Da(rk)nce

5 часть. Париж. Солнце внутри. Пять лет назад.       Пак Чимин впервые за несколько лет совершил чистую, сука, глупость — отключил рабочий айфон, проскочил мимо охраны у черного входа отеля The Peninsula и, натянув пониже глубокий капюшон оверсайз-худи, растворился в вечерней толпе. Он смертельно, до тошноты устал. От бесконечного контроля агентства, сумасшедших диет перед камбэком, дежурных улыбок для спонсоров и вечного ощущения, что он — просто дорогая, вышколенная кукла в витрине.       В Париж его притащили всего на три дня: закрытая встреча с европейскими продюсерами, пара съемок для модного дома и технический чек-ап. Но в первый же свободный вечер Чимин сорвался. Ноги сами, без всяких навигаторов, вели его через бульвары, пока не вывели к холму Монмартра.       Сквозь шум бьющих о брусчатку капель донеслась плотная, вибрирующая волна тяжёлого бита. У подножия базилики Сакре-Кёр, прямо под серым парижским небом, собралась гудящая толпа. Люди образовали плотное кольцо, откуда пахло сыростью, дешевым табаком, травой и тем самым уличным, пьяным искусством, которого Чимину в стерильном Сеуле не хватало до физической ломки.       Чимин протиснулся чуть вперед, пряча нос в воротник, и замер.       В центре круга, на залитом водой асфальте, работал парень. На нем были широкие черные спортивки и растянутая майка, полностью открывающая руки — тогда еще практически чистые, без этого глухого, страшного блэкворка, который сейчас закрывал его кожу в Корее. Только на лопатке скалился свежий чернильный дракон да несколько шрамов рассекали руку. Он двигался под ломаный урбан-бит так, будто под ногами был не скользкий камень, а личная вселенная. Это была не выверенная поп-синхронность, которую Чимин репетировал в BigHit. Это была агрессивная, дорогая, изоляция тела, помноженная на дикую уличную грязь.       Чивон прыгал, фиксировал корпус на весу, ломал геометрию шага и ухмылялся — нагло, свободно, одними уголками губ, сбрасывая мокрую челку с лица. Ему было двадцать. Он уже знал, что такое контракты на выживание, дедлайны и побеги через океан. Но он, блядь, просто правил этим дождливым Парижем здесь и сейчас.       И Чимин, затаив дыхание под своим капюшоном, впервые за много лет почувствовал, как внутри него оживает сердце.       Бит оборвался на резком, рубящем прыжке-фиксации. Чивон замер на скользком асфальте, тяжело дыша. Толпа вокруг Сакре-Кёр взорвалась свистом и аплодисментами, в пластиковое ведро у ног хореографа полетели монеты и смятые купюры. Но Чивон даже не взглянул на деньги. Он лениво подхватил с земли бутылку воды, сделал пару глотков и ухмыльнулся, обводя круг наглым, сытым взглядом победителя.       Париж уже лежал у его ног.       Чивон не был нищим уличным попрошайкой, хотя 2 года назад улетел из Сеула именно таким — с одним рюкзаком, без гроша в кармане и с дикой, удушающей ненавистью к своему отцу, председателю огромного конгломерата Ким Хёнджэ. Чивон принципиально не взял у него ни единой воны, разорвав с ним все связи. На Монмартр он выходил чисто ради адреналина — выплеснуть злость. Свои основные деньги Ким уже в двадцать лет зарабатывал на дорогих контрактах, заработанных исключительно собственными мозгами и стёртыми в кровь стопами. Он ставил перформансы для показов на Парижской неделе моды, судил топовые европейские баттлы и делал хореографию для камбэков местных инди-звезд. Он стоил дорого.Именно на эти первые сумасшедшие гонорары в евро Ким смог сам, без чьей-либо помощи, арендовать просторную студию в престижном седьмом округе — на верхнем этаже старого османовского дома, откуда из панорамного окна открывался открыточный вид на железный скелет Эйфелевой башни.       Личный реванш против отцовских миллионов.       Чивон вытер пот со лба ладонью и уже собирался выключить колонку, как его взгляд зацепился за фигуру в глубине толпы. Парень в глубоком капюшоне оверсайз-худи стоял неподвижно, затаив дыхание. Из-под черной ткани виднелись только пухлые, приоткрытые от шока губы и темные, блестящие глаза, которые сканировали Чивона с таким профессиональным, жадным восторгом, какой Ким не видел ни у одного французского туриста.       Чивон цинично сощурился. Он мгновенно узнал эти черты лица, которые крутили на корейских музыкальных каналах. Пак Чимин. Главный танцор главной группы Сеула. Кукла из золотой клетки агентства BigHit.       Хореограф закинул полотенце на плечо, медленно, по-хищному сократил дистанцию и остановился прямо перед ним, бесцеремонно нарушая границы. Он опустил голову, заглядывая под капюшон, и криво ухмыльнулся, врубая свой низкий, еще не прокуренный до хрипа, но уже чертовски глубокий баритон: — Слышь, корейский ангел. Ты капюшон поглубже натяни, а то твои фанатки сейчас Монмартр по кирпичам разнесут. Что ты забыл на моей улице?       Чимин от неожиданности вздрогнул, отступая на шаг обратно в сырую парижскую ночь, но взгляда не отвёл. Между ними двумя, под мелкой утренней изморосью Франции, впервые проскочила та самая искра, которая через пару месяцев сожжёт их жизни до тла.              Тот вечер перечеркнул всё, что Чимин знал о собственной безопасности. Он не ушёл. Так и остался стоять под козырьком полузакрытого кафе, пока мелкий парижский дождь не сошёл на нет, пока толпа зевак окончательно не рассосалась по тёмным переулкам, а этот Ким не вырубил колонку и не швырнул мокрое полотенце в рюкзак. Только тогда Чимин отделился от стены и сделал несколько шагов вперёд по влажной брусчатке. Ноги казались ватными, а в голове не было ни одной готовой реплики. — Ты потрясающе двигаешься, — произнёс Чимин на плохом английском, пряча руки в карманы худи. Голос против воли чуть вильнул на выдохе — от сырости и дурацкого, неуместного волнения.       