From Past to Present

Анальгетики хорошо делали свою работу — Нарин ушла без боли. Она оставила борьбу с улыбкой, почти озорной усмешкой, как будто извела родителей своими капризами настолько, что не оставила семье иного выбора, кроме как подчиниться. Ее прогноз не был утешительным. Пусть родители и знали каковы шансы, им все время хотелось упорядочить сложные расчеты врачей и встрять между тем, кто спасает, и собственной дочерью. За время работы в его обязанности входили бесконечные консультации, встречи и напутствия, а потому лица родителей Нарин впечатались в его голову как два встревоженных овала. Мозг рисовал их карикатурно и вычурно — нарочито слишком темные тени на впалых щеках, потухший взгляд. С собой они всегда носили четки, и Нарин, совсем слабая после операции или лекарств, повторяла вместе с отцом и матерью молитвы. Ему часто приходилось видеть, как люди на грани смерти меняют приоритеты: учатся слышать Бога, читают, хотя до этого не брали в руки ничего, кроме школьных учебников, задают вопросы. И дети находят в этом поддержку. От того аль-Хайтам нередко сталкивался с тем, что от него требуют совсем не его профессионализм. Он знал, что людям нужна вера, нужна предсказуемость. Однако злокачественная опухоль в самой сердцевине зрительного центра не обещала ни того, ни другого. Мать глядела на аль-Хайтама без чувств: ее лицо резко окаменело, и только дорожки едких слез напоминали ему, куда стоит смотреть. Он изучал, вглядывался в побледневшую, иссохшую от сухого ветра и труда на солнце кожу и думал о том, что желает закончить все это как можно скорее. Для него это не первый умерший ребенок. Да и вряд ли будет последним. Какими бы ни были достижения медицины, каким бы первоклассным врачом он себя ни считал, сколько бы научных статей он бы ни выпустил, у врачей не всегда получается сообщить хорошие новости. — Доктор, — шепотом начала женщина, однако мужчина подтянул ее к себе, и та замолкла. — Мы сделали все, что могли. Глиобластома оказалась неоперабельной. Женщина плотнее сжала губы, а затем вырвалась из хватки мужа. Глаза ее резко налились кровью. — Вы... Вы даже представить не можете, через что нам пришлось пройти! Моя доченька, моя дорогая доченька умерла от вашего безразличия! Мы выбрали вашу больницу. Мы доверили вам самое ценное, что у нас есть. Но вы даже бровью не повели. В вас ни грамма сочувствия. — Захра, — мужчина произнес это строго, но лицо его было искажено не меньшей печалью. Аль-Хайтам заметил, как накрылись тенью уголки его глаз и рта. — Нет, ты посмотри на него! Шарлатан! Убийца! Ему плевать на нашу дочь! Он даже не поговорил с ней ни разу! Аль-Хайтам раскрыл рот для ответа, но тут женщина сжала края его халата. Ее лицо будто кровоточило — настолько оно было красным. Седые волосы, смешанные с черными кудрями, выбивались из-под легкого платка. Он смотрел, искал закономерность. Если она его ударит, то высвободит свою агрессию и тем самым оставит его. Если накричит — ситуация будет похожая. Он знал, что его тело не воспротивиться слову «смерть». Он понимал, что его организм всегда пропускал неизбежное через себя. Аль-Хайтам просто ждал. Ждал, когда оглушающая пощёчина наконец отметит его щеку. Но вместо этого она заплакала. Заплакала, опустившись на колени и вцепившись в брюки врача. — Вы не понимаете. Вы ничего не понимаете, — шептала она злобно и отчаянно. — Милая, прошу, прекрати. Нам надо собраться... — Но я надеюсь, что вы поймёте. Увидите, что это такое — терять единственное, что вам дорого. Аль-Хайтам молча протянул ей руку, но женщина грубо отмахнулась. Дверь в кабинет открылась и захлопнулась с усилием. Вот и все. Спустя пару часов он уже стоял в кабинете заведующей. Нилу была не сильно старше — ей повезло унаследовать родительскую онкологическую клинику и, надо признать, найти решение массе проблем, скопившихся по невнимательности и халатности работников. Она обустроила больницу, закупила оборудование и поставила на места пустующих кадров новых сотрудников. Одним из таких и был аль-Хайтам, тогда ещё едва окончивший учебу. Он стал для Нилу настоящим спасением, и она, не находя себе место от восторга, быстро записала его в друзья. — Аль-Хайтам, я знаю, что произошло. В следующий раз ты должен непременно связаться со мной или позвать охрану. — Они не бешеные псы. Я думаю, что для людей, переживших такую потерю, вести себя порядочно нелегко. Нилу медленно моргнула. Аль-Хайтам редко развивал дискуссии и в принципе не любил выходить из состояния пассивного наблюдателя. — Аль-Хайтам, вот уж не думала, что ты станешь уделять этому столько внимания. — Вы ведь сами говорили, госпожа Нилу, что мне важно проявить сочувствие. — Разумеется, но этот случай... Ох, в любом случае, остаётся только бюрократия. Я займусь этим вопросом. Можно предложить им психологическую помощь... Нилу разложила по столу бумаги и принялась болтать сама с собой. Аль-Хайтам читал