From Past to Present

Чашка, наполненная черным кофе до краев, с глухим стуком оказалась на столе. С тех пор, как Кавех переехал в свой законный кабинет хирурга, аль-Хайтам вдруг понял, что может обходиться без массы вещей. Привыкание пришло почти сразу: сначала тесное пространство рассеялось, превратив обжитый кабинет в просторное помещение, скорее похожее на переделанную ординаторскую, а потом бумаги в папках постепенно расселились по столу как прежде: на краю, где раньше лежали вещи Кавеха, теперь появилась увесистая книга с анамнезом каждого пациента. Места вдруг стало так много, что он начал замечать отсутствие того, что раньше его не касалось. К примеру, в часы приема Кавех доставал из тумбочки маленькую вазу, наполненную до краев конфетами и леденцами. Пусть ни родители, ни дети не смели прикоснуться к сладкому в таком угнетающем месте, Кавех снова и снова пополнял ее. Аль-Хайтам по привычке тянулся к окну, чтобы приоткрыть его, хотя его самого духота не особо беспокоила, а порой открывал их кофейный шкафчик, чтобы прерваться от монотонной работы. Все это теперь напоминало жизнь с призраком. Пусть их и разделяла тончайшая стена и спокойный голос Кавеха то и дело доносился до него прерывистым бормотанием, после того дня тишина была для него до странного жжения в груди пустой. Наверное, от того крика, который застал его врасплох. Кабинет нейрохирурга находился совсем рядом и объединялся с кабинетом онколога сквозной дверью. По ту сторону раздались размеренные шаги, а затем голоса стихли. Ему едва ли удалось различить слова, но только после наступления тишины он задумался о том, что каждый раз прислушивается к тому, что происходит за дверью. Он не знал наверняка, что ему стоит делать. С тех пор, как в их клинику поступил Мехрак, жизнь Кавеха стала еще больше похожа на семейную драму: для него Мехрак был чуть ли не единственным другом во всей больнице, ведь ему не приходилось оправдываться перед этим ребенком за то, что не может вынести испытание, которое сам себе выбрал. Порой его взгляд слишком долго задерживался на лоскутке одеяла, под которым скрывалось то самое тоненькое запястье, где пролегали две четкие линии. Линии бессилия. И аль-Хайтам не мог не отметить, что Мехрак был самым значимым пациентом для него. Он постоянно замечал, как во время их общих консилиумов, где Сайно обычно ждал своего слова больше часа, пока они с Кавехом яростно спорили о подходах, Кавех был против лечений, где Мехраку нужно будет проходить регулярные визуальные обследования, опасаясь, что обилие взглядов может сделать мальчику лишь хуже. Кавех всегда первым читал отчеты детского психолога, у которого не было особых пояснений насчет состояния этого ребенка, но знание придавало ему уверенности. По сути, состояние Мехрака — ни физическое, ни психологическое — никак не менялось. — Привет, аль-Хайтам, — дверь распахнулась, и в кабинете возникла Нилу, довольная улыбка которой не предвещала ничего хорошего. Аль-Хайтам отрешенно кивнул. — Скоро обед, не хочешь посидеть со мной? — У меня полно работы. — Правда? — Нилу взяла первый попавшийся под руку листок. — Это же отчеты Кавеха, разве нет? — Он передал мне их для корректировки. — Поняла, — ее лицо немного помрачнело. — Но я все же настаиваю на отдыхе. Я тебе кое-что расскажу. Пойдем-пойдем! Аль-Хайтам безвольно поднялся, пытаясь избавиться от навязчивых прикосновений. Когда они с Кавехом работали вместе, Нилу часто обнимала его при встрече, хлопая по спине. Нередко ему приходилось видеть, как физически раскованный Кавех сокращает дистанцию между собой и медсестрами или легко сжимает руку детей в комнате пробуждения. Вот только стоило аль-Хайтаму прикоснуться к нему, и недовольство окатило его с ног до головы. Ему хотелось спросить у Нилу, что это было, но ее настойчивость заставляла аль-Хайтама