From Past to Present

Кавех всегда боялся мыслей о будущем. Когда коридоры больницы, суета приемной и писк аппаратуры становятся неизменным фоном, с каждым разом все труднее видеть нежную улыбку, полную надежд на худом, изнеможденном лице. Мир замыкается в повторении одних и тех же безобразных слов, пропитанных страхом обещаний, невысказанной родительской и детской любовью и долгими прощаниями перед операцией, которые ничуть не помогали. Кавех видел сотни снимков, отличал на картах болезней метастазы и нездоровые клетки. Он мог бы учиться умирать вместе со своими пациентами. Он мог бы забыть про их боль и подняться вверх, ожидая, пока их страх пройдет сам. Но кровь застывала каждый раз, когда он вспоминал мечты Мариам, когда слышал свой собственный голос из прошлого, когда вспоминал, что не смог и приблизиться к маминой боли и ее одиночеству. И все же, дети быстро привыкали к изуродованности этого стерильного места: учились дышать так, будто каждый вдох может быть последним, запоминали слова, которые помогли бы успокоить родителей. Дети чувствуют заботу, так что для врачей это причина стараться снова и снова. Но жестокая правда снова и снова бьется об эту хрустальную правду. Он часто слышал голоса, имитирующие интонацию взрослого: «Сейчас медсестра поставит мне капельницу» «У меня опухоль в спинном мозге. Наверное, я умру» «Мама плачет из-за моего рецидива» Если бы он прочитал эти слова где-нибудь в новостной колонке, он никогда бы не смог представить, как они слетают с детских уст. Но Кавех слышал это. И слышал свои собственные слова, когда мама начала болеть вслед за отцом. Голос детей способен повторить все, вплоть до тона. Он не хотел ничему их учить. Он хотел не видеть на больничной койке ни одно из этих лиц, потому что знал, что крохотный человек, еще ни разу не побывавший в школе или в путешествии, не заслуживает этого. — Надя готовится к выписке, Кавех, — Нилу похлопала его по плечу. Кавех едва не выронил из рук бумаги, чувствуя, как кровь приливает к каждой клеточке его тела. Его первая выписка. Нилу была особенно счастлива и сделала погромче радио с музыкой. Для них это были томительные недели ожидания: Надя пусть и очнулась почти сразу после тяжелой операции, но не подавала никаких признаков стабильной ремиссии, поэтому Кавех предложил назначить консилиум по поводу ее дальнейшего лечения химией или лучевой терапией, но аль-Хайтам настоял на ожидании. И, как оказалось, не зря. Ремиссия после АТРО, если она все же наступала, проявлялась хаотичными скачками. Опухоль коснулась жизненно важного центра, поэтому, даже будучи в сознании, Надя плохо реагировала на попытки Кавеха оценить состояние ее мозга. — Ты уверена? — Кавех вытянулся вперед, приподнявшись на стуле. Усталость после смены как рукой сняло. — Я считал, что это невозможно! — Ты молодец, — лишь произнесла Нилу. Кавех смотрел в пустоту, не находя слов. Впервые за четыре месяца работы он услышал слово «выписка» про свою пациентку. И это после одной операции, во время которой он даже не знал, выживет ли она. Она была его первой надеждой. И все же, как бы он ни старался выглядеть крепче, надёжнее и профессиональнее, после смерти Мариам он так и не смог провести хотя бы один день так, чтобы она перестала бояться. Кавех навещал ее, осматривал, но все разговоры касались лишь ее состояния. Какие теперь воспоминания останутся у девочки о врачах? Грубый, надменный, возвышающийся над ней аль-Хайтам, который после операции таки решил взять на себя часть вопросов по ее реабилитации, и Кавех, приходящий к ней только для проверки рефлексов и не знающий, как к ней подступиться. Когда их взгляды встречались, он отводил их почти неосознанно. Что он мог им пообещать? Нилу помахала рукой перед его лицом, чтобы привлечь внимание. А может быть она пыталась привести его в чувство. Он сам не заметил, как задремал, слушая ее обнадеживающие речи. — Боже, Кавех, когда ты последний раз спал? Кавех всерьез задумался над этим вопросом. Мысли сплелись в клубок и теперь ему оставалось лишь вычленять из окружающих его объектов возможность прийти в себя. Он вспомнил, как его мама после бессонных ночей за проектом, которым донимала еще