Костёр для двоих

      Сознание возвращалось к нему неохотно, уродливыми, болезненными толчками, словно выталкивая его из тёплой, звенящей бездны небытия.       Первое, что он почувствовал — это леденящий, парализующий холод, который удушливой волной сковал всё существо. Шерлок судорожно попытался сделать хотя бы один глубокий вдох, но его грудную клетку мгновенно прошила ослепляющая, разрывающая на части боль — точно такая же, как тогда, на самой вершине проклятой Башни Ветров, когда стальной арбалетный болт Лорда-Протектора пробил сердце его знахаря. Но теперь над ним не было багрового набатного неба, не было криков гвардии и плача Майкрофта. Была лишь глубокая, рваная, сочащаяся кровью рана на левом боку, которая медленно пачкала грязный, склизкий асфальт.       Он попытался резко вскочить, закричать, позвать Джона, но собственное тело показалось ему чужим, крошечным, немощным и пугающе измененным. Вместо длинных бледных пальцев с тонкими когтями перед глазами оказались две маленькие, покрытые насквозь промокшей, липкой черной шерстью кошачьи лапы. Он больше не был высокомерным полукровкой Верхнего Города. Он переродился. Он стал обычным, беспомощным бродячим уличным котом, замерзающим в глухом, зловонном лондонском тупике под безжалостным проливным дождем.       «Девятая жизнь... — лихорадочно, сквозь нарастающий бред и ледяной огонь в груди, забилась в его голове неизменная, острая аналитическая машина. — Перенос сознания прошёл успешно. Смена локации: плотность воздуха выше на четырнадцать процентов, запах серы отсутствует, вместо него — удушливый смог и копоть. Но температура тела падает слишком быстро. До полной остановки сердца — тридцать минут. Я не успею его найти. Я просчитал всё... всё, кроме этой чертовой, ничтожной слабости животного мира...»       Шерлок бессильно, обреченно опустил голову на мокрый карниз сточной канавы, тяжело и хрипло клокоча пробитыми легкими. В его угасающих кошачьих глазах стремительно темнело, превращая незнакомый серый город в бездонный, ледяной омут. Неужели всё было зря? Неужели его золотоволосая ведьма осталась там, в далеком прошлом, сгорая на костре столичного переворота, а он обречен бесславно сдохнуть в этой грязной луже в полном одиночестве? Из его кошачьих глаз покатились горячие слезы, мгновенно растворяясь в каплях лондонского ливня.       Вдруг мертвую, зловещую тишину заброшенного переулка прорезал сухой, ритмичный звук. Кто-то шел со стороны главной туманной улицы. Человек двигался тяжело, рвано, с трудом впечатывая подошвы в раскисшую грязь и едва заметно, болезненно прихрамывая на левую ногу.       Шерлок судорожно, из последних сил приподнял промокшие уши на макушке, и всё его крошечное тело пробила крупная дрожь. Этот шаг... Этот чертов, ломающий ребра ритм. Он узнал бы его среди миллиардов других шагов во Вселенной. Тяжелее на три сантиметра. Левая нога волочится из-за застарелой, психосоматической боли после далекой войны.       В тупик, кутаясь в промокшую теплую куртку, вошел человек. Невысокий, бледный, со светлыми, намокшими от измороси золотистыми завитками волос, которые упрямо рассыпались по лбу.       Джон Ватсон.       Он не помнил Верхнего Города. Он не помнил пучков полыни на своем кожаном поясе, ледяного озера и багровых вспышек фосфора у ворот башни. Он был обычным, сломленным и бесконечно одиноким доктором, который просто возвращался домой по серому, чужому Лондону. Но стоило человеку случайно заметить в грязи, у склизкой кирпичной стены, окровавленный черный комок шерсти, как его знахарское... его глубинное врачебное сердце мгновенно отозвалось острой, невыносимой щемящей жалостью.       Джон без раздумий бросил свою металлическую трость прямо в грязную лужу. С глухим стуком он упал на колени перед умирающим животным прямо на холодный, залитый водой асфальт. Его пальцы, крупные и сильно дрожащие от внезапного волнения, судорожно потянулись к шее кота, лихорадочно, бережно пытаясь нащупать нитевидный, затихающий пульс.       — Маленький мой... Ну как же тебя так... — тихо, сдавленно прошептал Джон, и в его голосе проступила та самая пронзительная, нежная строгость, которой он когда-то лечил Шерлока в лесах.       Шерлок медленно, преодолевая смертное оцепенение комы, приоткрыл глаза. Из-под намокшей черной шерсти он посмотрел на доктора в упор своими огромными, пронзительными и сияющими янтарными глазами. Его вертикальные зрачки сузились в тонкие щелочки гения, который только что выиграл свою самую главную, самую безумную битву со смертью и временем.       Кот приподнял бледную переднюю лапу и невероятно мягким, осознанным человеческим движением прижал подушечки к щеке Джона, стирая пальцами капли дождя и пачкая его бледную кожу багровым мазком своей свежей крови — точно так же, как Джон сделал это для него на окровавленной соломе Башни Ветров. Из его раненого горла вырвался тихий, глубокий, вибрирующий кошачий рокот, который в голове ошеломленного доктора отозвался призрачным, бархатистым шёпотом: «Я нашел тебя, Джон. Наша траектория безупречна. Обещание выполнено».       Джон замер, переставая дышать, завороженно глядя в эти янтарные омуты. В его ноздри внезапно, пробивая весь удушливый лондонский смог, ударил резкий, концентрированный и удушливо-горький аромат лесной полыни, исходивший прямо от мокрой шерсти этого невозможного существа.       В груди доктора, где годами копилось леденящее одиночество изгнанника, с оглушительным триумфальным звоном растаял весь многовековой лед. Джон судорожно, до боли в груди прижал раненого кота к себе, бережно пряча его под полы своей теплой куртки, словно укрывая тяжелым дорожным плащом от всех бед этого мира. Кольцо замкнулось.              Сказка о ведьме и ее коте началась заново, с самой первой, чистой страницы.