From Past to Present

— Вот же дьявол! Ключи должны были быть в правом кармане. Рука, будто отдельно от тела, вцепилась в уже проверенную ткань халата, но столкнулась лишь с разочаровывающей пустотой. Не теряя надежды, она опустилась в сумку — ничего, а потом вновь в карман — будто при первом, втором и пятом осмотрах можно было не найти звонкий и холодный металл. Кавех заставил себя успокоиться: раскрыл перед собой ладонь, посчитал линии на коже, бессмысленно повторил, какая из них за что отвечает и сколько судьба нарисовала ему лет. Он вспомнил, как однокурсница учила его чтению судьбы и объясняла, что разрыв линии жизни иногда значит вовсе не смерть, а перерождение. Кавех провел по ней, представляя, как кончик пальца обретает форму скальпеля, вырезая на коже логическую цепочку утренних сборов, а затем, наконец придя в себя, сглотнул ком нервного напряжения. Он сосредоточенно представил перед собой связку, но ее местонахождение было слепым пятном в его воспоминаниях. Мимо него прошли две медсестры, вежливо поздоровались, а затем утонули в пустоте коридора. Он совсем забыл про утренний обход! Куча незаполненных документов, коллоквиумы, уже требующие его комментариев, просмотр историй болезни, расписание приемов и обустройство своего рабочего места — всё это ждало его прямо за этой чертовой дверью. Стоило поучиться взламыванию замков — пусть это и сулило ему наказание, дело стало бы куда лучше. Он мысленно осыпал проклятиями себя и собственную рассеянность, но осознав, что это бесполезно, скользнул вниз, оставшись сидеть на корточках. Если прямо сейчас перед ним не окажется его ключик, думал Кавех, он не постесняется прийти на охранный пост, попросить у них бумагу и ручку, а затем передать госпоже Нилу заявление на увольнение. — Что-то потеряли? Костяшки пальцев, сжимающих сумку, побелели. Кавех резко поднялся, нарочно не обратив внимание на головокружение, а на лице застыла нервная улыбка. Разумеется, даже не имея глаз на затылке, он почувствовал сзади себя этот колючий цинизм, леденящий душу. Аль-Хайтаму даже не приходится говорить, когда он хочет выставить кого-то идиотом. — Потерял контакт экзорциста. Мне просто показалось, что ты заключил сделку с духами, чтобы злить других людей одним своим присутствием. Со дня их встречи, когда аль-Хайтам высказал ему свое недовольство и, видимо, расставил границы, они не перемолвились и словечком. Это злило больше всего. Даже если этот аль-Хайтам неплохой человек, вести себя он явно не умеет. Тень на лице пролегла глубже: он был готов задушить своего коллегу, однако это ощущение почти сразу же сменилось изумлением, когда перед ним блеснула связка ключей. Его ключей. — Ты оставил их в кабинете вчера, когда приезжал за документацией. Я решил взять их себе. Кавех повернул голову и оглядел с ног до головы стоящую перед ним фигуру. Снисходительный и придирчивый тон никак не сочетался с аккуратностью его внешнего вида. Если бы Кавеху доверили газетную сводку про эту больницу, он, ни секунды не думая, поставил бы его фотографию в самое начало. Аль-Хайтам нетерпеливо встряхнул связку ключей. — Если тебе они действительно нужны, впредь я советую носить их на шее, — бесцветно сказал он, не обратив никакого внимания на красное лицо напротив. Кавеху стоило больших усилий не проткнуть этим ключом его глотку, но, убедив себя сдержаться, он выхватил связку и процедил сквозь зубы брезгливую благодарность. — Спасибо. — Что? — Аль-Хайтам поднял брови. — Не заставляй повторять меня. Я сказал «спасибо». — Благодарят обычно трижды. Остался еще один. Кавех дернул ручку уже открытой им двери с такой силой, что она едва не задела аль-Хайтама. Едва. «Жаль», — подумал он и, замахнувшись, бросил