и папу, потому что чиркала карандашом до утра, внося правки, приходила в гнев из-за всего на свете. Но этот гнев не пугал ни его, ни отца. Маму было легко рассмешить, поэтому через несколько минут после вспышки папа уже стоял рядом с ней на кухне и под ее звонкие напевы готовил обед. Кавех не мог похвастаться такой терпеливостью, как у отца. Его раздражали даже шорохи на другом конце кабинета. — Наверное, это было в выпускном классе, — произнес он задумчиво. Мысли то и дело возвращали его к Наде и ее скорой выписке. Он сам не заметил, как покинул кабинет Нилу и направился в палату. Вокруг Нади суетилась мама. Сегодняшние анализы не показали ухудшений и Айше, пусть и боялась спугнуть эту хрустальную надежду, начала постепенно собирать вещи. — Доктор Кавех, здравствуйте! — сказала женщина, когда завидела его в дверном проеме, а затем резко наклонилась. Кавех дернулся, чтобы подхватить ее — ему показалось, что она падала, — но потом он понял. Это был поклон. Ему кланялись. — Нет, что Вы, — Кавех раскрыл ладони перед собой. — Я ничего не сделал. Это моя работа. — Я знала, что вы сообщите мне хорошие новости, я знала! — продолжала Айше, будто не услышав слова Кавеха. Он подхватил ее под локоть и усадил. Наконец его взгляд зацепился за бледное лицо на подушке. — Привет, Надя, — произнес он мягко. На ее обритой голове темнел шрам после операции. Кавех не сразу осознал, что это его руки наложили шов. — Здравствуйте! — ответила девочка и вежливо улыбнулась. Кавех не удержался от того, чтобы улыбнуться в ответ. — Доктор Кавех, — Айше взяла его руки и поцеловала тыльную сторону. Он попытался вырваться, когда она потянулась, чтобы поцеловать запястья. — Госпожа, правда, не стоит. — Спасибо Вам. — Не за что, — он натянуто улыбнулся, но Айше, кажется не обратила на это внимание. — Придите ко мне в кабинет в два часа, пожалуйста. Доктор аль-Хайтам тоже будет. Я объясню Вам все, что касается Нади. А еще мне нужно будет поговорить с ней лично, если Вы позволите. — Кавех обернулся к девочке. — Там ничего сложного, но я должен рассказать все и тебе. — Да, конечно-конечно, — Айше пожала его руку. Ее ладонь была холодной, но мягкой. Кавех проводил ее взглядом, а затем обернулся к пациентке. Он совсем забыл, как это делать. На столике у кровати лежала раскрытая книга. — Вы с мамой что-то читали? — Она читает мне молитву пять раз в день, — ответила Надя. — Тебе от них спокойнее? — Да, наверное. Мама не переживает, а мне это и нужно. Кавех заметил, как ее губы скривились в улыбке, но ему почему-то улыбаться больше не хотелось. Ее голос прозвучал таким осознанным и взрослым, что дыхание перехватило. — Уже придумала, чем хочешь заняться после выписки? — вырвалось у него. Кавех все еще не мог поверить в смысл происходящего. Вопрос, хотя именно его он избегал больше всего, возник сам собой. — Хочу писать стихи! — весело ответила она. Кавех удивленно вскинул брови. — А почему именно стихи? — Доктор аль-Хайтам рассказал мне про свои стихи, которые помогают ему успокоиться, — произнесла Надя с пылом и опустила глаза на свои ладони. — Они такие красивые! Я тоже хочу писать стихи! Кавех почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Казалось, что сказанное Надей было больше похоже на паранормальное явление, вроде призрака в коридоре или зубной феи. Но мало того, что она сказала это без попытки солгать, так еще и говорила она про аль-Хайтама. Человека, у которого как будто не было ни детства, ни возможности побеситься как следует. — Что он рассказал тебе? Надя стыдливо прикрыла губы рукой. — Я спросила у него почему вы постоянно смотрите на свои руки… Доктор ответил, что это способ успокоиться для Вас. А когда я спросила, какой способ есть у него… Щеки Кавеха запылали: общаясь с аль-Хайтамом и изо всех сил пытаясь разобраться в этом человеке, он узнавал что-то новое лишь про себя. Аль-Хайтам тем временем все больше от него отдалялся. Кавех не мог забыть их первые разговоры, его жестокие слова, суждения, слишком рациональные для детского врача, ровный темп речи, способный объяснять и ребенку и коллеге одно и то же. Он догадался, что аль-Хайтам совершенно не понимает, где пролегает грань между