помалкивать, ведь объяснить ей все так, как есть — значит, приготовиться к бесконечной болтовне. Они оказались в ординаторской, где часто проводили время еще до появления Кавеха. Нилу, конечно, нравилось то, как кабинет аль-Хайтама сочетал в себе и удобство, и профессиональный комфорт, но, видимо, она уже догадалась, что по ту сторону находилась его болезнь на терминальной стадии. Чайник на столе приглушенно загудел. — Я договорилась о сотрудничестве с университетом. Наконец-то у нас появились интерны! Аль-Хайтам повернулся к ней. Разношерстный коллектив больницы пополнится еще и студентами? На лице Нилу отразилось неудовлетворение. — Хотя бы сделай вид, что ты рад за меня. Одна из них сгодится в коллеги Кавеху. Коллеи учится на лучевой диагностике, и ее эссе меня очень впечатлили, так что, уверена, мы сработаемся. — Разве ты уже не нашла рентгенолога? Нилу фыркнула, пригубив кофе. — Тигнари, конечно…, — она не нашлась с ответом. — Но разве не хорошо? Я ведь всегда нахожу хороших людей! — Только Сайно для тебя — исключение. Аль-Хайтам не ошибался, когда говорил про эту слабую сторону Нилу. Сайно действительно был человеком, знающим свое дело, но его подход несколько пугал не только заведующую, но и врачей, вынужденных спускаться на цокольный этаж за результатами исследований. Его мозг напоминал центрифугу, в которой одновременно балансировала тысяча мыслей. Нилу помотала головой. — Ты собираешься сказать ему об этом? — Да. Он должен знать об этой неприязни с твоей стороны, чтобы работать над собой. — Прекрати смеяться надо мной! Аль-Хайтам! Отправляйся в медицинскую школу, раз такой умный! Аль-Хайтам сказал это абсолютно серьезно, ведь Нилу не единственная возмущалась от подхода Сайно. Возможно, этот человек действительно ничего не знал о социализации. Губы Нилу сжались в попытке удержать вырывающуюся улыбку. За столько лет она привыкла к буквальности аль-Хайтама и спускала ему с рук даже самые жестокие для нормального человека слова. — Кстати, как Кавех? В последнее время он выглядит вяло. Может быть, ему не нравится кабинет? — Возможно, там слишком душно, — произнес аль-Хайтам после недолгого молчания и больше ничего не добавил. — Между вами что-то случилось? Я знаю, что Кавех мне не расскажет, но ты-то не можешь мне врать. — Работа с Мехраком очень утомительна. — Пожалуй, ему стоит научиться расставлять границы, — Нилу тяжело вздохнула, припоминая их последний диалог до переезда Кавеха: когда аль-Хайтам чинил ей радио и нелепо шутил в своей имитирующей манере. — Стой, это ты тоже расскажешь? — Незачем. Нилу растерянно кивнула. — В общем, хотела похвалиться тебе, что совсем скоро на консилиумах может появиться новый человек, и ее способности мало в чем уступают твоим или Тигнари. Аль-Хайтам кивнул, отрешенно смотря в стол. — Аль-Хайтам, ты действительно так расстроился, что я отвлекла тебя от работы? — Я, пожалуй, вернусь, — но он не сдвинулся с места, будто для этого ему требовалось одобрение. — Что случилось между тобой и Кавехом? В самом деле! — Нилу стукнула по столу и ее брови искривились в раздражении. Он звонкости хлопка аль-Хайтам потер уши, а затем опустил голову. — Не сработались. — В первый день ты сам сказал мне, что Кавех опытен в работе с детьми и ему под силу диагностировать то, что могут не видеть другие врачи…, — она сжала переносицу и тяжело вздохнула, будто собирая пазл воедино. — Кавех настоял на своем кабинете из-за тебя? — Полагаю, да. Аль-Хайтам вспомнил тот вечер, когда прикосновение шершавых рук обвило его ладони. Он помнил их диалог с точностью до последнего слова, но не понимал его, будто они говорили на разных языках. Он не хотел рассказывать Нилу о поцелуе, но также не хотел, чтобы она с полуправдой пришла к Кавеху. — Это из-за Мехрака? — Нет. Не думаю, что из-за него. Работа Кавеха сразу