красавца: — А современный стиль обязан быть грязным до уссачки. Трахай этот грёбаный пол своими ногами! Разорви сцену в клочья, чтобы зрители в первом ряду кончали от одного твоего шага. Твоя линия — это твой скелет. Но твоя душа должна жить в груве, в свободе, а не в правильном, сука, угле наклона. — Понял, — коротко отчеканил Сокджин.       В его ровном баритоне не проскользнуло ни мальчишеского вызова, ни рабского страха. Чистая, взрослая констатация факта. Чивон едва заметно дернул уголком губ — он почти улыбнулся. Почти, блядь, по-человечески. Чивон медленно развернулся на пятках, и его сканирующий прицел наконец остановился на Ким Намджуне. Лидер группы стоял чуть позади шеренги — массивный, спокойный, скрестив руки на широкой груди. Намджун не шевелился, но от одной его фигуры веяло такой сокрушительной силой, что воздух вокруг него казался густым.       Чивон подошел к нему. Между ними не было дистанции в ладонь, как с Чонгуком, не было издевательского прищура, как с Тэхёном. Хореограф остановился на уважительном расстоянии двух шагов и опустил руки вдоль тела. Антрацитовые глаза Ким Чивона на долю секунды потеряли всю свою ядовитую, выжигающую спесь. Осталась только глухая, звенящая честность. — Ким Намджун, — негромко, без тени привычного мата произнес Чивон. — Ты никогда не был природным пластиком. Твое тело крупное, тяжелое, и каждый шаг дается тебе через сухую, ломающую кости работу. Я видел твой дроп. Твоя правая изоляция плеча отстает от ритма, потому что ты физически не успеваешь развернуть корпус. Но знаешь, в чем твоя сила, Джун-а?       Чивон едва заметно качнул головой, и его голос наполнился хриплым, глубоким признанием, которое мемберы никогда в жизни не рассчитывали услышать от этого, блядь, тирана: — Ты херачишь на паркете как вожак. Твоя техника может лететь к чертям, но твоя внутренняя харизма и этот блядский авторитет перекрывают любые косяки. Ты держишь баланс всей этой стаи. Когда ты двигаешься — они тянутся за тобой, даже если сами этого не понимают. Твоя задача на эти полгода — не выучить шаги. Твоя задача — не позволить своему телу зажаться, когда ты начнешь выдавать лидерский вокал. Ты должен стать осью, вокруг которой этот механизм будет крутиться. Понял меня?       Намджун молча, веско кивнул, и в его темных глазах промелькнула едва заметная, теплая вспышка — чистая благодарность за то, что Чивон не стал устраивать дешевый цирк и проявил к его парням профессиональную честность.       Чивон резко отвернулся, снова щелкая внутренним тумблером и возвращая на лицо маску бессердечной твари. Проверка на вшивость была официально окончена. — А теперь… — хореограф стремительно отключил смартфон Хосока, подключая свой. — Всё, что вы мне сейчас тут наковыряли — унылое, ленивое говно. Прямо сейчас я покажу вам, как это делается на мировом уровне. А потом вы будете повторять за мной эту связку. До кровавых мозолей на подошвах. До зелёной блевоты в туалете. До полной, сука, потери пульса.       Он запустил свой собственный авторский трек, который лично замиксовал на студии в Париже. Зал мгновенно разорвало от тяжелого, рваного, ломаного бита. Низкочастотный жирный бас бахнул с такой первобытной силой, что у мемберов физически завибрировали кости в грудных клетках. Искажённый электронный вокал звучал так, будто живого человека заперли внутри глухой бетонной стены, и он яростно молил о смерти. Музыка была построена на сложнейших полиритмах, со сбивающимися синкопами и резкими, грязными дропами — именно то, что Чивон ценил больше всего.       Чивон прикрыл глаза ровно на одну секунду, ловя телом первый аккорд. А в следующий миг он начал двигаться.       