недомоганием и чувством. Но в таком случае вывод оставался неутешительным: для аль-Хайтама Кавех был сплошным недомоганием. — Надя, слушай меня внимательно. Что касается твоей жизни после выписки, — Кавех пытался сконцентрироваться на своем голосе, но виски неистово пульсировали. Надя посмотрела на него ясными глазами и он тут же вернулся к реальности, осознав, что замолчал. — Первое время, тебе очень важно следить за своим телом. Чтобы ничего не болело, чтобы ты чувствовала себя хорошо. Если у тебя начнется жар, закружится голова или ты почувствуешь недомогание — сразу скажи маме, хорошо? Ничего страшного, если мы увидимся с тобой через день после выписки. Это не значит, что ты слабая. Просто будет лучше, если мы сразу заметим ухудшение и сможем что-то предпринять. На улицу первое время лучше не выходить. А еще придется какое-то время продолжать пить таблетки. Давай играть в следопытов? Твоя болезнь — преступник, а мы с тобой пытаемся поймать его на крючок. Договорились? — Я поняла, — уверенно произнесла Надя. — Я буду рада прийти сюда снова. Кавех постарался не выдать своего беспокойства. — На самом деле я очень хочу, чтобы ты никогда больше сюда не приезжала. Я не хочу, чтобы тебе было больно. «Лучше бы никогда не знакомились, чтобы мне не пришлось тебе ничего обещать» — Доктор аль-Хайтам? — Надя вытянула шею, чтобы улыбнуться появившемуся в дверях. За ним робко стояла Айше и что-то повторяла ему. Она казалась совсем маленькой и сжавшейся на фоне аль-Хайтама. Кавех дернулся, почувствовав импульс повернуть голову. Он сжал в руках кончик простыни, но даже его не хватало, чтобы переключиться. — Добрый день, — произнес аль-Хайтам. Кавех продолжал молчать. Или лучше ответить? — Ты объяснил госпоже Айше все, что касается выписки? — Я пока что рассказал только Наде, — ответил Кавех. Голос звучал тихо. — Я отправил ее в наш кабинет. Иди. Кавех был на грани срыва. «Нашего»? Он всегда считал, что его выселят из кабинета при первой возможности — пусть даже в подсобку. Аль-Хайтам пристально смотрел на него, ожидая действия. — Ладно, — произнес Кавех, а затем поспешил уйти, наспех попрощавшись с Надей. Аль-Хайтам отправился на обход: в его обязанности на сегодня, как знал Кавех, входило навестить Юсефа и Карима. Он не знал, зачем аль-Хайтам зашел туда, где в нем не нуждался протокол, но почему-то вовсе не удивился. Подготовка к выписке прошла как в тумане: Кавех еще раз подписал все бумаги, успокоил Айше в ее благодарностях и сотни раз повторил инструкции, чтобы успокоить их и себя самого. Мысли услужливо подкидывали ему картинку того самого дня, когда он подписывал документы для Дилары. Он на автопилоте поставил подпись, протянув стопку документов Айше и пожелал удачи. Все так, будто бы для него это был лишь экстренный случай. Кавех сопроводил их в отдел выдачи справок, а затем длинные медицинские коридоры снова привели его в кабинет Нилу. — Кавех, — она постучала стопкой бумаг по столу, чтобы их выровнять. — Ты не хочешь переехать в свой кабинет? Вопрос стоял ребром. Когда Кавех только устроился сюда, кабинет хирурга был закрыт из-за ремонта. Но теперь он и думать забыл, что когда-то у него появится свое пространство. — Кабинет наконец свободен? — спросил он. Фраза дрогнула, когда он ее сказал. Он не хочет переезжать? Он-то? Искавший любую возможность, чтобы быть в одиночестве? — Ага. Буквально на днях завершили ремонт. Ты не обязан, просто я подумала, что тебе не помешало бы личное пространство, которое ты так искал. Кавех мрачно кивнул, обдумывая ответ. Ему было приятно, что аль-Хайтам покупает ему кофе и сливки, что в кабинете есть мягкий диван, так как ординаторская была слишком маленькой и он перекочевал к ним. И сегодняшняя фраза аль-Хайтама про их кабинет… Наверное, аль-Хайтам вообще ничего не имел в виду, как он делал всегда. Он говорил с точки зрения фактов: а они делили пространство на равных. Это правда. Но Кавех чувствовал иначе. Куда сильнее, чем следовало. — Я подумаю, — сказал он, будто произнес фразу на иностранном языке. Слова были лживыми, чужими. — Поняла тебя, — Нилу улыбнулась. — Дай мне ответ до конца месяца, хорошо? И, Кавех. Спасибо тебе. — Я работаю в