Da(rk)nce

4 часть. Один – один.       После той памятной первой репетиции пролетел месяц. Тридцать дней сплошного, беспросветного ада. Тридцать дней, в течение которых Чивон методично, с садистским удовольствием выжимал из парней все соки на паркете, а они молча, до скрежета зубов ненавидели его с каждым часом всё сильнее. И — сука, что злило мемберов больше всего — они подчинялись. Потому что результат был. Неоспоримый, наглядный, блядь, прогресс, который невозможно было отрицать.       Пак Чимин стал двигаться в разы быстрее, полностью избавившись от лишней академической тягучести. Чон Чонгук наконец-то сбросил этот ебаный зажим с плечевого пояса — ладно, почти сбросил. Чон Хосок перестал напоминать безупречно запрограммированного робота, добавив в изоляцию животную, уличную грязь. Даже Ким Тэхён практически перестал выпадать из тайминга на коварных дропах. Парни становились лучше прямо на глазах, и именно этот факт бесил Чивона сильнее всего.       Потому что, если эти зажравшиеся айдолы станут по-настоящему хороши, Ким Чивон станет им нужен. Не просто как наемник из Европы по контракту, а как наставник. А быть кому-то нужным — это колоссальный риск. Риск рождает привязанность. Привязанность — это неизбежная, сучья зависимость. Физическую боль Чивон принимать умел — его тело давно привыкло к переломам, ударам и ночным уличным дракам. Но он до паники не мог доверять. Он не выносил мысли о том, что кто-то чужой сможет подобраться к нему достаточно близко, чтобы ударить по живому — туда, где шрамы не забить чернилами.       Всё предсказуемо полетело по пизде на тридцать первый день вечером.       Чивон ввалился в общежитие около девяти часов. Весь грязный после многочасовой сольной прогонки, насквозь пропотевший, голодный и злой, как тысяча чертей из буддийского ада. Он не жрал с самого утра — сначала банально забыл в угаре работы, потом забил, а под конец просто перехотел. Специфического вкуса к пище Ким Чивон не чувствовал уже лет десять — с тех самых пор, как деспотичный отец в наказание за малейшую провинность запирал его в четырех стенах на несколько суток без крошки хлеба. Еда для него являлась исключительно топливом, и сегодня он чертовски сильно припозднился с заправкой.       Уже в прихожей в нос ударил плотный, блядский запах домашнего ужина. Пряный аромат свежего кимчи, парового риса и сочной жареной курицы в остром соусе — изголодавшийся желудок Чивона мгновенно скрутило спазматическим узлом. Хореограф размашистым шагом прошёл на кухню, демонстративно игнорируя чужие взгляды. Его длинная чёрная чёлка, снова упала на лоб — он досадливо сдул её, но не стал убирать руки из карманов, оставляя лицо наполовину закрытым.       У кухонного острова Ким Сокджин аккуратно разливал по пиалам горячий суп. Чимин сосредоточенно дорезал овощи на деревянной доске. Чонгук лениво сидел за столом, уткнувшись в экран смартфона. — Жрать есть что-то? — глухо бросил Чивон. Это не звучало как вежливая просьба. Это был прямой, сухой приказ человека, который привык брать своё силой.       Сокджин медленно перевёл на него взгляд. Спокойно, с лёгким оттенком свинцовой усталости старшего хёна. — Мы готовили с расчётом на всех, — ровно ответил он, откладывая половник в сторону. — Можешь брать, Ким Чивон.       Не утруждая себя поисками столовых приборов и даже не думая дойти до раковины, Чивон шагнул прямо к острову. Он бесцеремонно залез пальцами в самый центр общего блюда, выхватывая сочный, покрытый огненными специями кусок мяса. Чистая, горячая калорийная бомба — блядь, как же сильно его измотанное тело требовало этого топлива. — Ты бы хоть руки сначала помыл, — негромко, но отчётливо заметил Чимин, не прерывая своего занятия.       Он продолжал методично нарезать овощи, но его плечи напряглись струной — парень сознательно провоцировал конфликт. В голосе Чимина не было ни грамма беспокойства о гигиене. Это был просто легальный повод зацепиться. Повод напомнить Чивону, что он здесь чужак, пришлый наемник, не имеющий ни капли права вести себя по-хозяйски.       Чивон замер. Медленно, с механическим хрустом в шейных позвонках повернул голову. Его взгляд — тяжёлый, воспалённый от недосыпа и пугающе дикий — зафиксировался на лице Пака. Длинная черная чёлка снова упала на лоб, и хореограф резко тряхнул головой, откинув пряди назад и открывая жёсткие скулы вместе с забитой чернилами шеей. — Что ты сейчас вякнул, красавчик? — вкрадчиво, с опасной хрипотой спросил Чивон.       Чимин вопреки инстинкту самосохранения не отвёл взгляда. Он отложил нож в сторону, медленно, демонстративно выпрямился и упрямо вскинул подбородок. — Я сказал: руки вымой, прежде чем лезть в наше блюдо своими грязными пальцами, — Пак полностью развернулся к нему корпусом, и в его миндалевидных глазах уже вовсю полыхала ледяная сталь. — Это называется базовой гигиеной, хореограф Ким. Или у вас на помойках, откуда тебя притащили, о таком не слышали?       