на стол проклятую связку с громким звоном. Хвала всему: работы оказалось достаточно много, чтобы Кавех мог зарыться в нее с головой. Перед ним лежало бесчисленное множество анализов крови, рентгеновских снимков, этапных эпикризов и подписанных аль-Хайтамом документов. Чаще всего Кавеху попадались бумаги с его официальными рекомендациями или кратким пересказом консилиумов по поводу лечения пациентов, где тот, как оказалось, частенько выступал старшим. Он вчитывался в каждое слово, пытаясь напасть на след человеческого фактора или субъективной ошибки. Но все было идеально. Беспристрастность аль-Хайтама была отточена до идеала. Но зачем такому человеку детская онкология? Когда Кавех только закончил общий курс и стал «мальчиком на побегушках» в городской больнице общего назначения, в его голове появилось стойкое ощущение, что даже нечеловеческая сила духа, граничащая с покровительством и держащая всех в ежовых рукавицах, не может без изъяна справиться с неудачами. Ведь неудачи медицины имели не похожий ни на что характер. Они ломали. Они разбивали и обезличивали. Потому Кавех крепче связал свою жизнь с хирургией. Но почему эта идея возникла в голове Хайтама? Обычно такие люди либо идут в инвестиции, либо в любую другую профессию, где не надо ни с кем лишний раз общаться. Кавех приказал себе успокоиться и продолжил читать, не без раздражения поглядывая на аль-Хайтама, преспокойно листающего книгу по гистологии. Он пришел даже позже Кавеха, так почему же единственное его дело — это читать книгу?! Нет, больше никаких мыслей о нем. Если госпожа Нилу считает его хорошим врачом — так тому и быть. Кавех нарочито громко перелистнул страницу и принялся изучать анамнез мальчика по имени Карим. Работа помогала ему очистить систему, прийти к некоторому катарсису, если катарсис вообще способствовал очищению. Спустя полчаса работы их взгляды встретились. Аль-Хайтам поднялся почти бесшумно и дождался, пока Кавех в недоумении повторит за ним. На нем не было ничего характерного для детского врача. Обычная белая тряпка в качестве халата, само собой выглаженная до идеала, стетоскоп, ручка в нагрудном кармане. Такое обмундирование даже в бюро судебной экспертизы носят. Кавех с презрением подумал, что на вскрытиях от этого человека было бы куда больше пользы с его-то бесстрастной физиономией. — Эти дети будут твоими пациентами. Изучи. Аль-Хайтам протянул ему медицинскую карту и наблюдал, как на лице Кавеха угасает экспрессия недовольства, превращаясь в выражение настоящего нейрохирурга. Он пробежался взглядом по анамнезу, покрутил в руках рентген, а затем, выдохнув, задумчиво кивнул. — Консилиумы были? Аль-Хайтам покачал головой. — Нет, эти истории ещё обсуждается. Здесь можно провести резекцию. Она наверняка будет эффективнее химиотерапии. — Герминома оперируется только курса химии. Это надо обсудить. — После обхода. Кавех сжал губы. — До обхода ещё есть время. — Ты ведь не сделал утренний план, потому что простоял у кабинета в поисках ключей, не так ли? Займись работой. Изнутри больница казалась бесконечной сетью коридоров. Кавех наспех собрал все необходимые бумаги и поторопился, пытаясь нагнать аль-Хайтама, растворившегося за поворотом. Шаги раздавались эхом и Кавех вдруг почувствовал себя до безумия некомфортно. Слишком быстро. Наверняка они опоздают только от количества времени потрачено на дорогу к отделению. — Прошлый хирург считал, что большая часть опухолей у некоторых детей этого блока неоперабельна, и помогут только медикаменты с паллиативным лечением, — голос звучал ровно, почти монотонно — Сегодня взглянем на анализы. — А были причины для отказа от операции? Или у всех в этом блоке глиома моста? — Не у всех. Комиссия