принесла результат, так что я не стал препятствовать его отношению к детям. — Аль-Хайтам, скажи как есть. — Нет. Она похлопала его по плечу. — Хорошо. Тогда я должна сказать тебе еще кое-что. До ремонта кабинет рентгенолога и нейрохирурга находился в одном помещении, поэтому я решила не менять планировку и оставила все так, как оно есть. Тигнари будет там, так что больше не нужно идти в другое крыло. — Ясно. — Тигнари отличный специалист. Мне его Сайно порекомендовал: они учились в одном университете и познакомились, прогуливая одну и ту же лекцию для двух курсов сразу, представляешь! Аль-Хайтам с легкостью это представил со стороны Сайно, но дотошный Тигнари представлялся ему слишком ответственным для такого. На ум сразу пришел воображаемый двадцатилетний Кавех, сидящий на лавочке во дворе университета: смятый халат лежит в сумке, на лице еще не до конца укрепились признаки профессионального изнеможения, а в руках книга или сигарета. Представить Кавеха курящим ему уже было трудновато, поэтому выдуманный человек просто держал ее в руках, а потом потушил о пепельницу. — Я пойду. — Как надумаешь рассказать — буду ждать тебя, аль-Хайтам, — произнесла Нилу. Она слишком хорошо знала, что аль-Хайтам не умеет лгать, но также не хотела вызывать у него еще большее смятение. Шаги по ту сторону двери сменились чередой женского и мужского голосов, а затем оглушительной тишиной. Кавех закончил чтение одного из планов и принял двух родителей, уверенно проконсультировав их в вопросах таргетной терапии, но каждое действие почему-то отдавало тупой тревогой. Она почти пробирала его до костей. Кавех не смог избежать предначертанного. В самом деле он понял, что у него ничего не осталось. Чем он думал, когда повелся на тонкую линию света и доброты в этом сером человеке? Чего он ожидал от того, кто имитирует всех вокруг себя, лишь бы удовлетворить всех и каждого? Аль-Хайтам в самом деле был тем еще сухарем. Кавех с усилием потер запястье, а затем нашел на ладони знакомый рельеф, почувствовав бессилие. Это уже случилось: аль-Хайтам уже ранил его чувства до самого основания. И все же, он не мог перестать искать в действиях этого человека хоть одну искреннюю эмоцию. Любая цепочка в сознании приводила к мыслям о том самом дне, но не распутывалась дальше. Дневной обход почти всегда проходил одинаково. После утренних операций он навещал детей в комнате пробуждения и в палатах, осведомлялся у медсестер об их состоянии и разговаривал с ними, чувствуя, как на смену тревоге приходит забвение. Он мог улыбаться родителям, расспрашивать пациентов, смотреть, как дети находят в себе силы на детство, но стоило ему отвлечься на поток мыслей, как все возвращалось на круги своя. Кавех записывал себе заключения об эффективности лекарств и капельниц, следил за рационом и искал решение для любой, даже самой абсурдной детской просьбы. Карим не так давно перешел на новые препараты и опухоль заметно уменьшилась, а мальчик наконец-то перестал мучиться от тошноты и головокружений. Юсеф перенес операцию, и на консилиумах встал вопрос о выписке, палату Мариам заняла девочка по имени Шенай с краниофарингиомой: доброкачественным образованием, но достаточно опасным. Но Мехрак, находящийся в самой дальней палате, никаких улучшений не показывал. Кавех распахнул тяжелую дверь и тут же закрыл ее, чтобы не впустить сквозняк. В палате было достаточно душно, но не жарко. Пустые белые стены накрывал свет солнца из широкого окна. Мехрак давно привык к тому, что несколько раз в сутки его навещает один и тот же человек, и больше не пугался, когда Кавех поднимался, смотрел показатели на аппаратуре, и даже когда присаживался совсем близко, чтобы отрегулировать капельницу. Он устал бояться. — Привет, Мехрак, — Кавех сел у изножья кушетки, разглядывая мальчика. — Здравствуйте, — сухо