В огромной студии враз смолкли любые шорохи, кроме грохочущих басов — мемберы BTS тупо перестали дышать. С лиц парней мгновенно слетели все маски, уступая место одному чувству — чистому, животному изумлению       Связка длилась всего десять секунд. Короткая, ультражёсткая, агрессивная. Каждое микродвижение Ким Чивона ощущалось как точный, хладнокровный удар охотничьим ножом под рёбра. Его руки были не руками — это были бритвенные лезвия, рассекающие душный воздух зала. Он работал с изоляцией плеч и груди так, будто его корпус состоял из отдельных независимых сегментов. Каждый сустав жил своей жизнью, каждый мускул откликался на ломаный бит. В этой пластике не было ни одного лишнего жеста, ни одной случайной траектории. Чистая, математическая выверенность, густо пропитанная уличной грязью и парижским техно. Бёдра и таз двигались с такой сумасшедшей, сочной амплитудой, словно его тело вообще не знало законов физики и анатомических запретов. Глухой блэкворк на левой стороне от бешеной скорости слился в единое, зловещее чернильное пятно. Из-за резких прыжков и фиксаций чёрная майка высоко задралась, обнажая сухой, кубический пресс, испещрённый вздувшимися венами и старыми шрамами. Тяжёлые капли пота срывались с его подбородка и разбивались о ламинат.       И абсолютно все в зале — от тяжело дышащего Чонгука до застывшего монументом Намджуна — в эту секунду всё поняли. Этот Ким Чивон не был человеком. Перед ними на паркете херачил дикий, смертоносный зверь, которого в уличных притонах, казалось, научили убивать под музыку. Но при этом каждый его жест оставался безупречным. Он сочетал в себе первобытную дикость и академическую стерильность. Он мог поставить всё — от классического джаза до самого грязного техно, от балетной линии до брейк-данса.       Связка оборвалась на самом пике. Чивон застыл в финальной позе, дыша на удивление ровно и глубоко, словно и не было этого сумасшедшего, ломающего суставы дропа. Крупные капли пота медленно катились по его острым скулам, затекая за ворот мокрой майки. Напряжённые вены на шее вздулись, туго проступая под забитой чернилами кожей. Чёрный дракон на груди, казалось, дышал в такт с хозяином. Хореограф смотрел на мемберов сверху вниз, как абсолютный, непререкаемый хозяин этого паркета. — Повторили, — сухо скомандовал он. — Да ты, блядь, ебанулся… — хрипло выдохнул Чонгук, зло утирая со лба испарину. — Это физически невозможно выдать на такой скорости. Анатомия так не работает.       Чимин коротко кивнул, внутренне соглашаясь с макнэ, но в его глазах уже разгорался яростный пожар — он до безумия хотел попробовать. Пак не был мягким мальчиком для битья. Он оставался бойцом до мозга костей. И даже сквозь этот огонь упрямства пробивалась выжигающая ненависть. Чимин страстно хотел доказать ублюдку, что тот ошибся. Что он не просто «неуклюже перебирает ногами» и «не умеет держать центр». Что он сможет. Сделает эту ебанную связку чище, чем сам Чивон. И тогда посмотрим, кто из них будет смеяться на этом паркете.       Чивон заметил эту вспышку. И улыбнулся — медленно, ласково и пиздец как опасно. — Для обычных людей — невозможно. Для меня — это базовая разминка. А вы будете херачить эту связку до тех пор, пока у вас не получится идентичный рисунок. Или пока вы нахуй не сдохнете прямо в этом зале. Мне, если честно, идеально подходят оба варианта. Время пошло. Работаем!       И они начали. Сначала двигались медленно, ломая инерцию и пытаясь наощупь поймать этот дикий, рваный индустриальный ритм. Потом попробовали прибавить скорость. Потом закономерно сбились в кучу, полностью нарушая геометрию рисунка. Зал мгновенно превратился в филиал преисподней. Чивон орал, жутко матерился и без остановки мерил шагами зал, напоминая голодного хищника, запертого в тесной железной клетке. Чимин и Чонгук то и дело переглядывались, корректируя друг друга одними взглядами. Хосок периодически подходил к Тэхёну, фиксируя его корпус в правильной позиции. Даже Юнги, тяжело дыша на своем месте, внимательно следил за каждым шагом хореографа, впечатывая его технику в память. — ТВОЮ МАТЬ, ЧОН ХОСОК! ТЫ КУДА СВОЮ ПРАВУЮ РУКУ ДЕЛ? ИЗОЛЯЦИЯ НИЖЕ, БЛЯДЬ! НЕ МАЖЬ ТАКТ! РАБОТАЙ ТАЗОМ, А НЕ ЛОКТЯМИ! — ЧОНГУК, Я КОМУ СКАЗАЛ СБРОСИТЬ ЗАЖИМ С ПЛЕЧ?! У ТЕБЯ ЧТО, ШЕЯ В ДВУХ МЕСТАХ СЛОМАНА, ЕБАНАТ?! КУДА СМОТРИТ ТВОЙ ЦЕНТР ТЯЖЕСТИ?! ТЫ ВАЛИШЬСЯ НАЗАД, ПОТОМУ ЧТО НЕ ДЕРЖИШЬ ОСЬ! — ЧИМИН, ХАРЕ ПОРОТЬ ОТСЕБЯТИНУ! ТАНЦУЙ ЧЕТКО ТО, ЧТО Я ДАЛ, А НЕ ТО, ЧТО ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ ИЗ ТВОЕЙ КЛАССИКИ! ТЫ НЕ В БАЛЕТЕ, БЛЯДЬ! ТВОЙ ШАГ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЖЁСТКИМ, А НЕ ТЕКУЧИМ! — КИМ ТЭХЁН, ТЫ СНОВА ПРОЕБАЛ СИНКОПУ И ПРОПУСТИЛ УДАР! СЧИТАЙ ПРО СЕБЯ, СУКА! РАЗ-ДВА-ТРИ, НАХУЙ! ТВOЙ ТАЙМИНГ ДОЛЖЕН БЫТЬ ХИРУРГИЧЕСКИМ! ЕСЛИ НЕ ДЕРЖИШЬ ПУЛЬС, ТЫ ВЫПАДАЕШЬ ИЗ РИСУНКА!       