врачей опиралась на то, что нам следует сконцентрироваться на облегчении симптомов, если нет гарантии. — То есть детей просто пичкали обезболивающим? — Прошлый врач опирался на статистику. Я полагал, что его мнение авторитетнее моего. Кавех в недоумении вскинул брови. Что он имеет в виду?! В голове лихорадочно вертелись всевозможные ругательства, но вместо этого он со скрипя зубами отчеканил: — Почему прошлый хирург уволился? Аль-Хайтам замедлился, но не обернулся. — Ты — не замена ему. Причина его ухода не должна тебя беспокоить. Зубы стиснулись до треска, в висках голос коллеги отдавался бешеной пульсацией. Аль-Хайтам оставил его позади, но для Кавеха желание найти ответ разгорелось до безумия. Что происходит в этой больнице? Почему ему приходится сидеть именно с этим человеком и быть именно под его надзором?! Как он вообще может говорить что-то подобное?! В его обязанности так или иначе входит изучать каждый случай и писать отчеты. Интересно, а документы он отправляет также, с подписью «Меня это не касается, но, в принципе, спасибо, что спросили.»? Кавех ощутил себя барахтающимся на рыболовном крючке. Его организм, как и тельце речной рыбы, тряслось от судороги. Только его боль — не попытка выжить, а гнев. В этом он никак не мог ощутить себя в своей стихии. Пульсация в голове никак не успокаивалась, даже когда он оказался в дверях палаты. Аль-Хайтам уже стоял у окна, сливаясь с аппаратурой и диагнозами — бесстрастно, насколько человек мог превратиться в четкий механизм. — Это Кавех — аль-Хайтам почти брезгливо кивнул в сторону Кавеха, не удостоив его даже взглядом. — Новый хирург. — Здравствуйте, доктор, — девушка мягко улыбнулась. — Добрый день, — Кавех чуть приподнял уголки губ, но вдруг споткнулся об осознание, что это та самая девушка, которую он встретил, когда в истерике искал ключи. Лицо предательски заалело. Вот же позор! — Вы нашли то, что искали? — девушка снова одарила его снисходительной улыбкой. Кавех почувствовал, как краска заливает его лицо, и резко перевел взгляд на аль-Хайтама, стоящего поодаль, затем на медсестру. Аль-Хайтам нахмурился, но лицо его в остальном не выражало никаких эмоций. — Да, благодарю за беспокойство. Аль-Хайтам безразлично взглянул на женщину, но та, на удивление Кавеха, лишь подняла брови, отряхнула рабочую одежду и поспешила отлучиться, суетливо перелистывая крохотный блокнотик со списком дел, оставив их наедине. Кавех шумно выдохнул, пытаясь параллельно распутать клубок мыслей, и наконец смог подступиться к палате. Мальчик спал, распластавшись по кровати. Его обритая большая голова сливалась с цветом сероватой подушки. К горлу подступил ком — уже не злости, а нахлынувшего чувства ответственности. — Его зовут Юсеф. Случай достаточно сложный — границы опухоли тяжело определить из-за того, что большую часть не видит рентген. Юсеф приоткрыл глаза и едва повернул голову, чтобы разглядеть врачей, стоящих поодаль. Ему недавно дали лекарство и подключили к капельнице — он едва мог двигаться. Кавех заметил этот жест и, схватив стул у входа, поставил рядом с постелью. — Привет, Юсеф. Меня зовут Кавех… — Анализы в относительной норме. Я думаю, дозировку препаратов можно уменьшить, чтобы лишний раз не вводить пациента в состояние обморока. Кавех немедленно обернулся, заметив, что аль-Хайтам даже не взглянул на него, произнеся эти слова. Он не просто перебил — непрофессиональный разговор был заглушен более важной констатацией фактов и прогнозом. Кавех изо всех сил сдерживался, чтобы не выкрикнуть лишнего, но этот человек из раза в раз доводил его до белого каления и вовсе не желал позволить слишком ненадежному коллеге быть с ним на одном уровне. Мальчик с ожиданием