Чивон криво ухмыльнулся, но в глубине его антрацитовых глаз промелькнуло нечто убийственное. — Помойка, значит? — тихо, почти ласково переспросил он. — Чистоплюй хренов.       В пространстве огромной дизайнерской кухни мгновенно повисла звенящая, удушливая тишина. Сокджин перестал разливать суп. Хосок, до этого лениво листавший ленту новостей в углу, резко выпрямился. Мин Юнги бесшумно вышел из своей комнаты и застыл каменным изваянием прямо в дверном проёме. Из-за угла гостиной показался Тэхён с белым полотенцем на мокрой голове.       Вся банда была в сборе. Пороховая бочка была готова взлететь к ебеням от малейшей искры.       Ким Намджуна в апартаментах не было — лидер до глубокой ночи застрял на студии звукозаписи, вылизывая финальные треки, и защитить этих мальчиков сейчас было абсолютно некому.       Чивон медленно, с нарочитой, издевательской аккуратностью опустил недоеденный кусок курицы обратно в общее блюдо. Очень, блядь, медленно. Брезгливым жестом вытер испачканные в остром соусе пальцы прямо о свои чёрные спортивные штаны — заношенные, насквозь пропитанные солёным потом после многочасовой сольной пахоты. И хищно оскалился. Той самой кривой, зловещей улыбкой, от которой у людей в его прошлой жизни мороз мгновенно шёл по коже. — Слушай меня сюда внимательно, сладкий, — лениво процедил Чивон, делая тяжёлый, плавный шаг вплотную к Чимину. Он снова рваным движением откинул влажную чёлку со лба, и в этой расслабленной грации хищника сквозило столько опасности, что воздух вокруг кухонного острова буквально замер. — На тех улицах, где я выживал и въебывал, пока вы тут жопы в тепле грели, не водилось никакой ебучей стерильной посуды или гигиены. Закон выживания был прост до уссачки: ты жрёшь всё, до чего успели дотянуться твои пальцы, пока у тебя это, блядь, не отобрали. И раковины, чтобы помыть ручки, там тоже, представь себе, не было.       Хореограф наклонился ниже, сокращая дистанцию до критического минимума, отчего в лицо Пака пахнуло резким ментолом: — И я жрал. И выжил, в отличие от таких чистоплюев, как ты. Выгрыз себе имя зубами и стал лучшим на ебучем паркете. Так что прямо сейчас я ни разу не собираюсь бежать к раковине только потому, что холёный мальчик в брендовых шмотках решил поучить меня жизни. Иди-ка ты нахуй, Чимин-и, со своими правилами. Засунь их себе поглубже в задницу.       Чимин ощутимо побледнел, но не отступил ни на сантиметр. Он стоял, побелевшими пальцами вцепившись в край каменной столешницы, и упрямо, зло смотрел хореографу прямо в глаза. Вот эту херню Чивон в нём тайно уважал — тупую, слепую гордость, которая заставляла парня лезть на рожон вопреки любому инстинкту самосохранения. — Я тебе не «какой-то мальчик», Ким Чивон, — ледяным тоном процедил Чимин, прожигая его взглядом. — Я живу в этом доме. И я требую, чтобы ты соблюдал элементарные правила приличия в нашем общем пространстве. — Правила приличия? — Чивон резко рассмеялся. Громко, издевательски, с откровенной уличной издевкой.       Он откинул голову назад, обнажая длинную шею с чернильным драконом. В этом движении сквозило столько наглого, грязного вызова, что Чимин на секунду непроизвольно зацепился взглядом за его татуировку. Чивон мгновенно перехватил этот мимолётный взгляд и хищно ухмыльнулся — он прекрасно знал, как действует на людей, и умел использовать собственную наглость как оружие. — Я в этой жизни вообще вертел на хую любые правила, Чимин. Особенно когда они исходят от вас, зажравшихся сук. Я здесь исключительно ради контракта и бабок. Моя цель — выбить из вас идеальную пластику. А в мои обязанности не входит мыть перед вами ладони и заводить сопливую дружбу. Если твою нежную натуру это не устраивает — прямо сейчас хватай телефон, звони в офис и жалуйся продюсерам. Расплачься им в трубку, скажи, что злой Ким Чивон растоптал твои чувства. — Ты просто конченый мудак, — очень тихо, но отчётливо выплюнул Чимин, и его губы побелели от ярости. — Ага, — лениво кивнул Чивон, качнув головой. Чёлка снова мазнула по лбу. — Я эти сопли ещё на кастингах в Штатах наслушался, да и в Париже тамошние неженки любили пореветь. Только я прилетел сюда из Берлина, из своей собственной студии не для того, чтобы выслушивать нотации. И что дальше? Каков твой следующий шаг, принцесса?       Чимин сделал резкий шаг вперёд, сокращая дистанцию. В его глазах вспыхнуло то самое опасное, леденящее пламя, которое Чивон умел распознавать безошибочно — предел человеческого терпения. Пак Чимин в жизни мог казаться мягким, обманчиво хрупким и улыбчивым, но под этой маской скрывался жесткий, вылитый из титана характер. Он не был бесхребетной тряпкой. Хореограф это прекрасно знал. Он намеренно, с хирургической точностью бил по самым уязвимым точкам, проверяя, когда именно Чимин сорвётся. — Извинись, — потребовал Чимин.       