ответил мальчик. Кавех покачал головой. — Как проходят занятия с психологом? Тебя ничего не беспокоит? — Все нормально. Кавех мало что знал о жизни. О детстве тем более. Но пытался дать все, что мог, чтобы мальчик нашел в себе силы двигаться дальше. Его рука сжалась в кулачок, и капельница натянулась, когда он попытался скрыться в подушках и одеялах. Плюшевый котик стоял на тумбочке и наивно улыбался, ожидая, пока его хозяин справится со своим страхом. — Доктор аль-Хайтам навещал тебя? — вырвалось у Кавеха. От звука этого имени на его тело будто налетели сотни голодных стервятников. Если аль-Хайтам и заходил во время обхода — что делать вовсе необязательно, ведь Кавех собирает точно такие же данные, что и он — то наверняка со своей черствостью только пугал пациента еще сильнее. — Сегодня нет. — А вчера? — отступать теперь было тяжелее некуда. — Да. — Он тебя не обижал? — Он принес мне книгу. Сказал, что медсестра мне почитает. Кавех посмотрел туда, куда указывал взглядом Мехрак, и обнаружил крошечную книгу стихов. Издание выглядело потрепанным, а на торце был выцарапан номер, видимо, для домашней библиотеки. Увайси. — Хочешь, я почитаю тебе? На чем вы остановились? Мехрак глубже зарылся в складки постельного белья. Пока Кавех дожидался ответа, книга распахнулась на развороте, где лежала простенькая закладка, и перед ним выстроились линии газели. Он мало что знал об этой поэтессе: может быть только то, что она много писала о любви. Взгляд опустился на строфы и в ту же секунду замер. Строен, розолик, румян, ты подобен кипарису, Кудри падают на стан, словно ветви, ровным рядом. Разум, сердце, ум и взор – все кудрями ты чаруешь, Вводят все они в разор, словно колдовским обрядом. Обычные строки мелодичного стихотворения. Он пронесся по ним глазами трижды, но не смог понять, что в них такого особенного, отчего по телу пробежал холод. Дверь в палату отворилась и с усилием захлопнулась. — Пришли результаты анализа Юсефа. Мне нужно получить от тебя план лечения. Голос прозвучал строго, почти надзирательно. Кавех медленно обернулся, захлопнув книгу, при этом удержав внутри нее палец, чтобы страница не потерялась. Аль-Хайтам смотрел на него непроницаемо, но в его глазах читалось что-то похожее на нетерпение или даже волнение. — Я скоро закончу. Аль-Хайтам не ответил. Мехрак смотрел на возвышающегося перед ним врача с хищническим недоверием. — Это все? Тогда иди. Я занят, — произнес Кавех сквозь зубы. — Вокруг Мехрака достаточно тех, к кому он может обратиться. Ты не входишь в это число. Кавех вскинул брови. Он отложил книгу и съежился, будто с нетерпением ждал еще одного удара, чтобы нанести апперкот. — Ты не знаешь, о чем говоришь. И никогда не поймешь. Иди, перечитай протокол и тыкни в кого-нибудь им, чтобы потешить свое эго. Найди себе другого дурака. Кавех поднял взгляд на Мехрака. Все тело утонуло в простынях вместе с лицом и обритой макушкой, но фигура под одеялом слабо дрожала. — Мехрак, — произнес Кавех с сожалением. За его спиной хлопнула тяжелая дверь, которую вовремя не придержали, и мальчик вздрогнул, сжавшись до предела. Капельница натянулась как тетива. — Осторожнее, ты ее оторвешь! Он резко поднялся, чтобы облегчить натяжение, но, стоило ему откинуть одеяло, как в его глазах застыл ужас. Мехрак дрожал от слез. — Прости, мне так жаль, Мехрак. Мне не стоило ругаться с доктором. Извини меня. Дай я помогу тебе. Кавех опустил голову, не смотря ребенку в глаза, и принялся распутывать намотанную на стойку капельницу, чтобы она пролегала свободно. Он услышал приглушенный всхлип, от которого сердце сжалось. До этого Мехрак никогда не плакал при нем. Наконец он нашел в себе силы посмотреть на него: слезы крупными каплями стекали по бледному лицу. Он пытался стереть их, но дорожка из воды стекала вновь, скатываясь по шее и