посмотрел в сторону врачей, и Кавех, напоминая себе о том, что действительно важно, вновь одарил ребенка улыбкой. — Прости, ты, наверное, не очень хорошо себя чувствуешь. Но, если я с тобой не побеседую, мне будет неспокойно. У тебя не было головных болей в последнее время? Мальчик то кивал, то не особо активно мотал головой из стороны в сторону. Кавех старался сохранять дружелюбный, ласковый тембр, но его то и дело прерывал аль-Хайтам, собираясь уйти, после того, как проверил анализы и общее состояние. — Ты огромный молодец. Не забывай о том, как важно бороться — не только ради себя, но и для твоих близких. Кавех обратил взгляд на тумбочку. Родителям разрешалось приносить детям игрушки, а потому на небольшом пространстве умещались плюшевые медведи, машинки и собранные из крупного конструктора корабли. — Старайся изо всех сил. Я обязательно приду еще поговорить с тобой. Мальчик мягко качнул головой и скривил бледные губы в подобии улыбки. Светлые глаза смотрели с абсолютной невинностью. В горле затвердело беспокойство: как оказалось — не зря. — Кавех, пора закругляться. — Пока, Юсеф, мне надо идти, — лишь добавил он, уже измотанно, будто аль-Хайтам в мгновение отнял у него все силы. Кавех вышел последним, бережно прикрыв дверь и напоследок улыбнувшись мальчику. Щелчок двери отнял у него мир, в котором он чувствовал себя нужным, и вернул в стерильные запахи. Все, что Кавех с таким усилием сдерживал у постели: бессилие, раздражение и жалость, накатило волной невыносимого нетерпения. На него смотрели, как на студента. Как на простака. Детская больница должна была растить в людях доброту и эмпатию. Безусловно, он знал кучу людей, для которых юмор и даже бессстрастие были чем-то сродни барьеров. Но здесь... Он не мог найти ничего, кроме равнодушия. Ни единой ошибки, ни одного контакта. Пальцы, впившиеся в кожу, почти продырявили ладонь. Он почувствовал, как тело холодеет от вороха недовольства. — Мы теряем много времени, — голос аль-Хайтама не дрогнул ни на децибел. — Раз я не замена прошлому хирургу, так позволь мне хотя бы работать в своем темпе. Или я должен интересоваться своим расписанием и временем у тебя? Может тебе ещё график моего сна нужен? Вышло куда язвительнее, чем он ожидал. Аль-Хайтам резко остановился посреди пустых белых стен. Коридор в такое время не может пустовать, подумал Кавех, но никакого объяснения он этому не нашел. Во всей больнице, кроме них, у всех была работа. По телу пробежала ещё одна волна озноба — не таким Кавех представлял свой первый рабочий день. — Ты отвлекаешься от работы. — А ты сейчас разве не тратишь время попусту?! — Здесь нельзя кричать. Ты беспокоишь детей, — слова вылетели из его уст с каким-то холодным презрением. — Если тебе кажется, что подобная фамильярность помогает болезни отступить, то ты ошибаешься. Полагаю, работа в больнице — просто не твое призвание. Кавех задержал дыхание. Если бы аль-Хайтам подошел хоть на шаг ближе, то услышал бы, как колотится сердце под его халатом. Кровь сгущалась под языком, в ушах, там где косточки усиливали звук, на шее, где билась жилка. Но он был уверен. Теперь он увидел общую картину: заключения аль-Хайтама оказались такими безупречными, несмотря на общую картину, лишь потому что он следовал идеям другого врача — паллиативной терапии. Он бы поверил в то, что опухолью можно переболеть лет сто назад, когда рак считался вирусом наравне с тонзиллитом. — Ты никогда не замечал, — Кавех подбирал слова настолько медленно, что аль-Хайтам нахмурился, наверняка ожидая услышать эмоциональную ругань. — Насколько легко у тебя меняется мнение относительно пациентов. Аль-Хайтам нахмурился. — Я работаю в рамках протокола. — Но до консультаций с