Его голос не дрожал. Он прозвучал тихо, но в этой тишине отчетливо звенящей сталью резанула глубинная, осознанная ярость. Пальцы сжались в кулаки, плечи напряглись — он больше не собирался терпеть это дерьмо в своем доме. — О-о, блядь, — Чивон картинно приложил татуированную ладонь к груди в районе сердца, издевательски округлив глаза. — Прости меня, дорогой. Я совсем позабыл, что ты у нас тут местная святыня, на которую молиться надо. Конечно, я прямо сейчас упаду на колени.       Хореограф сделал выверенную, удушающую паузу, а затем выплюнул прямо ему в лицо: — НЕТ, СУКА. Пошёл нахуй.       И ровно в эту секунду Чимин его ударил.       Звук хлёсткой пощёчины эхом отскочил от кухонных стен. Чивон даже бровью не повёл и не покачнулся — ладонь Пака наотмашь скользнула по его острой скуле, задевая жесткую линию челюсти. Это был не истеричный замах, а четкий, злой удар наотмашь — выжигающий, хлесткий ответ на запредельное оскорбление. Для элитных апартаментов Каннама этой искры было более чем достаточно.       На одну бесконечную секунду на кухне воцарилась абсолютная, мертвенная тишина. Слышно было только, как шумно кипит бульон в кастрюле у Сокджина.       А в следующий миг Чивон криво, хищно усмехнулся. На самом дне его антрацитовых глаз заплясали опасные черти. — И это всё, на что способен твой хвалёный замах, танцор?       Чимин на автопилоте вскинул руку для повторного выпада, но Чивон перехватил его запястье на полпути. Перехватил жёстко, мёртвой хваткой, стиснув тонкие кости Пака до вспышки острой боли. Одним коротким рывком он дернул Чимина на себя, заставляя уткнуться носом в свою пропотевшую майку, и прошептал прямо в побелевшее лицо, обдавая въевшимся в кожу холодным запахом ментолового табака: — Дёрнешься ещё раз — и ты, блядь, до конца своих дней будешь об этом жалеть. Я сейчас ни разу не шучу с тобой. Я прошёл через такое дерьмо на кастингах в Штатах и на окраинах Парижа, о котором ты в своих дизайнерских шмотках даже в кино не слышал. Я людям суставы выворачивал за куда меньшее проявление неуважения, и ты это помнишь, малыш. Так что не вздумай испытывать моё терпение. — Немедленно отпусти его, сука, — раздался со стороны стола низкий, угрожающий баритон.       Чонгук.       Чивон лениво повернул голову, по-прежнему продолжая намертво удерживать бьющегося Чимина за онемевшее запястье. Длинная чёрная чёлка снова упала на лоб, и хореограф резко тряхнул головой. Золотой макнэ стоял всего в трёх шагах от них. Его мощные кулаки были сжаты до белых костяшек, а челюсть превратилась в кусок литой стали. Глаза потемнели, став абсолютно дикими, налитыми слепой яростью — Чонгук сейчас напоминал разъярённого бойца перед сокрушительным нокаутом. — Я сказал: отпусти его, — с глухим нажимом повторил Чонгук, подавшись корпусом вперёд. — Или что? — Чивон с пренебрежением разжал пальцы, брезгливо отталкивая от себя Чимина, но назад не отступил ни на миллиметр.       Он развернулся к Чонгуку всем своим рельефным торсом. Встал в особую стойку — не агрессивную, а обманчиво расслабленную, кошачью, в которой обычно застывают уличные бойцы, готовые к ежесекундному перехвату инициативы. Человек, который в буквальном смысле дрался за свое имя и за свою жизнь, в принципе не способен был бояться айдолов. Да он, блядь, вообще никого не боялся.       Чивон скользнул холодным, оценивающим взглядом по широким плечам макнэ, издевательски ухмыльнулся и выдавил прямо в душную тишину кухни: — Ну давай, попробуй, проучи меня. Покажи, на что способны твои холеные руки, золото ты наше. Или только орать научился, макнэ-я? Шагни ближе и ударь, если духу хватит.       Чонгук ударил.       Без лишних предупреждений и сопливых угроз. По-настоящему. На коротком шаге, за счет резкого разворота корпуса, вложив в это движение весь массивный вес своего литого, прокачанного тела. Тяжёлый кулак с глухим, костным стуком пришёлся точно в левую челюсть Чивона.       И хореограф даже не попытался увернуться. Не захотел, сука. Он принял этот сокрушительный выпад как неизбежную данность — его голову с силой мотнуло вбок, влажная чёлка хлестнула по лбу, в ушах противно зазвенело, а во рту мгновенно разлился горячий, металлический вкус свежей крови. — Ах ты ж сука… — рвано выдохнул Чивон, медленно возвращая голову в исходную позицию.       Он лениво вытер разбитую губу тыльной стороной ладони, размазывая багровую жижу по чернильной графике на запястье.       Антрацитовые глаза опасно сузились. Влажная чёлка снова упала на лоб, и он сдул её с презрительным, вызывающим жестом, обнажая рассеченную кожу. — Ну, здравствуй, малыш.       И Чивон ударил в ответ.       