Через три часа непрерывного ада парни буквально валились с ног. Одежда насквозь пропиталась липким, удушливым потом. Ещё через тридцать минут Пак Чимин не выдержал — его колени подкосились, и он с глухим, надрывным стуком рухнул на пол. Его плечи судорожно подрагивали от физического истощения. Чонгук, увидев это, рванул к нему, опустился на корточки и что-то быстро зашептал на ухо, но Чимин лишь слабо мотнул головой, давая понять: «Не надо, Гук-а, я сам».       Чивон стремительно подошёл к нему. Он наклонился так низко, что его мокрая выбившаяся прядь едва не коснулась бледного лица парня. Хореограф заглянул Чимину прямо в расширенные зрачки. — Вставай, — произнёс он очень тихо. Настолько тихо, что этот вкрадчивый голос услышал только сам Чимин сквозь грохочущие басы колонки. — Не могу… — одними губами прошептал Чимин.       В его глазах, обычно таких мягких и чувственных, сейчас стояли солёные слёзы — от невыносимой мышечной боли, полного бессилия и жгучего унижения перед этим гондоном. Но в них же горела ярость. Бешеная ярость на самого себя. Пак презирал собственную слабость. И он до умопомрачения ненавидел Чивона за то, что тот стал свидетелем его позора. За то, что этот ублюдок наклонился над ним — так близко, так интимно, будто всё ещё имел на это право. Будто между ними до сих пор оставалось что-то, кроме пустоты и выжженной земли.       Чимин хотел оттолкнуть его с размаху. Хотел закричать на весь зал: «Не прикасайся ко мне, не смей, ты сдох для меня пять лет назад!». Но сил не было даже на то, чтобы приподнять руку. Он просто смотрел на Чивона снизу вверх — и в этом взгляде отразилось абсолютно всё. Вся его недосказанная боль. Вся злость. Вся застарелая ненависть, которая за долгие пять лет разлуки не угасла ни на грамм, а только закалилась, превратившись в сталь.       Чивон без предупреждения мертвой хваткой вцепился пальцами в плотный ворот его оверсайз-толстовки и одним резким, мощным рывком буквально вздернул парня на ноги, грубо возвращая ему опору на скользком паркете. Чонгук мгновенно напрягся всем телом, готовый сорваться в драку, но Чимин коротко мотнул головой, останавливая макнэ: «Не лезь, Гук-а». — Можешь, Чимин-а, — жёстко, с нажимом отрезал Чивон, продолжая удерживать его за ткань у самого горла. Расстояние между их лицами сократилось до пары сантиметров, и хореограф обдал его горячим дыханием. — Ты – BTS, мать твою. А значит, ты обязан делать абсолютно всё через «не могу». Просто закрой рот и повтори за мной эту связку.       Чивон рванул ворот на себя, заставляя Пака держать ось: — Ещё один гребаный раз. И ещё. До тех пор, пока этот рисунок не станет идеальным.       Чимин в упор посмотрел в эти антрацитовые, пугающие глаза. И не нашёл на их дне абсолютно ничего. Ни капли боли, ни жалости, ни тех ответов, которые он так отчаянно искал все эти годы. Только глухую пустоту. Холодную, как зимний океан, и бездонную, как пропасть. Чимин понял: Чивон не изменился. Он всё такой же эмоциональный калека. Всё так же просто проходит сквозь чужие жизни, оставляя за собой обугленные руины. И это осознание обожгло парня сильнее, чем невыносимая судорога в мышцах. — Ещё раз… — хрипло прошептал Чимин, упрямо вскидывая подбородок и перехватывая баланс. В его надломленном голосе не было и капли смирения. Только вызов. Только обещание того, что он выстоит. И когда-нибудь — когда-нибудь — Ким Чивон лично заплатит за каждую секунду этого ада. — Ещё раз, — коротко кивнул Чивон, наконец выпуская ворот из своей забитой чернилами руки.       