хирургом ты настаивал на удалении, а после решил согласиться на обезболивающее. — Хирург учитывал возможное метастазирование. — Хирург в своих заключениях отказывался даже от операций, где опухоль едва начинала развиваться. И ты принимал точку зрения этого человека. Почему? Тебе настолько плевать на детей, которых ты лечишь? Не мог помочь словом, решил и делом не помогать? — Я работаю в рамках протокола, — бессмысленно, но твердо произнес аль-Хайтам. Брови сошлись к переносице, но в его глазах не было ничего. Вообще ничего. Кавеху стало страшно говорить после этой безучастной реакции. Он медленно наполнил легкие воздухом, чувствуя, как движутся мышцы его грудной клетки, а затем также выдохнул. Белые стены будто рушились на него на полной скорости. Он не слышал ничего, кроме собственного голоса. — Та пациентка тоже скончалась от твоего безразличия? Аль-Хайтам уставился перед собой, будто увидев что-то за телом коллеги и решив, что это куда больше заслуживает его внимания. — Позаботься о своих пациентах, — ответил аль-Хайтам и направился в сторону северного крыла, где пациенты были чуть менее ослаблены. Кавеху ничего не оставалось, кроме как в молчании последовать за ним. — Привет, малышка! Меня зовут Кавех. как ты себя чувствуешь? Ему потребовалось не меньше тридцати минут, чтобы холодная вода смыла мелкую дрожь. Тело не слушалось, сохраняя болезненный мандраж где-то в глубине, даже когда Кавех оказался у двери следующей палаты. Он не умел вступать в конфронтации. Во всяком случае, не имел ни малейшего понятия, как справляться с последствиями. Часть пациентов аль-Хайтама, так или иначе, держалась на нем тоже, а потому избежать встречи не представлялось возможным. Он растер свое лицо до красноты, а на ладонях все еще чувствовалось прикосновение от попытки успокоиться старыми методами — провести по линиям хиромантии туда-сюда. Девочку звали Мариам. Родители уехали несколько часов назад, и она заметно нервничала, но ей удавалось неплохо держаться для ребенка, у которого нет ни единого знакомого лица вокруг. — Мариам, скажи, тебе сегодня давали лекарство? — Медсестра сказала, что после завтрака, — ответила девочка неуверенно. Кавех почувствовал, как аль-Хайтам, стоящий у капельницы с таким же бесцветным лицом, обернулся. Его присутствие ощущалось даже за километр, настолько нагнетающей была обстановка вокруг него. — Ты хорошо ешь? Вкусно кормят? — Не знаю, — ответила она, опустив голову. — Ничего, не беспокойся, — Кавех положил свою ладонь ей на плечо. — У тебя не было покалываний в кончиках пальцев? — Покалываний? — малышка подняла взгляд. Покалывания на кончиках пальцев могли означать периферическую нейропатию. Препараты, применяемые в их больнице с небольшой вероятностью вызвали бы подобное расстройство, но важно было предупредить болезнь, пока возможные небольшие покалывания не превратились бы в онемение. — Пару раз, наверное, — девочка сложила руки на коленях, ладонями вверх и Кавех разглядел, что линия жизни у неё достаточно короткая. — Даже если всего пару раз, — он постарался мягко ей улыбнуться. — Молодец, что заметила и сказала. Мы с доктором аль-Хайтамом лишь хотим помочь тебе. Фраза повисла в воздухе, не получив ни подтверждения, ни отрицания. Аль-Хайтам записал что-то в медицинскую карту и еще раз оглядел девочку. Его взгляд скользил по палате так, будто он читал скучную книгу и решил пропустить очередную идиотскую сцену. — Если что-то будет беспокоить — не забудь сказать медсестре, — подал голос аль-Хайтам, а затем снова уткнулся в бумагу — та вызывала у него больший интерес. — Ладно... Очевидно, разговор крайне ее утомил. Кавех помог девочке устроиться на кровати, укрыл её по самые уши, а затем