Коротко, резко, с хладнокровием профессионального уличного убийцы — прямиком в корпус, под дых, туда, где заканчиваются рёбра. Чонгук судорожно сложился пополам, в одно мгновение со свистом выдохнув из лёгких весь запас воздуха. Но, блядь, устоял на ногах. Золотой макнэ был породистым, пиздец каким упрямым бойцом. И Ким Чивон эту черту в людях уважал сильнее всего.       Чонгук с трудом выпрямился и снова пошёл на таран — они начали яростно обмениваться ударами, точно два тяжеловеса на нелегальном ринге в притонах Итхэвона. Хореограф двигался в разы быстрее, точнее и грязнее. Он бил абсолютно не по правилам спортивных залов: хлёстко пробивал в печень, метил в челюсть, жёстко сушил рёбра короткими хуками. Настырные пряди постоянно лезли на лицо, мешая обзору, но Чивон использовал это как часть своей тактики — он мотал головой, сбивая прицел противнику, и наносил сокрушительные выпады в те секунды, когда Чонгук моргал, пытаясь сфокусироваться на его жестких скулах.       Но и Чонгук, ведомый бешеным адреналином, умудрился попасть по нему ещё пару раз — смачно засадил в челюсть и в кровь разбил нос. У Чивона из ноздрей мгновенно хлынула тёплая, липкая багровая жижа, заливая губы и подбородок. — ДА ХВАТИТ ВАМ, БЛЯДЬ! — истошно заорал Хосок, попытавшись своим корпусом вклиниться между дерущимися. — СЪЕБАЛСЯ ОТСЮДА! — бешено рявкнул Чивон и с такой силой толкнул главного танцора в грудь, что Хосок спиной полетел назад, с грохотом врезавшись в стену. — КОНЧАЙТЕ ЭТУ ХУЙНЮ! — закричал Сокджин, со спины мёртвой хваткой перехватывая Чонгука за плечи, чтобы оттащить его в сторону.       Но Чонгук диким, сумасшедшим рывком вырвался из захвата старшего хёна. Макнэ сейчас находился в состоянии абсолютного, первобытного аффекта — его накрыла слепая, чистая ярость. Внутри этого идеального, вышколенного индустрией айдола наконец-то прорвало плотину. Наружу вылезла та самая тёмная, опасная изнанка, которую Чивон безошибочно узнавал с первого взгляда. То самое дерьмо, которое всю жизнь гнило в нём самом — глухая, копившаяся годами злость, которую годами методично подкармливали давлением, чужими ожиданиями и запредельной пахотой. — Я те, сука, шею сверну! — Чонгук дышал со свистом и хрипом, его разбитые в мясо костяшки пальцев безостановочно дрожали. Он рвался вперёд, безумно оскалившись и пытаясь дотянуться до хореографа через кухонный остров. — Ты к нему... ты ещё раз к Чимину прикоснёшься, тварь... Я тебя убью нахуй прямо здесь! Слышишь меня?! Убью, блядь!       Из его горла вырвался глухой, утробный рык, и он снова бросился на Чивона, полностью потеряв контроль над собой.       Он с диким рыком бросился на Чивона, сбивая его с ног. Они с грохотом повалились на кухонный ламинат, с мясом сшибая на своём пути тяжёлые барные стулья. Чивон на долю секунды оказался снизу, спиной на полу — и Чонгуку этого ничтожного зазора хватило, чтобы нанести три яростных, глухих удара сверху вниз. Первые два сокрушительно пришлись в грудину и рёбра хореографа, заставив того глухо хекнуть, а последний, самый страшный — наотмашь в лицо. Кровь мгновенно брызнула из разбитой губы на пол, пачкая белоснежную домашнюю футболку Чонгука.       Чивон зарычал — утробно, страшно, растеряв последние остатки контроля. Но уличный опыт и рефлексы сработали на автомате: Ким Чивон прекрасно знал, как нейтрализовать чужую массу. Он ловко крутанул бедрами, вывернулся из-под веса макнэ и неуловимым движением оказался сверху. Намертво прижав Чонгука к полу, он с размаху вдавил колено в его пресс, блокируя любые попытки подняться.       Его забитая блэкворком правая рука взлетела вверх. Кулак Чивона, тяжелый и безжалостный, замер в воздухе на долю секунды, готовый с треском впечататься Чонгуку прямо в переносицу. Чонгук снизу смотрел на него в упор — тяжело, бешено, не мигая.       В голове Чивона среди звенящей ярости со свистом пронеслась трезвая, ледяная мысль: «Лицо. Это его ебаный рабочий инструмент».       Пальцы Чивона в воздухе резко разжались, и он с размаху, со всей дури впечатал открытую ладонь в ламинат прямо возле уха Чонгука. Глухой, страшный удар ладони о пол заставил посуду на острове зазвенеть. Вместо удара в лицо Чивон мертвой хваткой зафиксировал пальцы на чужом горле, жестко контролируя кадык, но не удушая насмерть. — Всё… завали ебало, — хрипло, сквозь зубы выплюнул Чивон.       Его голос сорвался на тяжёлый, клокочущий сип. Из его разбитого носа тёмная кровь текла ручьём, крупными каплями срываясь вниз и пачкая Чонгуку горячую щёку. Влажная чёлка хореографа висела мокрыми прядями, намертво прилипнув к окровавленному лбу. — На сегодня достаточно. Ты хорош в драке. Серьёзно, блядь, хорош, — Чивон тяжело, прерывисто дышал ему прямо в лицо. — Но я, сука, всё равно грязнее. Так что не прыгай выше головы.       