Он не произнес больше ни слова. Не добавил того, чего Чимин так отчаянно и глупо ждал в глубине души. Не извинился. Не объяснил. Просто развернулся и отошёл к зеркалу, будто Пак для него — пустое место.       И они, сука, повторили. Перешагнув через собственное «не могу» и стирая подошвы кроссовок о ламинат, мемберы херачили эту связку раз за разом. Чимин вкладывал в каждое движение всю свою ярость. Всю выжигающую ненависть. Каждый удар стопы о пол был ударом по общему прошлому. Каждый резкий поворот корпуса — отчаянной попыткой вырваться из того дерьма, в которое Чивон когда-то превратил его жизнь. Ровно в десять часов утра, когда тренировочный зал заполнился тяжело хрипящими, взмыленными телами, а голосовые связки парней буквально отказывались шевелиться от обезвоживания, Чивон одним движением вырубил звук на смартфоне. Звенящая, душная тишина оглушила не хуже басов. — На сегодня свободны, — сухо бросил хореограф, даже не повернувшись к ним лицом. — Завтра жду всех на паркете ровно в шесть ноль-ноль. Если кто-то из вас, звёздных мальчиков, опоздает хотя бы на сраную минуту — станете отжиматься до тех пор, пока в ваших пустых бошках наконец-то не задержится понятие о дисциплине. Проваливайте.       Откашливаясь и едва волоча ноги, мемберы побрели к выходу из этого филиала преисподней.       В опустевшем, залитом неоном зале остался только Ким Намджун. Он медленно подошёл к другу, устало перекидывая из руки в руку бутылку ледяной воды. — Ты их буквально убиваешь, Чивон-а, — глухо произнёс лидер группы, протягивая ему пластик. — Я делаю из них лучших артистов на этой планете, Джун, — ровно ответил Чивон, игнорируя протянутую бутылку и натягивая через голову сухую толстовку. Его рука автоматически взметнулась к макушке, чтобы поправить выбившуюся прядь, и он снова туго перетянул волосы резинкой. — И ты сам до конца веришь в ту хуйню, которую сейчас несешь?       Чивон замер. Медленно развернулся и посмотрел на единственного друга. Взгляд антрацитовых глаз под упавшей челкой был смертельно уставшим, выпотрошенным до основания. Никакой брони. Никакого привычного пафоса. — Обязан верить, Джун-а, — тихо выдохнул он. — Потому что, если я перестану верить в эту блядскую иллюзию, у меня вообще не останется ни одной причины вставать по утрам.       Он резким щелчком погасил хирургически белый свет в зале. Подождал, пока лидер переступит порог, и вышел в коридор самым последним.       Прямо за дверью, тяжело привалившись спиной к холодному пластику стены, на полу сидел Чон Чонгук. Золотой макнэ, гроза стадионов и мечта миллионов, сейчас плакал. Тихо, абсолютно беззвучно, уткнувшись лицом в согнутые колени. Его мощные, раскачанные плечи мелко, судорожно вздрагивали от дикого коктейля из физического бессилия, ярости и ущемленного мужского эго.       Рядом с ним замер Чимин. Он не опускался на корточки, не пытался обнять — просто стоял, скрестив руки на груди, и гипнотизировал противоположную стену пустым, остекленевшим взглядом. В его голове всё ещё набатом звучал голос Чивона — низкий, прокуренный, безжалостный. И это эхо разрывало парня изнутри.       Чивон хладнокровно прошёл мимо, даже не замедлив шага. Не обернулся. Потому что он, блядь, прекрасно знал: если сейчас даст слабину и обернется, то увидит Чимина. Увидит ту самую ненависть, которую заслужил, и ту боль, которую когда-то причинил. И тогда внутри проснется чертово чувство вины. А чувство вины — это первое, что разрушает профессионального танцора до основания. Чивон не имел на него права. У него осталась только работа.       Но ровно через десять размашистых шагов хореограф всё-таки застыл посреди пустого коридора. — Чон Чонгук, — позвал он низким, хриплым баритоном, так и не развернувшись.       