рамках протокола, — произнес Кавех машинально и в ту же секунду почувствовал, как его окатило холодом. Может в этом больше радости, чем в его самопожертвовании? Он кивнул ей и вышел, почувствовав, как по телу бегут мурашки от звонкого многоголосого смеха. У аль-Хайтама вошло в привычку приготовление двух кофе сразу. Он ставил две чашки, полные согревающего напитка на стол — чашкой Кавеха к себе, — и тот выбирал свою, ощупывая обе. Если бы он налил бы Кавеху мышьяк, наверное, он выпил бы и его. — Юсеф начал нормально есть. Хоть какая-то хорошая новость, — начал Кавех, пригубив чашку. — Это неплохой результат. Карим тоже идет на поправку. Ему помогает терапия, которую ты подобрал. Кавех не смог сдержать улыбку. — Пока операции не требуются, но надо следить за их состоянием. Из-за границ на рентгене Юсефа я до сих пор не понимаю… Не могу же я вскрыть череп просто потому что беспокоюсь. Надо попробовать фотохимически. — Я уточню. Кавех опустил голову, продолжив писать эпикриз, и тишина была такой благоговейной, что, казалось, Кавеху никогда не нужен был свой кабинет. Нигде он не чувствовал себя спокойнее. Но тут дверь распахнулась. — Нилу? Что случилось? Она выглядела отчаявшейся, даже слишком расстроенной. — Мое радио сломалось! — она сжала в руке железный ящик из которого исходило лишь шипение. — Аль-Хайтам, взгляни, пожалуйста! У тебя есть опыт. Кавех обернулся на безмятежное лицо аль-Хайтама. Откуда у него опыт в починке радио? Может он и атомные бомбы собирает, пока Кавех оперирует? Тот кивнул и взял из ее рук прибор. Из школы Кавех примерно понимал, как работает радио. Когда-то вместе с отцом он даже пробовал собрать его сам. У папы, как он рассказывал, однажды получилось поймать радиосигнал с другого континента, но Кавеху не удалось даже собрать цепь, поэтому он быстро бросил эту идею. Руки аль-Хайтама задержались всего на мгновение, чтобы он успел провести осмотр, а затем крышка уже оказалась в стороне. Он действовал уверенно: проверил антенны, переключился на плату. — Тут отошел провод, — сказал он Нилу. Та кивнула, усаживаясь на стул для пациентов напротив. — Я только недавно отнесла его в ремонт, — протянула она. — Ты сможешь поправить? Аль-Хайтам прижал пальцами контакт на плате, коротко кивнув. Через несколько минут крышка уже была на месте, а радио продолжило комедийную передачу. — Спасибо! — Нилу нарочито взволнованно прижала радио к груди. — Мне все говорили его выбросить, но я так просто не сдамся. — Благодарить нужно трижды. Еще два. Кавех вздрогнул, услышав эту надоедливую фразу, но Нилу залилась смехом. — Аль-Хайтам, ты что, до сих пор используешь эту старую шутку? — голос ее дрожал от смеха, когда она это говорила. Кавех непонимающе изогнул брови. — Ох, Кавех, прости, — Нилу смахнула слезу в уголке глаза и окончательно повернулась к нему. — Тебя ведь он этими шуточками не донимает? Боже мой, как вспомню — сразу смешно становится. — Кавех ждал объяснений. — Когда-то на аль-Хайтама пожаловались, что он слишком черствый и дети его боятся. — Ты сказала мне уходить в медицинскую школу, — добавил аль-Хайтам. Нилу снова рассмеялась. — Не думала, что ты такой злопамятный. Хотя тогда я правда погорячилась. В общем, после работы мы с ним слушали радио, а там в комедийной программе были… — Архитектор и секретарь, — перебил ее аль-Хайтам. — Ага. Им подарили дом в качестве гонорара за совместный проект, но архитектор забыл ключи, когда уходил из дома после ссоры. А когда вернулся, выслушал от секретаря, что ключи надо носить на шее, если такие проблемы с памятью. Кавех, не скрывая удивления, повернулся к аль-Хайтаму. — И тогда же секретарь на «Спасибо» архитектора ответил «Благодарить нужно трижды». С тех пор он повторяет это как попугай. Не хочет, чтобы его считали злыднем, понимаешь? Но Кавех уже не слушал. В первый день, когда Кавех хотел прикончить аль-Хайтама прямо на месте, тот просто… хотел подружиться? Произвести хорошее впечатление? Уму непостижимо! — Надеюсь, он не донимал тебя этим, — дразняще сказала Нилу, тепло улыбаясь. Кавех лишь криво улыбнулся. — Ну, я пойду. Кстати, Кавех, посмотри, пожалуйста, как-нибудь те карты, которые я тебе передала. — Да, я