Парень закинул рюкзак на одно плечо, медленно выпрямился и ухмыльнулся — той самой наглой, кривой ухмылкой, которая через пять лет будет сниться Чимину в кошмарах посреди Сеула. — Я знаю, — ответил он на безупречном, чистом французском, лениво разглядывая Чимина из-под мокрой челки и отмечая, что Чимин нихуяшеньки не понимает. А затем, сощурив свои антрацитовые глаза, внезапно перешёл на корейский — сочный, уличный, без единого намёка на европейский акцент: — А ты у нас заезжая сеульская знаменитость. Видел твой глянцевый фейс на плакатах в витринах корейского квартала на Оперá.       Чимин замер на месте, почти физически почувствовав, как лёгкие на секунду зажало от неожиданности. — Ты… кореец? — вырвалось у него на родном языке. —А что, блядь, не похож? — Чивон сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию так бесцеремонно, что Чимин уловил въевшийся в его кожу запах дорогого табака, мужского пота и ментоловой жвачки. — Ким Чивон. И я не танцую, я дрессирую кадры. А вот что главный вокалист BigHit делает ночью на Монмартре без своры своих менеджеров — это уже интересная математика. Сбежал из золотой клетки, Пак?       Чимин вскинул подбородок, упрямо встречая этот оценивающий, слишком взрослый для двадцатилетнего парня взгляд. Наглый хореограф читал его как открытую книгу, и это одновременно пугало и дико, сука, заводило. — Сбежал, — тихо, но твёрдо признался Чимин, чувствуя, как на губах сама собой появляется первая за этот долгий год настоящая, свободная улыбка. — На три часа. Пока они не подняли на уши всё посольство. — Три часа в Париже — это преступно мало, — Чивон цинично хмыкнул, поправляя лямку рюкзака. — Но, если ты пообещаешь не петь мне свои попсовые баллады, я могу показать тебе, как этот город выглядит, когда с него смывают пафосный лак. Идёшь, Пак?       Чимин колебался ровно одну секунду. Ту самую, в которой встроенный в подкорку айдольский инстинкт самосохранения выл: «Ты придурок, Пак, ты видишь этого человека впервые в жизни, он может быть кем угодно!!!».       А потом он просто мысленно послал весь регламент BigHit к ебеням, улыбнулся и сделал шаг вперёд. — Веди, Ким.       Чивон ухмыльнулся — на этот раз без привычного цинизма, а как-то удивительно тепло — и развернулся, увлекая его за собой вниз по ступеням холма.       Они гуляли до самого утра, выбивая подошвами кроссовок ритм по мокрой брусчатке. Чивон не повел его к заезженным туристическим местам. Он открывал для него изнанку города: уводил в закрытые частные дворики Маре, заросшие вековым плющом, где пахло сырым камнем и историей, протаскивал через узкие пожарные лестницы на плоские крыши, откуда ночной Париж казался бескрайним неоновым морем. Около четырёх утра они завалились через черный ход в крошечную круглосуточную пекарню к какому-то знакомому чивоновскому алжирцу. Там пахло умопомрачительно — сливочным маслом, жжёным сахаром и только что выпеченными круассанами. Чивон заставил Чимина нарушить диету, лично скормив ему кусок горячего слоеного теста с шоколадом прямо из печи. Хореограф рассказывал об архитектуре и ритмике Парижа так, будто сам проектировал эти улицы, и Чимин слушал его, затаив дыхание, впервые за пять лет карьеры начисто забыв о часах.       Когда предрассветное небо над Сеной окрасилось в бледный, нежно-розовый цвет, Чивон притащил его в свою студию в седьмом округе. Чимин, уставший до приятной дрожи в коленях, застыл посреди просторной комнаты, уставившись в огромное панорамное окно: прямо перед ними, уходя верхушкой в утренний туман, просыпался стальной силуэт Эйфелевой башни.       Чивон нажал на кнопку старой гейзерной кофеварки, и по квартире поплыл плотный аромат свежесваренной арабики. Он протянул Чимину горячую глиняную кружку, сам присел рядом на широкий подоконник, вытягивая длинные ноги, и закурил свою ментоловую сигарету. Без маски, без спеси — просто красивый, свободный парень с растрёпанными волосами и чистым, открытым взглядом. — Ты странный, Ким, — тихо произнес Чимин, согревая пальцы о глину. — Почему это? — Чивон повернул к нему голову, выпуская тонкую струю дыма в окно. В утренних лучах его черты лица казались высеченными из светлого мрамора. — Ты вообще не похож на тех людей, которых я встречал в Корее. В продюсерах, хореографах, айдолах… в них во всех слишком много пластика и фальши. А в тебе этого нет. — А какой я, по-твоему? — Ким негромко хмыкнул, внимательно глядя на него из-под челки. — Ты… настоящий, — Чимин честно встретил этот взгляд. — Живой. От тебя не пахнет контрактами.       Чивон замер. Его пальцы — длинные, с мозолями от тренировок — на секунду застыли с сигаретой, а затем он медленно опустил руку. Ким потянулся вперед и осторожно, едва касаясь, накрыл своей горячей ладонью пальцы Чимина, сжимая их мягко, но уверенно. — Ты тоже, Пак, — негромко, почти интимно выдохнул он своим бархатным баритоном. — Ты под этим дурацким капюшоном тоже настоящий. Не прячь это больше.       И Чимин в этот момент окончательно понял: он пропал.       Тот случайный рассвет на подоконнике с видом на Эйфелеву башню перечеркнул все планы Чимина на возвращение в Сеул.       Пак совершил второе за неделю должностное преступление — соврал главному менеджеру про острую необходимость «поймать европейский вайб для лирического трека», заставил юридический отдел агентства перенести дату вылета на три дня, а потом и на месяц (сам не понимая, как умудрился это провернуть) и фактически поселился в седьмом округе. Он просто физически не мог заставить себя сесть в самолет. Не мог оставить Ким Чивона.       