Костёр для двоих

      Джон же метался по комнате словно безумный. Хмель из голов охотников выветрится гораздо быстрее, чем он надеялся: времени у него не осталось вовсе. Из глубокой чащи леса, со стороны скрытой туманом долины, уже доносился приглушённый, но отчётливый гул — злой, раскатистый говор сотен крестьянских голосов и яростный, захлёбывающийся лай гончих собак. Они шли за ним. Разъярённая толпа двигалась быстро, и отблески их факелов уже едва заметно окрашивали верхушки дальних деревьев в тревожный рыжий цвет.       Руки знахаря ходили ходуном, зубы выбивали мелкую дробь от подступившей к самому горлу паники. Он понимал: теперь его не просто назовут ведьмой — его обвинят в призыве кровожадного демона. Изуродованное лицо мельника стало для них неопровержимым доказательством.       — Зачем, ну зачем я тебя подобрал? — глухо вскрикнул Джон, бросаясь к углу у очага. Голос сорвался на хрип под аккомпанемент нарастающего за окном лая. — Жил бы себе спокойно. Пекли бы они свои хлеба, дохли бы от лихорадки, мне-то что было за дело?! Дурак. Какой же я дурак...       Он упал на колени прямо в рассыпанную по полу сухую полынь, пачкая штаны в золе и прислушиваясь к приближающимся шагам погони. Пальцы судорожно зацепились за край расшатанной деревянной половицы. Джон с мясом сорвал старый гвоздь, ломая ногти в кровь, и вытащил из тайника под полом заветную засаленную тряпицу. Внутри глухо звякнуло.              Это были все его сбережения за три года — скромные, тусклые медные монетки и редкие серебряные гроши, которые ему оставляли самые щедрые из пациентов. Джон действовал на автомате, лихорадочно. Он не стал ссыпать всё в один большой мешок — если поймают и обыщут, отберут сразу. Вместо этого он хватал маленькие холщовые кисеты для трав и совал туда по три-четыре медяка, туго перетягивая горловины бечёвкой. Один мешочек он запихал в правый сапог, второй — за пояс штанов, третий намертво завязал в потайном кармане поношенного плаща. Каждый узел давался с трудом, потому что за стенами лай собак становился всё ближе и громче.       Джон вскочил, опрокинув табурет, и бросился к полкам. Из горла вырывались рваные, сухие всхлипы, перекрываемые яростными криками загонщиков, которые уже вышли на финишную тропу к избушке. Знахарь хватал всё, что могло помочь выжить в зимнем лесу. Руки натыкались на пучки сухих корней, глиняные горшки летели на пол и разбивались вдребезги, наполняя комнату горьким ароматом растёртых лечебных трав.       Он носился из угла в угол, заглядывая во все тёмные щели в поисках остатков еды. Он нашёл на полке подсохшую корку ржаного хлеба, покрытую тонким слоем пыли, судорожно обдул её и запихал в заплечный мешок. Туда же полетел завёрнутый в чистую тряпицу недоеденный кусок солонины и сморщенная головка дикого лука. Каждая секунда казалась вечностью. Джон кожей ощущал, как лесной воздух за окном дрожит от чужой злобы, а первые факелы уже освещают замёрзшие стёкла его окон. Ловушка захлопывалась.       Дверной засов на главном входе содрогнулся от первого оглушительного удара. Снаружи взревели десятки голосов, заглушая яростный, захлёбывающийся лай гончих псов. Окна избушки мгновенно залило зловещим, пляшущим багровым светом от десятков факелов.       — Выходи, ведьма! Ломай дверь! Сжигай гнездо! — надрывались крестьяне.       Джон закинул заплечный мешок на плечо, изо всех сил вцепился пальцами в лямки и бросился к узкой задней двери, которая вела прямиком в густые заросли малинника. Знахарь рванул на себя хлипкую деревянную створку и выскочил наружу, мгновенно проваливаясь по колено в ледяной, рыхлый февральский снег.       Морозный ночной воздух с силой ударил в лёгкие. Джон бежал вслепую, спотыкаясь о скрытые под настом коряги, царапая лицо и руки об острые, голые ветки деревьев. Сзади раздался оглушительный треск — парадную дверь в хижину наконец вынесли. Почти сразу же за спиной раздался торжествующий, заливистый вой вожака собачьей стаи. Гончие взяли след. Джон кожей чувствовал, как огромные псы несутся по его свежим отпечаткам на снегу, хрипя и взрывая сугробы мощными лапами. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Знахарь хрипел, его сердце готово было разорвать грудную клетку, а ноги наливались свинцом. Ещё минута — и псы свалят его в снег, а следом подоспеют люди с вилами.       Вдруг из темноты, прямо над головой Джона, пронеслась огромная чёрная молния.       Кот, который всё это время бесшумно следовал за ним по верхним веткам елей, камнем рухнул вниз — прямо на морду ведущего кобеля. Лес огласился диким, яростным визгом собаки и утробным, свирепым рыком зверя. Кот полоснул пса когтями по глазам, заставив того в ужасе отступить, а затем одним мощным прыжком взлетел на высокий поваленный ствол.       Он не стал убегать. Вместо этого кот замер на бревне, идеально заметный на фоне белого снега в свете полной луны. Его пронзительные серые глаза сверкнули потусторонним огнём. Зверь издал оглушительный, издевательский кошачий вопль, буквально вызывая всю стаю на себя.       Псы, ошалев от такой дерзости и запаха свежей крови своего вожака, мгновенно переключились. О ведьме было забыто. Вся стая с яростным лаем развернулась и бросилась вслед за чёрным силуэтом, который молниеносно петлял между деревьями, уводя погоню в самую глухую, непроходимую часть заснеженной чащи — прочь от Джона. Позади послышались и крики людей: охотники побежали за собаками, решив, что те загнали самого дьявола.       Джон упал на спину в глубокий сугроб, хватая ртом ледяной воздух и глядя на верхушки деревьев. Вой стаи и крики людей стремительно удалялись в сторону дальних скал. Кот спас его. Снова. Но теперь огромный чёрный зверь остался один против целой своры гончих и разъярённых крестьян с факелами.       Юноша заставил себя встать. Колени дрожали и подкашивались, мышцы свело судорогой от резкого перепада температур. Тело сковал такой сильный, пронизывающий холод, что суставы буквально выли и хрустели при каждом движении, но первобытный, парализующий страх оказался сильнее разума. Мысль о том, что гончие могут разорвать кота и вернуться за ним, выжгла из головы все остальные чувства. Джон резко развернулся в противоположную от собачьего лая сторону, увязая по пояс в сугробе, выкарабкался на относительно чистый пятачок земли под раскидистой елью и побежал.       Он бежал, бежал и бежал. Снег забивался под холщовые онучи, набивался прямо в кожаные сапоги, мгновенно таял от тепла тела и превращался в ледяную, обжигающую кашу. Подол его тяжёлого шерстяного плаща намок от сугробов, утяжелился раза в три и теперь с силой хлестал по щиколоткам, цеплялся за сухие ветки и тормозил каждое движение. Временами знахарь оступался, летел кубарем на землю и падал лицом в рыхлые наметы, глотая холодную белесую пыль, но тут же испуганно вскакивал, царапая ногти о наст и с трудом сдерживая хриплые, рвущие грудь рыдания.       Ему было невыносимо, смертельно холодно. Пальцы рук онемели настолько, что превратились в чужие деревянные обрубки; он больше не чувствовал грубых лямок своего заплечного мешка. Лицо полностью заиндевело, ресницы слиплись от замерзших слёз, а каждый судорожный вдох обжигал горло изнутри, словно Джон глотал толчёное стекло.       Страх брал своё, подчиняя себе каждую клетку его измученного тела. Он гнал и гнал его вперёд сквозь нескончаемую, бесконечную зимнюю ночь. Лес вокруг менялся: он становился всё гуще, темнее и агрессивнее. Огромные столетние деревья смыкались над головой, превращаясь в сплошную стену из уродливых чёрных силуэтов, тянущих к нему свои кривые ветви-лапы. Полная луна медленно, мучительно долго клонилась к горизонту, окрашивая небо над верхушками елей в грязно-серые предрассветные тона. Джон уже не понимал, куда движется. Он полностью потерял ориентацию, а граница между реальностью и кошмаром стёрлась от колоссальной физической усталости. Ему казалось, что этот заснеженный ад никогда не закончится.