губам. — Прости. Не нужно плакать. Я был неправ. Я пойду и извинюсь перед доктором аль-Хайтамом, и мы больше не будем так разговаривать. Мехрака зажмурился и снова небрежно попытался вытереть слезы. — Мне позвать медсестру? Тишина. Он сел на стул, снова взяв в руки книгу. Ближе подсаживаться он не стал, чтобы не пугать его еще сильнее, но совестная боль итак сдавливала ему ребра и заливала расплавленным металлом ноги, чтобы они не смогли сделать и шага. Вскоре дыхание мальчика выровнялось, и его тело выпустило прерывистый вздох, теряя последние силы. Каждый шаг отдавался тяжестью, когда он вышел из палаты, застегивая халат. — Доктор Кавех? Это Вы? Он поднял отрешенный взгляд. Перед ним стояла юная девушка: короткие волосы сзади были закреплены заколкой, а на лице держалась легкая взволнованная улыбка. — Да, это я… Кавех попытался вспомнить, видел ли он где-то это лицо. Улыбка незнакомки растянулась, заставив ее прищуриться. — Наконец-то я Вас нашла! Я видела столько Ваших статей про препараты и нейрохирургию! Не могу поверить, что работаю теперь под Вашим началом! Девушка немного торопилась с речью, и Кавех так и не смог разобраться, кем она являлась, собственными силами. — Ты из интернатуры? — Да! Учусь на лучевой диагностике центральной нервной системы. Кавех уставился в пол, мысленно листая записную книжку. Нилу действительно не предупреждала его об этом, но разговор про интернов велся еще с давних пор, и Кавех, тогда еще способный взять на себя подобную ответственность, выступил за. — Не знаю, что тебе сказать. Нилу не предупреждала меня. — Я только сегодня утром устроилась. Извините за беспокойство, но… Она не договорила. Было видно, что ее энтузиазм угасал с каждой секундой рядом с ее уставшим до предела кумиром. — Что же, понятно. А Тигнари еще не видела? Кажется, он должен быть твоим куратором, а не я. — Он отправил меня к Вам, доктор, — девушка немного задумалась. — В любом случае, пойдем к нам в кабинет. — Тигнари, давно не виделись. Кавех пропустил Коллеи вперед и закрыл дверь в кабинет, надеясь поскорее вернуться к работе. Ссора с аль-Хайтамом и слезы Мехрака окончательно сбили его с толку. Обстановка в непривычном кабинете, который казался слишком просторным даже с тремя людьми внутри него, стала еще более чужой. — Здравствуй, Коллеи. И тебе привет, Кавех, — произнес Тигнари, засучив рукава халата. Перед ним лежала огромная стопка фотографий и медицинских карт. Коллеи обогнула стол и осторожно заглянула через его плечо, читая один из эпикризов. — Доктор Тигнари, могу ли я взять часть работы? — Думаю, да, — он уверенно подцепил руками стопку, отсчитав не меньше десятка карт и отодвинул на место рядом. На их столе теперь не было ни кусочка свободного пространства. — Прочитай, запомни. Коллеи нервно кивнула, усаживаясь за снимки. Тигнари укоризненно поднял глаза на Кавеха. Хотя, как бы он ни пугал Кавеха эти выражением лица, в основном, они работали на равных и почти всегда соглашались друг с другом на консилиумах. — Как поживают твои пациенты? — Юсеф и Карим идут на поправку, Шенай справляется, но пока не готова к операции, Мехрак… Тигнари понимающе кивнул. Все знали, что для Кавеха этот мальчик — ахиллесова пята. — Мехрак уже больше двух лет живет с опухолью. Следи за тем, чтобы медикаментозно она уменьшалась или, как минимум, сохраняла свой прежний объем. — Медуллобластома растет очень быстро относительно других опухолей. Но меня беспокоит другое, — произнес Кавех, обращаясь взглядом к толстой папке с именем «Мехрак». — Его психологическое состояние? — смекнул Тигнари. Кавех не был удивлен тому, что он оказался прав. — Я делаю только хуже. Кавех был благодарен Коллеи за то, что она не вмешивалась в их разговор. Болезнь Мехрака нельзя было диагностировать ни фотохимически, ни с помощью рентгена. Она скрывалась