Эти дни превратились в сплошной, залитый солнцем и запахом кофе трип. Чивон караулил его у чёрного входа отеля на рассвете, мастерски обходя посты охраны. Парень вырос в Корее, но Париж знал как свои пять пальцев, безошибочно высчитывая слепые зоны камер и маршруты местных патрулей. Он ждал Чимина в сизых предрассветных сумерках, привалившись спиной к каменной арке, пряча под курткой два обжигающе горячих стакана густого шоколада и огромные, истекающие сливочным маслом круассаны. — Держи, звезда, — ухмылялся Чивон, протягивая Чимину шуршащий крафтовый пакет, от которого шёл умопомрачительный аромат выпечки. — Твоя свора из стаффа ещё дрыхнет, так что ешь, пока я добрый. Углеводы — это жизнь, Пак, а на твоей сеульской траве ты далеко не уедешь.       И Чимин ел. Впервые за долгие годы жестких айдольских диет — жадно, пачкая губы в горячем шоколаде, смеясь сквозь крошки от этого чистого, контрабандного счастья прямо посреди парижской улицы.       А потом они неизменно возвращались в чивоновскую студию.       Чимин окончательно перетащил туда свои вещи, закинув рюкзак в угол. В этой просторной мансарде старого османовского дома пахло крепким ментоловым табаком, свежей типографской краской от журналов по искусству и абсолютной, сука, свободой. Чивон врубал на виниловом проигрывателе старый французский джаз, и Чимин, растянувшись на огромном кожаном диване, впервые в жизни отчетливо понимал: вот он — дом. Не безликий люкс пятизвездочного отеля, не стерильный тренировочный зал в Каннаме и не съемная квартира в Сеуле, где за каждым твоим шагом следят сасен-фанатки. Это был его личный безопасный бункер, в котором Ким Чивон разрешил ему просто дышать. — Хочешь остаться здесь? — тихо спросил Чивон. Он стоял спиной к комнате, уперевшись ладонями в подоконник, и в его низком баритоне впервые не было привычного цинизма или насмешки. Только тихое, тщательно скрываемое ожидание.       Чимин посмотрел на его широкие плечи. На железный силуэт Эйфелевой башни в утренней дымке за окном. На свою вылизанную, расписанную по минутам жизнь, которая ждала его на другом конце планеты в Сеуле.       И мягко улыбнулся, делая шаг вперед и со спины прижимаясь лбом к чивоновской лопатке, прямо туда, где скалился нарисованный дракон. — Я бы очень хотел, Ким, — негромко признался он.       Чивон развернулся в его руках, обхватил за талию и улыбнулся в ответ — той самой редкой, обезоруживающе теплой улыбкой, которую Чимин за все последующие годы больше ни у кого не встретит.       И Чимин остался. До самой последней секунды своего контрабандного отпуска, выключив грёбаный телефон и без остатка растворившись в этом чужом, безумном и самом счастливом парижском лете. Они любили друг друга так, будто у них в запасе была целая вечность, а не несколько ускользающих дней до посадочного талона в один конец.              Чимин никогда не признавался Чивону, что до паники боится танцевать перед ним. Не в тренировочном зале под прицелом чужих глаз, где включался режим хладнокровного айдола-профессионала — нет. А именно дома. В их мансарде седьмого округа. Когда вокруг не было камер, продюсеров и оценок, а в пространстве оставались только они двое и музыка.       Чимину казалось, что Чивон — этот двадцатилетний уличный монстр с элитной техникой, способный завязать узлом весь партер — с ходу считает все его косяки. Увидит заваленный шаг, сбитое от диет дыхание, неправильный наклон шеи. И разочаруется. Выкинетт его из своего мира.       Но Ким Чивон никогда не смотрел на него как на стажёра BigHit.       В тот вечер они вернулись из корейского квартала уставшие и промокшие, в квартире горел мягкий торшер, а из динамиков старого винилового проигрывателя тихо шёл тягучий французский джаз. Чимин стоял у панорамного окна, за которым сквозь туман мерцали золотые огни Эйфелевой башни, и лениво, почти неосознанно покачивался в такт ритму. Не для шоу, не для раскадровки — просто потому, что тело требовало сбросить напряжение.       Он потерял бдительность и не заметил, как Чивон застыл в дверном проёме.       Хореограф стоял, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. На нем были только свободные домашние штаны, открывающие чистую от блэкворка кожу на груди. Ким смотрел на него без привычной циничной ухмылки и без оценивающего прищура постановщика. Он просто гипнотизировал Чимина взглядом — жадно, затаив дыхание, будто боялся, что этот сеульский ангел сейчас растворится в парижском воздухе.       Чимин обнаружил его, только когда игла проигрывателя с лёгким шипением дошла до конца пластинки. Он резко обернулся и наткнулся на этот неподвижный силуэт в дверях. — Что? — Чимин смущённо качнул головой, пряча пальцы в чересчур длинных рукавах чивоновской футболки. — Я опять завалил ось? Неправильно перенёс вес?       Чивон промолчал. Он оттолкнулся от косяка и медленно, бесшумно подошел вплотную. В его антрацитовых глазах сейчас плавилось что-то настолько глубокое и ошарашивающее, что у Чимина перехватило горло. Хореограф протянул крупную ладонь и осторожно, едва касаясь, скользнул мозолистыми пальцами по его щеке, заставляя вскинуть подбородок. — Ты… — Ким начал фразу, и его низкий голос на секунду дал глухую, болезненную трещину. Он сглотнул, очерчивая большим пальцем линию чиминовских губ. — Ты вообще понимаешь своей светлой айдольской головой, как ты сейчас двигался, Пак? Это не просто хореография. Это чистый секс, завернутый в балетную классику. Я полмира объездил, но ни у одного европейского топ-танцора не видел такой сумасшедшей антропометрии. Ты идеальный, сука. Перестань зажиматься.       