Когда силы окончательно покинули его, дыхание превратилось в свистящий сип, а колени просто отказались разгибаться, Джон был готов упасть в очередной сугроб, чтобы больше никогда не подняться. Но вдруг среди густых, припорошенных снегом еловых лап показалось смутное тёмное очертание.       Джон замер, тяжело навалившись плечом на обледенелый ствол дерева, чтобы не рухнуть. Хватая ртом колючий морозный воздух, он сощурился, пытаясь рассмотреть объект сквозь пелену перед глазами.       Перед ним стоял крошечный, покосившийся домик егеря. Его бревенчатые стены потемнели от сырости и времени, низкая крыша была завалена огромным, толстым слоем спрессованного снега, а единственное маленькое оконце наглухо заросло толстой коркой льда. Тяжёлая деревянная дверь сорвалась с верхней петли и уныло висела на одной лишь нижней, ржавой, оставив узкую чёрную щель. По заросшему бурьяном крыльцу, сухим веткам, заблокировавшим проход, и абсолютному отсутствию каких-либо человеческих следов вокруг знахарь мгновенно понял — этот дом был старым и явно заброшенным уже много лет.       Джон собрал остатки воли, опустился на четвереньки и буквально пополз к крыльцу, оставляя за собой глубокую борозду в снегу. Он дополз до сломанной двери, ухватился за обледенелый край дерева и с трудом протиснулся в узкую щель. Ввалившись внутрь, он плашмя рухнул на гнилой, покрытый слоем пыли и сухой хвои деревянный пол.       Внутри пахло мхом, старым деревом и мышиным помётом. Здесь царила кромешная темнота, а из многочисленных щелей в брёвнах ощутимо дуло, но это были стены. Стены, способные укрыть его от ледяного ветра и чужих, жаждущих крови глаз. Обессиленный, замерзающий до полусмерти знахарь судорожно подтянул колени к самому подбородку, обнимая себя за плечи онемевшими руками. Его колотил невыносимый, крупный, пробирающий до самых костей озноб, от которого стучали зубы.       Джон больше не чувствовал собственного тела. Руки и ноги казались чужими, налитыми ледяным свинцом брёвнами. Каждое движение давалось с оглушительным, хриплым стоном. Из последних, самых крошечных остатков сил знахарь упрямо пополз по гнилому деревянному полу, оставляя в вековой пыли широкую полосу.       Целью был старый, полуразрушенный очаг в углу избушки. Половина его каменной кладки осыпалась, превратившись в груду серого булыжника, а из тёмного чрева трубы несло сыростью. Обычных дров здесь не было и в помине, но сдаваться сейчас означало просто замерзнуть насмерть. Джон, тяжело хрипя, перевалился через бок и оглядел полумрак заброшенной комнаты. Взгляд зацепился за старую, трухлявую табуретку, сиротливо стоявшую у стены.       Стиснув зубы до скрежета, Джон подполз к ней. Сил, чтобы поднять её, не было, поэтому он навалился на неё всем своим весом. Старое дерево поддалось с сухим, жалобным треском. Джон принялся лихорадочно, до крови сдирая кожу на ладонях, ломать ножки и сиденье на куски, превращая мебель в груду кривых щепок.       Он перетащил обломки к каменному основанию очага. Онемевшие пальцы, потерявшие всякую чувствительность, отказывались служить. Джон достал из кармана своё огниво. Руки ходили ходуном, металл то и дело соскальзывал, высекая лишь жалкие, гаснущие на лету искры. Знахарь зарыдал от бессилия и злости, его слёзы мгновенно замерзали на щеках. С десятой, а может, и с двадцатой попытки, когда изорванный в клочья мох-трут наконец поймал заветную горячую искру, Джон аккуратно раздул её, подставляя под крошечный огонёк сухую древесную труху.       Слабый, дрожащий язычок пламени лизнул обломки табуретки. Из трубы повалил едкий, густой дым, но следом за ним по заброшенной избушке начало разливаться первое, такое долгожданное тепло. Джон, шатаясь от изнеможения, придвинулся к самому огню, чуть ли не утыкаясь в него лицом, и протянул к пламени дрожащие, исцарапанные ладони. Как только спасительный жар коснулся его кожи, силы окончательно покинули юношу. Напряжение, державшее его всю ночь, отпустило. Джон обессиленно завалился на бок прямо у горящего костра, навалился плечом на груду осыпавшихся камней очага и мгновенно отрубился, погружаясь в глухое, тяжёлое беспамятство.