мягко заговорил. — Представь, что мы с тобой играем в следопытов. Наш преступник — болезнь. Помоги нам её найти, хорошо? — Да, я помогу, — она чуть отвела взгляд, не желая встречаться глазами с Кавехом, но сделала это из чистого смущения. — Хорошо отдохни. Пока-пока! В лучах закатного солнца Кавех завершал остатки работы. Аль-Хайтама вызвала Нилу и, к счастью, видимо решила задержать его у себя, поэтому ему удалось сосредоточиться на сегодняшнем обходе и полученной информации. Он смотрел на анализы Мариам, вспоминал, как она говорила с ним, и к его сердцу подкатывался ком страха. Опухоль была серьезной, и он, ни на что не надеясь, отправился с главной за предложением о консилиуме. — Кавех! Вот так встреча! — голос сзади мог принадлежать лишь одному человеку. Он перегнал Нилу на пути в ее же кабинет. — Госпожа Нилу, я как раз ищу вас, — произнес он, сохраняя на усталом лице вежливую улыбку. — Ну что ты! Не стоит. У нас не такая уж большая разница в возрасте. Обращайся ко мне как к коллеге, — отмахнулась она, а затем улыбнулась. — Аль-Хайтам рассказал мне о вашем обходе… — Ох, правда? Я… — грудь сжало от ожидания продолжения, но Нилу помолчала пару секунд. — Пойдем ко мне в кабинет. Я думаю, у тебя есть, что мне сказать. — Нилу, я должен Вам сказать, — начал Кавех на пути в кабинет. — Это по поводу аль-Хайтама. Девушка отперла тяжелую дверь и указала взмахом ладони на свободное место. Кавех нервно уселся, приготовившись отвечать за сказанные им слова. — Аль-Хайтам, как твой коллега, считает, что тебе стоит взять больше обязанностей, связанных с работой над детьми. — Что? Кавех искренне удивился, услышав, что человек, обращавшийся к нему через призму абсолютного неверия вдруг сам пошел навстречу. После всего случившегося ее слова звучали как ушат холодной воды В ушах звенел пустой голос словами о его призвании, профессионализме. Под грудью, где до сих пор чувствовались отголоски ярости, как люди иногда чувствуют свои ампутированные конечности, появился болезненный холодок неверия — он пережил презрение, похвалу и частичное признание, если оно в принципе могло так звучать, и все это — лишь его первый полноценный рабочий день. Нилу кивнула, будто подтверждая свои слова нотариально заверенным кивком. Кавех растерянно смотрел на нее, округлив глаза. — Аль-Хайтам может казаться тебе черствым, но он был заинтересован, когда ты обратил внимание на случай Мариам. Он сам долго не мог понять, в чем причина ее состояния. — Я не понимаю одного, — Кавех опустил взгляд на свои руки. — Почему он не мог сказать мне этого вживую? — Боюсь, тут я тебе не помогу, — Нилу улыбнулась. — Ты вроде бы тоже хотел мне что-то показать. — Ах, да! — он положил на стол несколько бумаг. — Я хочу предложить операцию. Опухоль Мариам не вся видна на рентгене, как выяснилось. Но я знаю, как работать с подобным. Мы можем провести операцию. Я могу. — Я передам это твоим коллегам. Спасибо за помощь. Не ожидала, что ты так быстро примешься за работу. — Что угодно. Это все таки моя работа, — слова слетели автоматически. Нилу хихикнула. — У тебя больше нет работы? Может вам с аль-Хайтамом обсудить планы лечения? Недавно я закупила новые препараты. Кажется, они неплохие для таргетной терапии. — Я изучу. Благодарю. Кавех вышел, разглядывая пол под ногами и свои ладони, наконец не отзывающиеся на произошедшее дрожью. Он мог кивнуть Нилу, даже поверить в ее слова о собственной важности. Но звук голоса аль-Хайтама, его безучастность и скуку он не мог принять до сих пор. Этот человек не имел ни малейшего понятия о том, что такое рак. Хотя в этом Кавех, чувствуя, как затихает его праведный гнев, уступая место любопытству, уже не был так безоговорочно уверен.