Чимин хотел что-то ответить, но дыхание перехватило. Чивон смотрел на него так, будто Пак был не просто заезжим сеульским айдолом, а единственной осязаемой точкой опоры в этой огромной, чужой Европе. — Не веришь? — негромко спросил Чивон, заметив его минутное замешательство. — Верю, — выдохнул Чимин, неосознанно подаваясь навстречу теплу чужой ладони. — Просто… мне до сих пор кажется, что я проснусь в своем пятизвездочном номере, менеджер принесет расписание съемок, а тебя никогда не существовало. Что всё это не по-настоящему.       Чивон усмехнулся — не своей привычной наглой ухмылкой, а как-то тихо и почти надрывно. — Я сам каждое утро ловлю этот глюк, — признался он, запуская пальцы в мягкие волосы Чимина и заставляя его смотреть себе прямо в глаза. — Просыпаюсь, вижу тебя на своем одеяле и думаю: «Ну нахер, так не бывает». Но ты здесь. И я здесь. И мне, блядь, впервые в жизни до паники страшно, потому что я понятия не имею, что теперь со всем этим делать. Не умею я жить нормально, понимаешь? Но и заканчивать это я не хочу. Абсолютно точно не хочу.       Ким резко притянул Чимина к себе за талию и поцеловал — глубоко, долго, с какой-то отчаянной, жадной нежностью. Чимин обвил руками его шею, чувствуя, как у хореографа мелко, едва заметно дрожат пальцы на его коже. Чивон — этот хладнокровный, блядь, монстр, который никогда и ни перед кем не трепетал — сейчас буквально вибрировал от подсознательного страха выпустить его из рук.       Чимин хотел сказать ему те самые важные слова, которые уже давно рвались изнутри, но Чивон не дал. Он просто заблокировал любые признания новым поцелуем, а затем крепко прижал Чимина к своей широкой груди, утыкаясь носом куда-то в изгиб шеи. Сжал так крепко, будто планировал физически врасти в него, защищая от всего мира, и еле слышно прошептал в волосы: — Не улетай в свой Сеул. Просто останься со мной, малыш. Нахер эти контракты.       И для Чимина в ту безумную парижскую ночь этого было более чем достаточно.              Их парижские дни текли лениво и плотно.       Чивон неизменно просыпался на пару часов раньше. Он подолгу стоял у распахнутого окна в одних домашних штанах, держа в пальцах сигарету, которую принципиально не поджигал, чтобы не портить чистый утренний воздух в комнате. Просто по привычке мял фильтр, глядя на просыпающиеся шиферные крыши седьмого округа и стальной скелет Эйфелевой башни, проступающий сквозь блёклый туман. — Ты опять не спал, Чивон-а, — сонно бормотал Чимин из-под горы подушек, натягивая тяжелое одеяло до самого носа. — Спал, — отзывался Чивон, но его низкий голос, ещё не прочищенный после ночи, выдавал ложь с потрохами. — Врёшь ведь. — Ну, может, самую малость, — Чивон неохотно оборачивался, прислоняясь поясницей к подоконнику. В сизых предрассветных сумерках его породистый профиль казался четким, почти резким. — Не сплю. Но у меня всегда так. Привыкай. — Почему? — Ресурс такой, — коротко, без лишних слов отрезал Ким, не собираясь вдаваться в подробности своего бессонного прошлого и кошмаров, связанных с отцом. — Стоит закрыть глаза — в башку сразу лезет всякий шлак. Проще стоять здесь и тупо гипнотизировать Сену.       Чимин медленно садился на постели, забавно теребя растрёпанные светлые волосы, а затем упрямо протягивал к нему руку, раскрывая ладонь. В этом простом жесте сквозила такая естественная уверенность в своей силе над этим парнем, что у Чивона подсознательно отключались все защитные фильтры. — Иди сюда. — Малыш, хорош, я мокрый после душа… — Чивон, блядь, я сказал: иди сюда.       Хореограф криво, но поразительно мягко улыбался, сдаваясь без боя. Он послушно подходил к кровати и тяжело опускался на самый край матраса. Чимин тут же прижимался к его широкой голой спине, крепко обхватывая руками его талию и утыкаясь носом прямо между лопаток, туда, где под кожей отчетливо перекатывались жесткие мышцы. Чивон сначала застывал — колючий, напряжённый, готовый в любую секунду сорваться с места. Но уже через минуту под тихий, размеренный вдох Чимина его широкие плечи медленно опускались, а пальцы выпускали измятый сигаретный фильтр. — Так лучше? — шептал Чимин. — Да, — хрипло отвечал Чивон, и его голос звучал так, будто он только что вернулся из долгого, страшного путешествия. — Так лучше.       Они завтракали прямо на полу, устроившись на ковре, потому что так было в разы удобнее — сидеть спиной к батарее, пить чёрный кофе из огромных потёртых кружек и делить один круассан на двоих. Чивон всегда ломал выпечку так, чтобы Чимину доставалась та часть, где кондитер не пожалел шоколада. При этом он неизменно делал максимально безразличное лицо, будто ему насрать, что именно жевать. — Ты снова скидываешь на мою половину больше, — замечал Чимин, с прищуром разглядывая свою тарелку. — Я просто не люблю сладкое, — бурчал Чивон, не отрывая взгляда от экрана телефона, где крутился очередной европейский баттл. — Серьёзно? А кто вчера в полночь в одиночку приговорил целую пачку шоколадного печенья? Санта Харабоджи прилетал? — Это было технологическое исключение, Чимин-а. Чистая глюкоза для уставших мышц. — Ким Чивон, ты невыносим. — Пак Чимин, прекрати выносить мне мозг с утра пораньше и просто ешь, — Чивон лениво пихал его локтем в бок, пряча за этой грубостью дурацкую, непривычную для самого себя нежность.       Чимин прятал улыбку в кружку, чувствуя, как внутри зашкаливает ощущение абсолютной, сука, безопасности. Он прекрасно знал: этот упрямый паижский эстет скорее откусит себе язык, чем вслух признается, что опекает его в каждой мелочи. Но каждое гребаное утро на чиминовской стороне оказывалось чуть больше тепла, чуть больше шоколада и чуть больше заботы, чем Ким Чивон позволял себе тратить на этот мир. И Чимин с удовольствием принимал эти правила игры, подыгрывая его напускному безразличию.       