глубоко под тонкой кожей на шрамах, в больших черных глазах и слезах, которым Мехрак дозволил пролиться. Тигнари откинулся на стул и тяжко выдохнул. Перед ним лежали снимки Юсефа и последние анализы, по которым было видно улучшение. — Кавех, как насчет в ближайшее время обсудить Юсефа? Я отправил Нилу запрос. Как раз Коллеи все изучит, — он посмотрел на девушку и покровительственной улыбкой. По ней было заметно, как она сдерживает себя, чтобы не рвануть в эту работу с головой. — Не вопрос. Я предполагал, что ему нужна будет последняя операция. — А медикаментозно? Я могу обратиться к аль-Хайтаму. Кавех помрачнел. — Не стоит. Я — его лечащий врач. Можно выйти в ремиссию медикаментозно, но тогда выписка затянется. Я уже консультировал родителей — они предпочли операцию. — Хорошо, тогда и этот вопрос я напишу. Он, конечно, не мой пациент, но его ситуация поможет нашему интерну, — Тигнари кивнул в сторону Коллеи, — прочувствовать ситуацию в полной мере. — Да, я согласен. — Сайно тоже может прийти. И аль-Хайтам. Кавех небрежно кивнул, стараясь вновь сконцентрироваться на своем планировании. В голове беспорядочно вертелись сотню раз проговоренные им самим слова аль-Хайтама. Тот считал его ничтожеством. Слабохарактерным и неумелым. Он мог сколько угодно гордиться своими результатами, но аль-Хайтам никогда в полной мере не признал бы их. И все же то тепло на губах он вспоминал с горечью. Аль-Хайтам был одновременно как самым логичным и последовательным, так и самым непредсказуемым. Наверняка поцелуй служил чем-то вроде лупы или ультрафиолетовой лампы. Новая грань человеческой личности: физическое желание. Пусть аль-Хайтам и выглядел невинным в этом смысле, Кавех был почти уверен, что человек, который не мог описать свои чувства даже самому себе, не чувствует к нему ничего, кроме того, что говорит ему прилюдно. Кавех — инфантильный идеалист, неспособный работать на такой ответственной должности. Кавех — травмированный человек с гипертрофированным чувством ответственности, неспособный расставлять границы. Вот только правда заключалась в том, что Кавех уже знал это о себе. Консилиум не требовал срочности, но все равно четверка врачей сидела в небольшом конференц-зале уже через день после получения заявки. На месте рентгенолога сидела Коллеи, перелистывая свои записи в толстой книжке. От нее теперь зависело решение консилиума — когда случится выписка, каким будет план лечения и насколько быстро план Юсефа перейдет в форму для амбулаторной профилактики. Ее взгляд казался уверенным, надежным, и только побелевшие костяшки и бледные щеки выдавали ее безудержное волнение. Кавех вошел на ватных ногах, держа в руках результаты последней операции, аль-Хайтам безэмоционально смотрел на анализы, а Сайно зевал, разглядывая сидящих вокруг него людей. — Не так давно я проводил анализы его биопсии. Опухоль перешла в умеренную стадию. Лечение можно облегчить. Кровь тоже хорошая, лечение, конечно, ослабило иммунитет, но для выписки приемлемо. Гулять я бы не советовал. Сайно протянул свои бумаги аль-Хайтаму, и тот одарил его коротким кивком. У Кавеха надулась вена от раздражения. — В случае Юсефа я не стал бы так торопиться с выпиской. Показатели хорошие, но, раз иммунитет ослаблен, а остальные функции организма учтены не были, я бы не был так непоследователен. — Лечение Юсефа менялось несколько раз. Иммунитет почти всегда ослабляется от таких сильных препаратов, но он ничем не болен, — Кавех услышал, как в горле бьется сердце. Чего он боялся, в самом деле? Или это — просто усталость? — За операцию я удалил максимум образования. Незачем держать его здесь, когда мальчик уже может вернуться к обычной жизни. Коллеи воспользовалась паузой и поднялась со своего места. — Доктор Кавех прав. На снимках видно, что опухоль держится на своем участке и не растет уже