Чонгук лежал под ним, распластанный по полу. Он загнанно дышал через приоткрытый рот, физически ощущая на своих губах чужую, соленую кровь. Макнэ смотрел на Чивона снизу вверх, и на самом дне его расширенных зрачков сейчас бушевал яростный, дикий коктейль: там мешалась выжигающая злость, горькое мужское унижение и упрямый, ломающий вызов. Чонгук не сломался — и Ким Чивон это видел. Он видел, что этот парень готов драться дальше, даже если ему перекроют воздух окончательно. — Я тебя… ненавижу, сука, — едва слышно, одним горячим выдохом прошептал Чонгук, не отводя взгляда от его лица. — Я знаю, малыш, — хрипло, сорванным голосом отозвался Чивон, и в его антрацитовых глазах на долю секунды промелькнуло жесткое, понимающее одобрение. — Это взаимно. Всё, хорош валяться. Встаём.       Хореограф медленно убрал татуированную ладонь с чужого горла, поднялся на ноги и, помедлив секунду, протянул Чонгуку руку. Макнэ, разумеется, демонстративно проигнорировал этот жест. Он с трудом поднялся сам, ощутимо пошатываясь от нахлынувшего головокружения, и судорожно вцепился пальцами в край кухонного острова, чтобы не рухнуть обратно на залитый кровью ламинат.       В разгромленной кухне элитных апартаментов стояла мёртвая, гробовая тишина. Слышалось только тяжёлое, свистящее дыхание двух тяжело дышащих бойцов.       Чимин стоял у плиты, закрыв лицо ладонями. Его плечи мелко вздрагивали, но он не плакал — сдерживался, стискивая зубы до судороги. Пак оставался бойцом, но прямо сейчас его изнутри выжигал чудовищный коктейль из глухой ярости и вины. Из-за его языка, из-за его гордости Чонгук едва не схлопотал травму, ввязавшись в эту грязную драку прямо под их крышей.       Медленно опустив руки, Чимин упёрся ими в каменную столешницу. Только по тому, как его ногти впивались в гранит, можно было понять, какого адского труда ему стоил этот контроль. Он страстно ненавидел Ким Чивона за то, что тот вновь бесцеремонно ворвался в его жизнь. За то, что этот ублюдок пять лет назад перевернул его мир вверх дном, сломал изнутри, а потом просто исчез, даже не удосужившись объясниться. И больше всего Чимин ненавидел себя за то, что прямо сейчас, глядя на разбитое лицо хореографа, он чувствовал эту дурацкую, тянущую боль из прошлого вместо чистого злорадства.       Тэхён так и застыл в проходе с полотенцем на мокрой голове, напоминая дорогую мраморную статую. Его глубокие глаза были широко распахнуты — как истинный эстет, он видел извращенную красоту даже в этом кровавом хаосе и физически не мог отвести взгляд от хореографа. Мин Юнги сканировал Чивона таким тяжёлым, ледяным прищуром, словно видел его впервые в жизни и прямо сейчас заново пересчитывал всех его внутренних демонов.       Ким Сокджин переводил растерянный взор с одного окровавленного лица на другое. В глазах старшего где-то на дне плескалась колоссальная, вековая усталость хёна, который в этот раз просто не успел вовремя перехватить своих импульсивных донсэнов. Чон Хосок по-прежнему сидел на полу, прислонившись спиной к кухонному острову. Он методично, со злостью массировал сильно ушибленное при падении плечо, и его обычно теплое, улыбчивое лицо сейчас было темным от глухого гнева. Он тяжело, прерывисто дышал, буравя Чивона уничтожающим взглядом — Хосок не привык быть беспомощным, и эта вынужденная слабость из-за травмы бесила его едва ли не сильнее самого погрома. — Ну что, все довольны? — хрипло спросил Чивон, обводя комнату безумным, воспалённым взглядом.       Густая тёмная кровь из разбитого носа продолжала лениво течь по его подбородку, крупными каплями срываясь вниз и пачкая рельефную татуированную грудь, открытую в вырезе майки. Влажная чёлка слиплась от багровой жижи, но Чивон даже не пытался её поправить. Пак Чонгук нанёс ему приличный урон, но хореографу было плевать. — Всем полегчало после этой маленькой встряски? — хрипло спросил Чивон, обводя комнату воспалённым взглядом. — Мне вот, блядь, полегчало конкретно. Хоть какой-то свежий воздух в вашей стерильной хате появился. Он резко развернулся корпусом к Чимину. — Ты первый начал этот цирк, — жёстко отрезал Чивон, сплюнув багровую слюну прямо на ламинат. — Так что теперь не обижайся, что прилетело в ответку. В следующий раз думай головой, прежде чем лезть к бы…чужому человеку со своими правилами. Особенно к тому, кто вырос в дерьме и этим же дерьмом всю юность питался, чтобы просто дожить до сегодняшнего вечера. Ты понятия не имеешь, каково это — выживать в семнадцать лет на улицах, когда у тебя за душой нет вообще ни хера.       Чивон жестоко бил словами, пытаясь задеть, оттолкнуть, выстроить между ними стену из своего грязного прошлого. Он нападал на всё, что окружало Чимина, но ни разу, ни единым словом не сказал, что ненавидит его самого.       