Иногда их прогулки по Парижу заносило на изнанку. Он водил Чимина по своим старым, не самым парадным маршрутам, рассказывая об архитектуре французских подворотен со своей привычной циничной ухмылкой. — Вот в этом облупившемся подъезде я ночевал первую неделю, когда только прилетел из Америки, — Чивон кивнул на тяжелую деревянную дверь в глухом тупике. — Тогда у меня заблокировалась карта, потому что я долбоеб, а отцовские счета я заблокировал сам. — И что ты делал? — Чимин остановился, разглядывая серый потрескавшийся камень стен. — Да ничего особенного. Сидел на ступеньках, курил ментол и смотрел на местных шлюх и наркоманов, — Чивон безразлично пожал широкими плечами. — Просчитывал траектории. Думал, что делать, чтобы не сдохнуть от голода раньше времени. — Я бы испугался, — тихо признался Чимин, и хореограф посмотрел на него с искренним, недоуменным удивлением. — Ты? Испугался? — Ким негромко хмыкнул, сокращая дистанцию. — Пак, ты выходишь на сцену перед забитыми стадионами, где на тебя орут тысячи фанатов, и у тебя даже колено не дрожит. О каком страхе ты мне тут задвигаешь? — Это полярно разные вещи, — ответил Чимин, перехватывая его крупную ладонь и крепко переплетая их пальцы. — На сцене у меня есть четкий регламент, разметка и музыка. Я знаю, что делать в каждую секунду тайминга. А здесь… один в чужой стране, без гроша? Я бы просто понятия не имел, куда идти.       Чивон с силой сжал его ладонь в ответ. — Пошел бы за мной, — твёрдо и веско отрезал он, глядя Чимину прямо в глаза. — Ты сильнее, чем тебе внушили в твоем агентстве, Пак. Намного сильнее. Просто привык работать в рамках. — А ты? — спросил Чимин, заглядывая под его челку. — Ты сильнее, чем кажешься со своей вечной уличной спесью?       Чивон коротко ухмыльнулся — той самой кривой, наглой ухмылкой, за которой он прятал любые намёки на внутренние шрамы. — Я? Я просто не умею сдаваться, Пак. Генетический дефект. — Это одно и то же, Ким, — тихо сказал Чимин.       Чивон замер, несколько долгих секунд молча вглядываясь в его лицо взглядом, будто Чимин только что озвучил какую-то важную, скрытую от него самого истину. Он ничего не ответил, лишь сильнее зажал чиминовские пальцы в своей горячей ладони, и они пошли дальше по сырой брусчатке, окончательно наплевав на время и весь остальной мир.              Однажды Чивон бесцеремонно разбудил его в три часа ночи. — Вставай, звезда, хорош дрыхнуть, — он настойчиво тряс Чимина за плечо, и его низкий бас звучал непривычно азартно, почти по-мальчишески. — Живо натягивай худи. Я хочу тебе кое-что показать.       Чимин пробормотал что-то невнятное на корейском, пытаясь зарыться глубже в одеяло, но Чивон был непреклонен. Он просто запустил сильные руки под его спину и бёдра, легко подхватывая Чимина на руки и лишая любого шанса упасть обратно на подушки. — Ким Чивон, сука, я тебя прирежу прямо здесь, — простонал Пак, утыкаясь носом в его тёплую шею и на автомате обхватывая хореографа за плечи, чтобы не свалиться. — Прирежешь в четыре, а в три у нас по плану культурная программа, — хмыкнул тот, натянув на него одежду и уже таща его к выходу из мансарды.       Он выдернул его в пустой ночной Париж. Город после недавней грозы дышал озоном и сыростью. Чивон тащил его за руку через безлюдные переулки Монмартра, мимо закрытых витрин и редких такси, пока они не упёрлись в глухую кирпичную стену старого жилого дома. Ким уверенно полез первым по ржавой, леденящей пальцы пожарной лестнице, увлекая Чимина за собой. Пак, всё ещё сонный, тихо матерился на корейском, наступая на чивоновские шнурки, но внутри уже вовсю разгоралось чистое профессиональное любопытство. — Смотри, — Чивон вытащил его на плоский настил крыши, подвёл к самому краю и со спины собственнически обнял за талию, прижимая к своей груди.       Чимин замер, забыв выдохнуть. Весь Париж лежал перед ними как на ладони — бескрайнее, мерцающее неоновое море. Прямо перед ними идеальной геометрической иглой светился силуэт Эйфелевой башни, огни вывесок пьяно дрожали в лужах на асфальте внизу, и весь этот чужой европейский город казался огромным, живым механизмом. — Обалдеть… — вырвалось у Чимина. Воздух на высоте приятно обжигал лёгкие. — Знаю, — Чивон стоял вплотную, тёплый, надежный, утыкаясь подбородком в его макушку. — Я всегда прихожу сюда, когда в башке начинается преддедлайновый шлак и я не могу уснуть. Сижу тут и внушаю себе, что этот город — мой. Что я его нагнул и забрал себе.       Чимин развернулся в его руках, заглядывая в глаза. В неверных бликах парижского неона антрацитовые глаза Чивона блестели как-то поразительно открыто и доверчиво — без вечной спеси и цинизма. — Спасибо, Чивон-а, — тихо сказал Чимин, согревая ладони под чужой курткой. — За что? — За то, что пустил меня сюда. В свой мир.       Чивон смотрел на него несколько долгих, тягучих секунд, считывая каждую эмоцию на его лице. А затем, без лишнего трёпа, бережно обхватил лицо Чимина крупными ладонями и поцеловал — без обычной лихорадочной жадности. В этот раз он просто дышал им, растворяясь в его губах, как в чём-то бесконечно родном. Будто этот сбежавший корейский айдол только что подарил ему весь этот чертов мир, который Чивон так долго пытался завоевать в одиночку.       Они просидели на самом краю жестяной крыши до первых блёклых лучей солнца, закутавшись в одну широкую чивоновскую куртку на двоих. Чимин прижимался спиной к его груди и отчётливо чувствовал, как размеренно и тяжело бьётся сердце Ким Чивона. Ровно, уверенно и спокойно.       