некоторое время. Препараты действуют и, по словам доктора Сайно, в организме не обнаружено никаких препятствий для этого. — Можно перестраховаться, чтобы еще десять раз взять анализы крови и ликвора и увидеть то, что уже видно, — Сайно потер глаз. Он не выглядел заинтересованно. — Аль-Хайтам, дело не в непоследовательности, а в логике. Вернуться сюда всегда можно. У нас нет оснований задерживать здесь почти здорового мальчика. — Полная резекция невозможна, — произнес Кавех. — Я согласен на дополнительные анализы, но лечение можно продолжать на дому. — В этом есть смысл, — после недолгого молчания сказал аль-Хайтам. — Я сообщу Нилу об этом решении. Он будет готовиться к выписке. Коллеи, мне нужен отчет об этих обследованиях от Тигнари. — Я могу сама написать! Я изучила историю болезни Юсефа полностью. — Ты сделала достаточно. Коллеи опустила взгляд. — Я поняла, доктор. Он прошёл от зала до ординаторской и обратно. Потом ещё раз. Кавех все еще был внутри. Аль-Хайтам сжал в кармане ключи и снова вернулся к двери. — Я заполню отчет. Можешь идти. — Я сам справлюсь, — ответил Кавех, не поднимая головы. Они перекинулись этими фразами не единожды, но каждый раз аль-Хайтам все более явно замечал физическую борьбу Кавеха с собственным телом. Он прождал несколько мгновений, перебирая ключи от конференц-зала в кармане халата, а затем не нашел ничего лучше, кроме как отправиться в очередной путь ожидания: теперь в ближайшую уборную. Уходить далеко он все равно не мог, а так он мог бы хорошенько освежиться после жаркого помещения. Руки без особого энтузиазма были опущены под прохладную струю воды, а сам аль-Хайтам стоял напротив большого зеркала, откровенно демонстрирующего каждый изъян на его лице и мимические движения. Брови уже давно сошлись у самой переносицы, а бледные губы исказило изнеможение. Он ждал уже около получаса, чтобы закрыть за ними пустой конференц-зал, но, сколько бы он не наворачивал кругов по коридору, внутри все еще был человек. Кавех писал что-то в блокнот, то и дело медленно моргая, чтобы вернуть себе концентрацию. Шаги застлали пустой коридор. Аль-Хайтам уже достаточно прождал, так и не получив от Кавеха пустое пространство. Конечно, ему не хотелось, чтобы тот вновь ушел, как тогда, после их стычки, но сейчас он собирался успеть вернуть ключи Нилу, чтобы не жертвовать выходным и не ехать в больницу просто для того, чтобы передать ей заветную связку. Он дернул ручку приоткрытой двери и застал абсолютную внутреннюю тишину. Кавех уронил голову на руки, выпустив карандаш из пальцев. Голову скрывали плечи, а сам он дышал глубоко и медленно. Уснул. — Кавех, — позвал аль-Хайтам, ступая внутрь. Во время консилиума они занимали места непротив, но пока между ними еще не случился разлад, будь то рабочий стол или диван — они всегда сидели плечом к плечу. Аль-Хайтам сел на соседний стул и повернулся, коснувшись коленями сидения, на котором сидел спящий Кавех. Наверняка последние дни он работал круглосуточно, не уступая себе. Он поднял руку и, убрав длинную прядь волос за ухо, коснулся его лба. Тело перед ним не издало и капли сопротивления, упокоившись на своих же записях. — У тебя горячий лоб. Не найдя в себе других слов, хотя на ум то и дело приходили губы Кавеха, с которых бесконечно слетали слова и фразы, он молча смотрел на безвольную фигуру перед ним. Пусть он не смог припомнить ничего конкретного, его на мгновение поразила такая уверенная способность найти подход к каждому. Стоило уложить его куда-нибудь, а потом — когда проснется — вызвать такси до дома. Но аль-Хайтам не двигался, прокручивая в голове строки из книги Увайси: Разум, сердце, ум и взор – все кудрями ты чаруешь, Вводят все они в разор, словно колдовским обрядом. Он почти услышал это голосом Кавеха. Пусть теперь их преследовала лишь беспокойная тишина.