Чимин медленно повернулся. Его лицо было мертвенно-бледным, ресницы влажными, но в глубине миндалевидных глаз горела упрямая, ледяная сталь. Вместо ответа Пак резко развернулся, взял чистую тряпку, молча опустился на колени прямо в лужу и принялся методично оттирать темные разводы.       Их кровь уже успела перемешаться на полу в одну общую бурую жижу. Чимин тер паркет с такой силой, словно пытался содрать этот ламинат вместе со всеми воспоминаниями о Париже, которые сейчас глухими ударами колотили в виски. Он годами бережно, по крупицам взращивал в себе глухую ненависть к Ким Чивону — это была его единственная броня. Но прямо сейчас, уничтожая следы этой бойни, Чимин с ужасом понимал, что броня трещит по швам. Ему чертовски хотелось верить, что он презирает этого ублюдка, но внутри выжигало совершенно другое, неопознанное и пугающее чувство, в котором он ни за что не признался бы даже самому себе.       Чивон брезгливо дернул плечом и перевёл фокус на Чонгука. — А ты реально хорошо дерёшься для айдола, — произнёс он, и в его прокуренных интонациях впервые промелькнула честная, мужская похвала. — Я сейчас ни разу не шучу. Академическая техника у тебя, конечно, полное говно, но внутреннего духа и злости — хоть жопой жуй. Если будет желание, после закрытия контракта могу лично научить тебя паре грязных уличных приёмов. Бесплатно. В рамках моей бездонной душевной доброты.       Чонгук со злостью сплюнул скопившуюся во рту кровь прямо под ноги хореографу. — Да пошёл ты нахуй, Ким Чивон. — Уже пошёл, — легко согласился Чивон, криво оскалившись развороченной губой. — Пошёл прямо сейчас. Потому что мне в край надоело находиться в этом вашем кукольном домике для девочек.       Он размашистым, хищным шагом направился на выход из кухни, но прямо в дверном проёме на полной скорости столкнулся грудью с Ким Намджуном.       Лидер группы застыл на пороге, удерживая в руках массивный бумажный пакет с продуктами из круглосуточного маркета. Он только что вернулся со студии. И, судя по его побелевшему, каменному лицу и яростно раздувающимся ноздрям, Намджун застал финал разговора. Или не весь, но вполне достаточно, чтобы понять: в его отсутствие в общежитии случилась кровавая баня. И устроил её его единственный, самый близкий и самый сумасшедший в мире друг. — Чивон, — позвал Намджун очень тихо, но в его баритоне звенела опасная, предупреждающая вибрация. — Что за хуйня здесь только что произошла? — Обычная бытовая драка, Джун-а, — равнодушно отозвался Чивон, сплёвывая багровую слюну прямо у порога. — Не бери в свою умную голову. Бывает. — У тебя всё лицо в хлам разбито, Ким Чивон. — А у твоего золотого макнэ — рёбра трещат по швам. Так что всё честно, один-один.       Чивон попытался небрежно протиснуться мимо него в коридор, но Намджун среагировал мгновенно — мёртвой хваткой перехватил его правое запястье, прямо там, где плотный блэкворк заливал кожу поверх старых шрамов. — Стой, блядь, — с нажимом приказал Намджун, удерживая его на месте. — Дай мне пять минут. — Джун… я пиздец как сильно устал, — вдруг, всего на одну крошечную долю секунды, голос Чивона сорвался и дал глубокую, болезненную трещину. Он стал тише, глуше, лишаясь привычной спеси. — Пожалуйста. Просто отпусти руку и дай мне уйти. Я прямо сейчас не хочу здесь разбить к ебеням что-то ещё.       Намджун пристально вгляделся в его антрацитовые глаза. И за этой привычной маской беспощадного берсерка считал то, чего ни один живой ублюдок в этом Сеуле никогда не видел. Дикую, вековую истощённость. Отрезвляющую боль. И панический, глубоко запрятанный страх от того, что он снова всё испортил, разрушил и растоптал, как делал это всегда. — Иди, — Намджун медленно разжал пальцы, выпуская его. — Но учти: мы очень серьёзно поговорим об этом завтра.       Чивон лишь коротко, рвано кивнул и стремительно вышел из апартаментов.       Спустя мгновение внизу с глухим стуком захлопнулась тяжёлая парадная дверь. В наступившей мертвенной тишине кухни отчётливо послышалось, как под окнами на полную мощность завёлся его кастомный Дукати — яростный, утробный рык спортивного двигателя на секунду перекрыл все звуки в квартале. Мотоцикл сорвался с места и улетел прочь. В никуда. В глухую сеульскую ночь, прямо под стену ледяного ливня, который снова херачил за окнами.       На кухне Чонгук обессиленно сполз спиной по стене, садясь прямо на холодный ламинат и судорожно прижимая ладонь к ноющим рёбрам. — Я ведь врезал ему… — хрипло выдохнул макнэ, неотрывно глядя в одну точку на полу. — Со всей дури всадил. А этот ублюдок меня всё равно уложил как пацана. — Потому что он — уличный танк, Гук-а, — негромко, со свинцовой выдержкой произнес Мин Юнги, не отрывая взгляда от залитого ливнем окна. — Ты вообще не должен был в это ввязываться. Не твой уровень драки. — А Чимин не должен был лезть к нему со своими нравоучениями, — устало вставил Ким Сокджин, окончательно отключая плиту. — Но давайте признаем правду: все мы сегодня повели себя как идиоты.       