Впервые за всю его бешеную, ломаную жизнь.              Это случилось внезапно. Как глухой, сука, удар под дых на вдохе.       Чимин проснулся посреди дня от того, что его легкие и горло буквально выжигало сухим напалмом. Каждое малейшее движение отдавалось в ушах, черепная коробка трещала по швам от подступившей мигрени, а температура, судя по ледяному ознобу в пальцах, уверенно перевалила за тридцать девять.       Иммунитет, добитый сеульскими диетами и ночными побегами под парижским дождем, просто сдался и капитулировал. Чимин попытался опереться на локти и сесть, но комната седьмого округа пьяно качнулась перед глазами, и он бессильно рухнул обратно в подушки, чувствуя, как каждую мышцу ломает от глухой, свинцовой слабости.       Чивона в квартире не было. У Кима сегодня был главный день в его европейской карьере — финальный раунд тяжелых переговоров и подписание полугодового контракта с крупнейшим танцевальным лейблом Франции. Проект, о котором он взахлёб рассказывал Чимину на крыше. Его личный трамплин на мировую арену. Реванш, который он обязан был взять у своего отца.       Чимин, задыхаясь от сухого кашля, в полубреду дотянулся до края прикроватной тумбочки. Нащупал горячими пальцами телефон и, едва различая плывущие буквы на слепящем экране, набрал Киму короткое сообщение:       «Я, кажется, умираю. Шучу. Не отвлекайся, контракт важнее. Я просто посплю. Жду с новостями».       Он даже не проверил, дошел ли этот чертов текст. Силы кончились мгновенно. Телефон выпал из ослабевших пальцев, а Чимин провалился в тяжелый, липкий бред, где ломаные индустриальные ритмы Чивона смешивались со стадионным гулом Сеула и где не оставалось вообще никакой опоры.       Чимин вздрогнул и пришёл в себя от оглушительного грохота входной двери. В квартиру с безумным взглядом ворвался Чивон.       Хореограф влетел в комнату взмокший, мокрый насквозь от начавшегося ливня, с растрёпанными чёрными прядями, липнущими к лицу. Прямо в куртке он с размаху швырнул на стол шуршащие пластиковые пакеты со знаками круглосуточной французской аптеки — антибиотики, жаропонижающие сиропы, коробки с порошками и электронный термометр. Всё, до чего успели дотянуться его трясущиеся пальцы. — Ты… — начал Чимин, попытавшись сесть, но сорванный голос превратился в сиплый, беззвучный хрип. — Тшшш, — заткнул его Чивон, тяжело опустившись на край кровати. Его руки ходили ходуном, пока он выковыривал капсулу из плотного блистера. — Я слишком поздно прочитал…Ты написал, что у тебя под сорок. А я, блядь, сидел перед этими французскими инвесторами в костюме, слушал их сраные речи и думал, какого хера я вообще там нахожусь, если ты в пустой квартире задыхаешься. — Чивон… ты сорвал подписание? Контракт? — Хуй с ним, с контрактом, — Чивон даже не посмотрел на него. Он сосредоточенно размешивал жаропонижающий порошок в стакане с водой, и ложка громко звякала о стекло. — Переиграю условия завтра. Или вообще пошлю их на хуй. Мне насрать на их чеки. Ты в моем приоритете. — Я просто простудился, это был твой единственный шанс… — Пак! — Чивон наконец вскинул на него глаза. В их непроглядной антрацитовой черноте горела такая дикая, первобытная паника, смешанная с агрессией, что Чимин мгновенно заткнулся. — Ты — мой шанс. Понимаешь, блядь?! Я не позволю тебе…       Ким не договорил и жестко, но контролируя силу, приподнял его за затылок, заставляя выпить горькую херню из стакана. Чимин послушно подчинился — голос Чивона звучал слишком строго, но его крупные ладони буквально вибрировали от такого сильного тремора, что эта дрожь физически передавалась Чимину через кожу. — Я не знаю, какая зараза в тебя вцепилась, — хрипло выдохнул Чивон, смачивая полотенце под краном и начиная отрезвляюще обтирать липкий от пота лоб Чимина. — Но я тебя вылечу, малыш. Слышишь?       Чимин хотел улыбнуться, объяснить, что обычное воспаление миндалин — это не смертельно, что он с детства привык так болеть перед камбэками из-за истощения. Но он заглянул в самую глубину чивоновского взгляда и замер, наткнувшись на дикий, парализующий страх. Такой кошмар бывает только у людей, которые уже видели, как из их рук уходит жизнь.       Чимин тогда ещё не знал, что Ким Чивон похоронил собственную мать. Что он наизусть помнил этот удушливый, сухой запах больничной палаты в Сеуле, и что эта детская память зашила в его подкорку триггер. Чивон физически не мог вынести мысли, что кто-то дорогой снова исчезнет, оставив его в одиночестве перед лицом всего мира. — Я здесь, Ким, — едва слышно просипел Чимин, перехватывая его мокрую ладонь. — Слышишь меня? Обычная простуда… — Знаю, — Чивон тяжело, надрывно выдохнул, опуская полотенце на одеяло и утыкаясь своим лбом в горячий лоб Чимина. Он зажмурился, шумно втягивая носом воздух. — Но я всё равно пиздец как боюсь, малыш. Я просто не умею контролировать эту херню, когда дело касается тебя.       Предрассветные часы тянулись как густая, сука, смола.       Чивон так и не уснул. Он сидел на краю матраса, методично, раз в двадцать минут меняя ледяные компрессы, бережно приподнимал чиминовскую голову, чтобы влить в пересохшее горло пару глотков воды, и безостановочно гипнотизировал светящиеся цифры на электронном градуснике. Его собственное лицо превратилось в серую, осунувшуюся маску, а в белках глаз полопались капилляры, превращая взгляд в красную, воспаленную сетку. Ким прислушивался к каждому хрипу, каждому свисту в легких Пака, не отходя от постели ни на один сантиметр. Вся его европейская спесь и уличная броня осыпались, оставляя только оголенный, парализующий инстинкт защиты.       