медицинскую карту нового пациента и не думал ни о чем, кроме анамнеза и структуры мозга. — Ох, кстати, пока я не забыла! — Если это консилиум, пожалуйста, перенеси его на среду, — произнес он, не отрываясь. — Я сделала невероятное, аль-Хайтам! — И что же это? — У нас наконец-то появится нейрохирург! Нилу гордо улыбнулась, и аль-Хайтам, смерив ее внимательным взглядом, кивнул. — Это хорошая новость. — И не говори. Я так выдохнула, когда мы познакомились. Потрясающий человек. Хочешь услышать, как прошло собеседование? Аль-Хайтам повторил кивок и Нилу начала. Его зовут Кавех, он опытный врач и, в отличие от аль-Хайтама, имел два образования, а не одно. О нем отзывались более чем хорошо... Аль-Хайтам слушал, едва улавливая детали. Он смотрел на рентген Карима и думал о Нарин. Правильно ли он поступил? С точки зрения протокола — безусловно. Но что-то не давало ему покоя. «Надеюсь, вы поймёте. Увидите, что это такое — терять единственное, что вам дорого» Вот оно что. Его прокляли, а Господь уже начал зачитывать приговор. Аль-Хайтам никогда не отличался тягой к вероисповеданию, однако многое знал о священных книгах в силу своей любви к чтению. Он вспомнил, как писали о ненависти в литературе, и тут же понял, что это было вовсе не то. Гнев, презрение, ярость, обида — он перечислял эмоции и красочные описания. Но ничего не подходило. — Нилу, ответь, — внезапная фраза заставила голос, доносившийся издалека, замолчать. — Захра чувствовала скорбь? Нилу, кажется, ничуть не удивилась такому вмешательству и тут же изменилась в лице, оставив разговор о своей радости. — Думаю, что да. Потерять ребенка тяжело. Но тяжелее понять, что люди вокруг не потеряли смысл жизни вместе с тобой. Она лишилась частички себя, от того и не смогла выразить свои чувства иначе. Аль-Хайтам задумчиво отвёл взгляд. Скорбь. Чувства. Слова ему абсолютно чуждые. Он поднялся и ушел, оставив Нилу со своей крохотной радостью в виде нового хирурга и Захру с её сильнейшим отчаянием. Шелест бумаги заглушал гомон приемной: вот копия свидетельства о смерти, предложение аутопсии, медицинская карточка малышки, чей возраст едва перевалил за первый десяток. Он листал увесистую книжку, откуда торчали многочисленные рентгены, анализы крови и ликвора, результаты первых операций, подробно прописанные его мелким почерком. Это был неудачный опыт. Опытный онколог хорошо это запомнит, проанализирует и учтет собственные недочеты. Так было и будет. Ручка оставила на бумаге размашистый след, а затем в карте появился черный листок. Если он и мог почтить чем-то пациентов, бросивших борьбу, то только этим листком. Таких бумажек было немного, но каждый из них являл не только карту жизни, но и медицинское бессилие. Какой Бог позволяет детям умирать? А вот врач — пожалуйста. Таким он видел себя в процессе работы, если вообще пытался разглядеть себя со стороны. Внезапно дверь распахнулась и ворвавшийся сквозняк заставил его поднять взгляд. Высокая мужская фигура в лучах послеполуденного солнца разглядывала на ходу кипу бесхозных бумаг, в папке с названием «Актуально»: медовые волосы завязаны в низкий пучок, несколько прядей выпали из основной прически и закрывали лицо, на расстегнутом халате болтался бейдж. Аль-Хайтам вытянулся в легком недоумении. Мужчина поднял свободную ладонь в жесте приветствия, едва не уронив все документы себе на ногу. — Ох, привет, я Кавех. Теперь мы работаем вместе, — голос был полон не пойми откуда взявшейся радости. — Нилу сказала, что пока кабинет прошлого хирурга на косметическом ремонте, я поработаю здесь. Приятно познакомиться, аль-Хайтам. Аль-Хайтам терпеть не мог знакомиться. Что-то в глубине души советовало ему просто проигнорировать эту речь, но, по его сведениям, если люди говорят, улыбаются и держат руку перед собой, значит — они рассчитывают на коммуникацию. Он набрал воздуха в легкие и раскрыл рот. — В этом кабинете принято вести себя сдержанней. Будь добр, не задерживай меня на работе. И, если хочешь дубликат ключей, займись этим в выходные. Во всяком случае, судя по реакции Кавеха, теперь ему точно не придется иметь никаких связей с ним. Однако, предчувствие не давало ему возможности разубедить самого себя в том, что этот человек не умеет «держать дистанцию», пусть в контексте его жизни предчувствие было лишь набором жизненного опыта из категории про назойливых коллег. Кавех с широко раскрытыми глазами оставил вещи и документы на своей части стола, а затем, бросив на стол пропуск, ушёл. Возможно, писать заявление на увольнение. Нилу как-то предупредила его, что, если Хайтам собирается портить жизнь и без того замученному отделу кадров, она лично позаботится о том, чтобы тот вернулся на практику в медицинскую школу. Как бы то ни было, Аль-Хайтам знал, что заслуживает большего. И часть его сознания приказала ему найти с этим человеком точки соприкосновения. Пусть об этом он и подумает после заслуженных выходных.