Чимин судорожно сглотнул, размазывая остатки крови по полу мокрой тряпкой. Его руки мелко дрожали, но он продолжал тереть паркет — упрямо, методично, не поднимая головы. В его голосе, когда он заговорил, не было жалости — только глухое, злое непонимание. — Какого черта он несёт?.. — едва слышно прошептал Чимин, и его пальцы на секунду намертво сжали ткань. — Про то, что жил на улице. Что отец вышвырнул его в семнадцать лет. Он ведь... он просто хотел меня заткнуть, да? Сказал первое дерьмо, что пришло в голову, чтобы выставить нас виноватыми. Вы ведь тоже это слышали?       Парни переглянулись. На кухне снова повисла тяжелая тишина. — Я гуглил его имя, — подал голос Тэхён, медленно стягивая полотенце с волос. Его глубокие глаза были абсолютно серьёзными. — Из-за того, что Джун-хён привёл его без предупреждения, мне сорвало крышу. В статьях четко написано, из какой он семьи. Его отец — один из самых влиятельных людей в корейском бизнесе, там такие бабки, что нам и не снилось. Но сам Чивон в официальных интервью о семье не говорит вообще нихера. Журналисты годами пытаются раскопать, почему наследник огромного состояния вдруг со скандалом свалил из страны и пошел танцевать по подвалам. В сети только сухие факты: гений, берет огромные чеки, ставил хореографию в Штатах и Париже. Но теперь, после его слов... я, кажется, начинаю догонять, что там за ад был в этом особняке. — Зато я прекрасно знаю, что там был за ад, — раздался от двери тяжёлый, давящий голос Намджуна.       Лидер медленно прошёл в самый центр разгромленной кухни и с глухим стуком швырнул пакет с продуктами на каменную столешницу. Он обвёл леденящим взглядом каждого из присутствующих: задержался на рассеченном лице Чонгука, на поваленных барных стульях и на разводах, которые Чимин отчаянно пытался оттереть с ламината. — Я знаю о Ким Чивоне абсолютно всё, — чеканно, роняя слова точно свинец, произнёс Намджун, и от его тона парни одновременно оцепенели. — Знаю, потому что вытаскивал его из такого дерьма, которое вам в самых жутких кошмарах не снилось. Тэхён прав. Он действительно сын председателя Kim Heavy Industries. Но в поисковиках вам никогда не напишут, чего ему стоил этот отказ от наследства. Его мать умерла, когда пацану было пять, а отец годами методично ломал собственного сына. Запирал в четырёх стенах без воды и еды на несколько суток. Заставлял стоять на коленях часами, избивал армейским ремнём за малейший косяк и каждый божий день вбивал в голову, что он обязан быть идеальным винтиком конгломерата, а не танцевать.       Намджун сделал тяжелый шаг вперед, заставляя Чонгука поднять голову: — В пятнадцать лет Чивон впервые попытался сбежать. Отец поймал его через три дня и отмудохал так, что раздробил ему левую руку в нескольких местах. Чивон со сломанными костями и трещиной выдержал сольное выступление на глазах у отца, вытерпел еще два года этого домашнего концлагеря, а в семнадцать — сбежал насовсем. Окончательно. Год до своего совершеннолетия он реально бродяжничал по улицам Сеула. Ночевал в притонах, жрал гниль, дрался насмерть за каждый вон, пока в восемнадцать наконец не улетел в Европу. Но вы ни в одной статье об этом периоде не найдёте ни строчки. Знаете почему? Потому что Чивон слишком гордый, чтобы строить из себя жертву и выпрашивать жалость. Он, сука, ни разу в жизни ни у кого ничего не попросил. Он умеет только возводить вокруг себя бетонные стены и заживо забивать под чернила свои шрамы. И поверьте мне на слово, парни: Чивон прямо сейчас мог быть в разы хуже. Намного, блядь, безжалостнее к вам.       Тишина на кухне Каннама мгновенно стала невыносимо тяжёлой, плотной и душной. Мемберы сидели, не смея поднять глаз на лидера.       Намджун тяжело вздохнул, потирая переносицу, и этот жест выдал его предельную, смертельную усталость. — Чонгук — к врачу агентства, пусть осмотрит ребра. Сокджин, помоги Хосоку с плечом, — сухо распорядился Лидер, разворачиваясь к выходу. — Завтра в десять утра жду всех в зале. Чивон придет. И не дай бог кто-то из вас посмеет вякнуть хоть слово. Живо по комнатам.       Дважды повторять не пришлось. Парни расходились молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза. В эту длинную, удушливую сеульскую ночь в элитных апартаментах Каннама никто так и не смог сомкнуть глаз.       Чимин лежал в темноте под шёлковым одеялом, неотрывно глядя в пустой потолок. Перед его внутренним взором безостановочно крутился взгляд Чивона — тяжелый, дикий, воспаленный от недосыпа. Взгляд человека, который заперся в своей броне и готов грызть глотки каждому, кто попытается заглянуть глубже.       