Ближе к пяти утра, когда жаропонижающий сироп наконец подействовал и цифры электронного градусника сползли к тридцати семи и восьми, Чимин перестал метаться и провалился в глубокий, тяжелый сон без сновидений.       Кожа под пальцами хореографа наконец стала прохладной.       Чивон, думая, что Пак окончательно отключился, медленно сполз с кровати прямо на колени на ворсистый ковер. Плечи ходили ходуном — не от рыданий, он давно разучился плакать. Просто крупная, судорожная дрожь, которую невозможно контролировать, когда внутри всё рушится.        Он уткнулся лбом в жесткий край матраса, сжал пальцами простыню до хруста в костяшках и тихо зашептал в темноту.       Этот звук вообще не походил на его низкий, уверенный бас. Это был хриплый, рваный, сухой шёпот человека, который в жизни не верил ни в Бога, ни в черта, ни в корейские, блядь, традиции, но сейчас на чистых животных инстинктах пытался выторговать чужую жизнь у пустоты.       Он шумно, с присвистом втягивал воздух, утыкаясь носом в пальцы Чимина, и сипел в матрас так, будто каждое слово раздирало глотку изнутри: — Пожалуйста... Пожалуйста, блядь... не забирай его. Только не его. Я знаю, какой я. Дефектный ублюдок... Знаю, что заслужил. Мне не положено, я понял. Меня ломай — плевать, я привык. Но он — нет. Он другой. Он чистый, сука... он никому ничего плохого не сделал. Он просто поёт... Забери мою карьеру. Забери башку мою, деньги мои, работу, только его не трогай...»       Он замолк, давясь сухим, клокочущим вдохом, и добавил уже совсем тихо — так, что слова пробивались сквозь сорванную глотку едва-едва: —Я люблю его, слышишь? Я, сука, люблю... Готов сам сдохнуть здесь, лишь бы он дышал. Просто оставь его мне. Пожалуйста... я всё сделаю. Что угодно. Только не сейчас. Не его...       Чивон зажмурился так, что на висках вздулись вены, и замер, вцепившись в простыню. Дышал неровно, горячо, прямо в пальцы Чимина, которые безвольно лежали на краю матраса. И в этой тишине, в запахе пота и страха, он выглядел не как «уличный монстр», перевернувший Париж. А как перепуганный до смерти мальчишка, у которого отнимают единственное, что у него было.       Чимин, запертый на задворках своего уплывающего бреда, периферийным слухом улавливал этот сиплый, надрывный монолог. Но тогда, сквозь остатки лихорадки, его измученный мозг принял это за галлюцинацию. За какой-то красивый, невозможный, эротически-болезненный сон, в котором Ким Чивон — этот гордый, неприступный гений — мог произносить такие вещи, которые никогда в жизни не выдал бы наяву. Чимин не знал, что это была самая жесткая, сука, реальность в его жизни.       Это было единственное «люблю», которое Ким Чивон когда-либо выдавил из своей сорванной глотки. И он произнёс его не человеку, которому оно предназначалось. Он шептал его в пустоту. В сизый предрассветный туман. Этим чужим парижским переулкам, которые никогда не дадут ответа. Он так и не сказал Чимину этих слов в лицо. И уже никогда, сука, не скажет. Потому что для Ким Чивона любовь не измерялась дешёвыми айдольскими балладами или признаниями под луной — она была действием. Тяжелой, молчаливой жертвой. Полным контролем чужого дыхания и тем самым страшным выбором, который он сделает чуть позже, когда решит исчезнуть из чужой жизни, чтобы спасти её от самого себя.       Когда Чимин открыл глаза поздним утром, Чивон уже стоял у панорамного окна с кружкой свежезаваренного лимонного чая. Его п черты лица казались серыми, под воспаленными белками глаз залегли глубокие черные провалы, но он обернулся и мягко улыбнулся — той самой редкой, чистой улыбкой, которую Чимин так отчаянно любил. — Живой, звезда, — негромко произнёс хореограф, подходя к постели и протягивая ему горячую кружку. — Дыши. Ты справился.       Чимин принял глиняную посуду, согревая ладони, и слабо улыбнулся в ответ. Натягивая одеяло на плечи, он понятия не имел, что этот невыносимый Ким провёл всю ночь перед ним на коленях, стирая колени о ковер. И он даже близко не догадывался, что Ким Чивон недавно признался ему в любви — в первый, сука, и последний раз во всей своей ебаной жизни.       Чимин окончательно пришёл в себя только к исходу седьмых суток, когда антибиотики и убойные дозы жаропонижающего наконец вычистили из крови парижскую заразу. Это была суровая неделя постельного ада.       Он открыл глаза и обнаружил, что за панорамным окном вовсю полыхает яркое французское солнце. Эйфелева башня четко резала утренний горизонт, а из кухни тянуло плотным ароматом свежесваренной арабики и ванильных тостов. Чимин лениво повернул голову и наткнулся взглядом на Чивона. Хореограф сидел прямо на полу у кровати, вытянув длинные ноги и привалившись затылком к жесткому каркасу матраса. Он спал — чутко, рвано, по привычке сжимая в пальцах незажженную ментоловую сигарету. Ким караулил его дыхание все эти дни, отлучаясь максимум до круглосуточной аптеки и кухни. — Чивон-а, — хрипло, всё ещё с трудом позвал он. Саднить в глотке перестало, но связки после болезни оставались ватными.       Чивон вздрогнул, моментально открывая свои антрацитовые глаза, и в одино движение оказался на коленях рядом с подушкой. Его горячая, крупная ладонь привычно прижалась ко лбу Чимина. — Ну слава Богу, — выдохнул Ким, и его низкий бас прозвучал так, будто хореограф только что сбросил с плеч бетонную плиту. Кожа Пака была сухой и нормальной. — Ты как? Ломота прошла? Горло болит? — Всё нормально, — Чимин подсознательно прикрыл глаза, ластясь к его мозолистым пальцам. — Ты вообще спал? Выглядишь как ходячий труп. — Нормально я выгляжу, не выдумывай, — буркнул Чивон, убирая руку и поправляя сбившееся одеяло. По его залёгшим под глазами чёрным провалам было очевидно, что спал он урывками по полчаса в день.       