Макнэ вздрогнул. Медленно поднял мокрое, покрасневшее от слёз лицо, упрямо уставившись в широкую спину уличного тирана. Чимин рядом с ним замер, сканируя взглядом эту сцену. Он без понятия был, что сейчас выплюнет Чивон. Но четко знал: это точно не будет обращено к нему. Чимин для Чивона больше не существовал. И это равнодушие ощущалось хуже любой открытой ненависти. — Скажу один раз – ты справишься, — чеканно, без тени сомнения произнес Чивон. — У тебя есть редкий, чистый талант. Охуенные пропорции и литое тело, которое не стыдно вываливать на стадионы. И, что самое главное, прямо сейчас у тебя есть я. Я не брошу тебя и не дам слиться, пока не выжгу из твоей пластики всю эту попсовую стерильность и не сделаю из тебя настоящего, блядь, танцевального монстра. А теперь проваливай в общежитие, закинься протеином и ложись спать. Завтра утром будет в разы хуже. Понял меня?       Чонгук на секунду оцепенел от неожиданности. А затем, совершая над собой дикое усилие, зло размазал ладонью остатки слёз по щекам и медленно, уверенно поднялся на ноги. В его глазах снова вспыхнул опасный, хищный блеск бойца. Чимин коротко сжал его плечо и едва заметно кивнул, транслируя немое: «Давай, Гук-а, ты сможешь».       Но сам Пак не верил в эти утешения. Он верил только в то, что этот бесконечный день когда-нибудь закончится. И что завтра он снова придет в этот зал и станет пахать до тех пор, пока мышцы не откажут. Потому что только через физическое изнурение он мог заглушить память о том, что когда-то до безумия любил человека, который теперь даже не смотрит в его сторону.       Чивон ушёл, так больше и не удостоив парней вниманием. Спина идеально прямая, походка — уверенный шаг хищника. И только пальцы его левой, полностью забитой блэкворком руки мелко, судорожно подрагивали. Там, под плотными слоями чёрной туши, скрывались старые, уродливые шрамы. Он получил их в пятнадцать лет, когда отец нашёл его после первого побега и методично, до хруста сломал ему руку в трёх местах. Но Чивон тогда назло, спустя всего три недели, вышел на паркет с гипсом и сквозь кровавую пелену в глазах дотанцевал сольное выступление. Отец тогда брезгливо бросил ему в больничной палате: «Ты даже сломанный — бесполезен». И Чивон запомнил это на всю жизнь.       Адская боль стала его главным мотиватором. Но Чимин не должен был этого знать. И никто в этой блядской вселенной не должен был догадаться, как сильно Ким Чивон ненавидел себя за то, что натворил пять лет назад в Париже.       Чивон вышел на задний двор агентства под мелкую утреннюю изморось. С глухим щелчком сработала зажигалка, и он с наслаждением затянулся первой за эти тяжёлые, бесконечные сутки сигаретой. Горький, едкий ментоловый дым с холодным металлическим послевкусием мгновенно заполнил лёгкие. Хореограф выдохнул длинную, ровную струю, глядя, как серый смог растворяется в утреннем тумане. Потом поднял голову к равнодушному небу Сеула. Рука снова машинально поправила настырную выбившуюся прядь, и он зло хмыкнул. — Ещё полгода. Всего полгода, — негромко приказал он себе, криво ухмыльнувшись одним уголком губ. — Ты выдержишь эту кабалу, сука. Ты всегда, блядь, справляешься.       Густой дым медленно таял в холодном воздухе. Ким Чивон по-настоящему, до зубного скрежета завидовал этому сигаретному смогу. Потому что у него была абсолютная, чистая свобода. Та самая свобода, которой у самого Чивона не было вообще никогда в жизни.       А за его спиной, в полумраке перед закрытой стеклянной дверью, застыл Пак Чимин. Он фиксировал каждую линию силуэта Чивона, и его прищур горел холодным, ледяным огнём. Он не плакал. Не дрожал. Он просто стоял и гипнотизировал взглядом то, как Чивон затягивается сигаретой, как мелко подрагивает его забитая тушью кисть и как он обреченно смотрит в небо. И в этом немом оцепенении Чимина читалось только одно: ненависть. Чистая, как дистиллированная вода. Наточенная, как сталь хирургического скальпеля. Вечная, как те пять лет боли, которые он выжигал в себе в полном одиночестве. — Я не прощу тебя, — беззвучно прошептал Чимин одними губами в холодное стекло. — Никогда, сука.       И резко развернувшись, он ушёл вглубь здания, оставляя Ким Чивона наедине с едким ментоловым дымом и его личными, рвущими душу демонами.