Но Чимин упорно запрещал себе чувствовать жалость. Внутри него клокотало глухое, удушающее бешенство. Ярость от того, что Ким Чивон посмел явиться снова и одним своим присутствием превратил их безопасный, выстраданный дом в минное поле. Обида за то, что прошлое, которое Чимин пять лет хоронил на окраинах Парижа, ожило от одной хлёсткой пощёчины.       И больше всего Пак презирал себя за секундную, предательскую слабость — за то, что в момент, когда Чонгук разбил хореографу лицо, внутри Чимина что-то болезненно, глухо оборвалось. Он до умопомрачения ненавидел эту собственную глупую мягкость и страстно ненавидел Чивона за то, что тот заставил его это вспомнить…              Чивон вернулся в общежитие только к трём часам ночи. Насквозь промокший, бледный и оглушительно молчаливый. Лицо превратилось в сплошное месиво из синяков и запекшейся крови после ударов Чонгука. Влажная чёлка висела грязными прядями, а на самом дне антрацитовых глаз застыла та пугающая, выжженная пустота, которую он годами прятал от всего мира.       Он бесшумно прошёл в гостевую ванную, заперся на три оборота и врубил ледяную воду на полную мощность. Чивон встал под жесткие струи прямо в одежде и застыл, удерживая равновесие до тех пор, пока пальцы рук окончательно не онемели от холода. Потоки смывали багровые разводы, уличную грязь и пот — но были не в силах вытравить то, что выжигало его изнутри.       В какой-то момент ноги просто отказали. Хореограф рухнул на колени прямо на скользкий пластиковый поддон. Он не заплакал — Ким Чивон в принципе разучился выдавать эту слабость еще в детстве, в отцовском доме. Он сидел на полу, прижавшись лбом к холодному кафелю, и рвано, загнанно дышал, силясь сделать хотя бы один полноценный вдох сквозь спазм в избитой грудной клетке. Мокрые волосы липли к лицу, закрывая обзор, но ему было абсолютно насрать.       Внезапно сквозь ровный, тяжелый гул бьющейся воды раздался негромкий, осторожный стук в дверь. — Чивон-а, — глухо донеслось из коридора. Голос Намджуна. — Я знаю, что ты там, малыш. Не майся хернёй, открой. — Иди спать, Джун-а… — через силу выдавил Чивон. Его голос звучал глухо, надломленно и полностью севшим — Отъебись. Пожалуйста. — Ни хуя. Ты меня знаешь. Я буду стоять здесь до утра, пока ты не откроешь.       Хореограф тяжело поднялся, подошёл к двери и с глухим щелчком крутанул задвижку. Он замер на пороге — насквозь промокший, забитый агрессивным чернильным блэкворком от шеи догруди. С разбитым лицом, распухшим носом и воспалёнными от недосыпа глазами. Сейчас, без своей привычной брони из высокомерия, Ким Чивон ни разу не выглядел как опасный уличный монстр. Измотанный, избитый, он просто стоял, опустив руки перед старшим хёном, и больше не пытался держать удар.       Намджун бесшумно вошел внутрь. Он не произнёс ни одного дежурного слова — они были не нужны. Лидер просто плотно закрыл дверь, отрезая их двоих от остального дома, и повернул замок. В этот миг пространство сжалось до размеров душной, пахнущей влажным кафелем комнаты.       Намджун не просто сел рядом. Он властно, не терпя возражений, притянул Чивона к себе, заставляя устроиться на полу и прижаться к нему. Его крупные, горячие ладони легли на мокрые, мелко дрожащие плечи хореографа. Намджун медленно поднял руку и коснулся пальцами его изувеченного лица. Большой палец с тяжелой, давящей нежностью очертил контур распухшей скулы, стирая каплю запекшейся крови с рассеченной губы. Он аккуратно убрал прилипшие черные пряди со лба, полностью открывая избитые черты под безжалостный свет ламп.       Чивон не проронил ни слезинки. Но он не отстранился, не сбросил чужие ладони со своего тела и почти перестал дышать, ловя каждое движение лидера. Напряжение между ними в эту секунду достигло своего пика через этот тактильный контакт. Им не нужен был физический акт, чтобы раздеть друг друга до основания. Намджун и Чивон были заперты в собственном, изолированном мире, где эмоциональная связь, выжженное прошлое и дикое притяжение создавали глубокую, почти одуряющую интимность.       Лидер наклонился ниже, утыкаясь лбом в мокрый висок Чивона, и хореограф почувствовал, как пальцы хёна сжались на его плечах, забирая половину удушающей боли себе.       Это безмолвное доверие весило в разы больше, чем любой самый громкий крик о помощи. Плотная ментальная нить между ними натянулась до предела, намертво связывая их изломанное юношество с этим настоящим. Чивон слабо привалился спиной к широкой груди лидера, позволяя себе единственную минутную слабость за все эти сутки. — Держись, малыш, — опаляя горячим дыханием мокрое ухо, негромко попросил Намджун. — Я держусь, Джун-а, — хрипло отозвался Чивон, прикрывая глаза и физически растворяясь в его руках.       И это, блядь, была самая честная, самая уродливая, самая интимная и необходимая ложь во всей его грёбаной жизни.