Чимин полностью открыл глаза и внимательно посмотрел на него. На эти отросшие пряди, на измученное лицо и мелкий тремор в пальцах, который Ким безуспешно пытался скрыть, пряча ладони в карманы спортивных штанов. — Из-за меня контракт с французским лейблом сгорел, да? — тихо спросил он. — Мне очень жаль…Такие предложения европейцы дважды не делают. — И что? — Чивон безразлично пожал широкими плечами, цинично ухмыляясь одними уголками губ. — Перебьюсь. Продюсеров в Европе как грязи, я найду себе другой трамплин, понаглее и подороже. А ты у меня один, Пак. Нахер мне сдалась их сцена, если бы я тебя потерял? — Чивон… — Слышь, звезда, хорош включать свою айдольскую драму, — перебил его Ким, но в его сиплом голосе не было ни капли злости. — Я сам просчитал риски и сам сделал этот выбор. И я о нём ни секунды не жалею. Понятно? Чимин молча гипнотизировал его взглядом. И чувствовал, как внутри, вопреки всем жёстким законам корейского шоу-бизнеса и запретам BigHit, разрастается ощущение абсолютной безопасности. Он понятия не имел, какая катастрофа ждёт его в Сеуле за этот месячный побег и отключённые телефоны. Но прямо сейчас, в этой залитой солнцем парижской студии, Пак Чимин точно знал: его любят. Жёстко, эгоистично, без дорамных соплей, но всего и без всяких условий. — Спасибо, Чивон-а, — едва слышно прошептал он, улыбаясь одними глазами.       Чивон лениво наклонился вперед и коротко, но нежно прижался губами к его лбу, успокаивая. — Завтрак на столе, — хореограф поднялся на ноги, на ходу подхватывая пустую кружку и возвращая лицу привычную наглую мину. — Пойдем восстанавливать силы.       Через три дня, когда Чимин окончательно встал на ноги и в его движения вернулась прежняя лёгкость, Чивон, пиздец какой загадочный, закрыл дверь на замок. — Я хочу тебя кое-чему научить, звезда, — Ким лениво подошёл к виниловому проигрывателю, листая старые пластинки. — Чему это? У меня через сорок часов вылет, Ким. Агентство выставит мне такой штраф за простой, что я до конца контракта буду на одних хлебцах сидеть. — Плевать на твои штрафы. Я научу тебя двигаться без оглядки на камеры, — Чивон опустил иглу, и по просторной комнате поплыли хриплые, меланхоличные аккорды старого французского шансона. Хореограф развернулся, бесшумно ступая босыми ногами по паркету, подошел к постели и протянул Чимину крупную ладонь. — Потанцуй со мной, малыш. Прямо здесь.       Чимин недоверчиво сощурился, кутаясь в оверсайз-кардиган: — Ты серьёзно? Французский шансон? Ким Чивон, ты же ставишь жёсткий, грязный техно-урбан, от которого у Юнги-хена уши бы завяли. Где твой грув? — Я чертовски серьёзен, — Чивон улыбнулся — поразительно мягко, обнажая ту сторону себя, которую никогда не покажет прессе. Он сократил дистанцию, не дожидаясь ответа, и сам осторожно перехватил чиминовские пальцы. — Ты невероятно двигаешься, когда думаешь, что никто не видит. Но я хочу, чтобы ты выдавал эту пластику, когда я смотрю на тебя в упор. Чтобы ты перестал прятать от меня свой балетный баланс. Сними эту айдольскую броню хотя бы на три минуты.       Чимин шумно выдохнул, сдаваясь под этим гипнотическим антрацитовым взглядом, и, поднявшись с постели, шагнул вперёд. Чивон собственнически, но бережно притянул его к себе за талию, укладывая вторую руку Чимина себе на широкое голое плечо.       Они начали медленно, тягуче перемещаться по залитому солнцем полу мансарды. Это не было разученной связкой или концептуальной раскадровкой — Ким просто вёл его за собой, безошибочно считывая микроток в мышцах Чимина. И Пак впервые в жизни почувствовал, как из его тела уходит этот проклятый, вбитый на стажировках в BigHit контроль. Позвоночник расслабился, зажатые плечи опустились, а застарелые страхи ошибиться просто растворились в звуках винила. — Я никогда в жизни не танцевал вот так… — выдохнул Чимин, утыкаясь подбородком в чивоновское плечо и вдыхая ставший родным запах ментола и мыла. — Без счета. Без судей. Без разметки на полу. — А надо было, — прошептал Чивон прямо ему в ухо, и от его горячего дыхания по шее Чимина побежали мурашки. — Твоя светлая головушка много ресурсов тратит на то, как ты смотришься в объективе. Ты выхолащиваешь себя ради фанатов, Пак. А надо просто чувствовать. Быть внутри него. Со мной. Здесь и сейчас.       Чимин закрыл глаза, полностью доверяясь чужим сильным рукам, которые держали его крепко, не давая упасть или сбиться. В эту секунду он начисто забыл, что он — главный танцор лучшей группы Азии. Забыл про миллионные стадионы, хейтеров и строгих менеджеров. Он был просто двадцатидвухлетним парнем, который дышал в один ритм с человеком, перевернувшим его мир.       Когда музыка затихла, и игла проигрывателя снова зашипела в тишине, Чимин медленно открыл глаза. Чивон не отпустил его. Он продолжал держать его за талию, и в его антрацитовом взгляде плавилась такая концентрированная, жаркая и бездонная нежность, что у Чимина перехватило дыхание. — Ты такой красивый, — тихо, с какой-то скрытой болью вытолкнул Чивон из сухого горла, осторожно очерчивая пальцем линию его скулы. — Пиздец какой красивый, Пак. И я никогда не устану повторять тебе это. Запомни, малыш…Ты идеален…       Чивон медленно наклонился и накрыл его губы своими — этот поцелуй был тягучим, долгим, пахнущим утренним кофе и запредельным, сокрушительным доверием. И Чимин, плавясь в его руках, окончательно осознал: Ким Чивон может строить из себя какую угодно мразь на людях, но здесь, за закрытыми дверями Парижа, он отдал Чимину весь свой внутренний мир, всю свою нежность, всю свою любовь. Без остатка и без условий.