взгляну, — ответил он, продолжая тупо смотреть на аль-Хайтама перед собой. Нилу закрыла за собой дверь, и в кабинете снова стало тихо. Кавех всё ещё смотрел на аль-Хайтама, который уже вернулся к своим бумагам и, кажется, не собирался ничего объяснять. Он закусил губу, оставшись наедине с абсолютной тишиной и хорошо знакомым силуэтом. На самом деле неудачи Кавеха не вызывали у аль-Хайтама злорадства: он относился к ним так же, как и к его победам. Изо рта вырвался нервный смешок, на который аль-Хайтам обернулся. И сколько же ещё таких моментов он неправильно понял? Сколько раз аль-Хайтам пытался быть хорошим, а Кавех видел в этом насмешку? От этой мысли стало невыносимо смешно — и горько одновременно. — Над чем ты смеешься? — спросил он. От этого вопроса Кавеху захотелось рассмеяться еще сильнее. — Мне кажется, я никогда тебя не пойму. — Ты хочешь понять меня? — аль-Хайтам смотрел прямо на него. — Если я пойму тебя, наверное, в дальнейшем у меня получится стать провидцем. Я укажу свой успех в этом деле в резюме. — Ты собираешься уволиться? — аль-Хайтам изогнул брови. — Нет, это была шутка, — ответил Кавех, тяжело выдохнув. Рука нащупала в кармане ключи и держала их, пока металл не стал таким же теплым, как кожа. Комок мыслей в голове можно было распутать лишь через один узел, но сказать это — значит признать, что он вел себя ужасно. — У тебя нет никаких шуток про извинения? — вырвалось у Кавех. Голос прозвучал резче, чем он хотел. Аль-Хайтам снова повернулся к нему в недоумении. — Нет, — ответил он, очевидно, ожидая продолжения. — Тогда… — Кавех набрал в легкие побольше воздуха. Каждая мысль казалась ему глупой в этот момент, но промолчать он не смог бы. — Мне жаль, что я злился на тебя все это время. Кавех не заметил, как поднял взгляд на аль-Хайтама. Тот смотрел куда-то сквозь него. — Меня это не расстроило. — Еще бы тебя что-то расстраивало, — прошептал Кавех со снисходительной улыбкой и сделал глоток уже остывшего кофе. Дверь открылась, и в операционную влетели носилки. Медсестры как можно скорее перекладывали пациента — маленького мальчика семи лет — на операционный стол, а Кавех, разглядывая снимки, готовился к экстренному снятию внутричерепного давления. Операция требовала срочности, но Кавеху с каждой секундой все больше казалось, что времени у них толком-то и нет. Когда на мальчика небрежно набросили синюю накидку, оставив открытой больше половины тельца, он тут же принялся за работу. Медсестры и ассистенты вокруг мальчика суетились. Надо было подключить катетер, подготовить аппарат для удаления лишней жидкости. Парвана, одна из молодых сестер, должна была присоединить капельницу, пока Кавех делал разметку на голом черепе. В голове не было ничего, кроме алгоритма: он сверялся с быстрыми МРТ и ждал, когда все наконец будет готово. Взгляд сам собой опустился на руки медсестры, а потом и на предплечье мальчика. И он увидел. На предплечье лежали две тонкие, слишком ровные линии. Кавех почувствовал, как земля под ногами провалилась. — Наверное, поранился где-то, — нетерпеливо сказал ассистент. — Доктору Кавеху надо начать. — Я никогда не видела таких шрамов, — отозвалась вторая медсестра, подходя к Парисе. — Доктор, Вы то понимаете, что это ничего не меняет. Мы только время теряем, — продолжил ассистент. — Давайте приступим к операции, — объявил Кавех, но каждая мышца в теле напряглась. — Я слышала, — начала Парвана, подавая Кавеху фрезу. — Что он из приюта. Того, что… ну вы слышали. Им никак не займутся, ведь здание в квартале с неблагополучными районами, и дети там в основном из плохих семей. — Парвана! — донеслось из-за спины Кавеха. — Ты мешаешь доктору Кавеху… — Нет, все в порядке. Подайте пинцет, — машинально произнес Кавех. Он не мог дать трещину, услышав о подобных сплетнях, но сама мысль о том, что ребенку принесли такую сильную боль, что он не знал, как ее понять и совершил что-то подобное, сводила его с ума. Он чувствовал, что здесь что-то не так, но никак не мог понять что именно. Руки тем временем подобрались к увеличивающемуся пузырю ликвора. Трубка встала на нужное место и ассистент незамедлительно нажал на выключатель, на секунду оглушив всю операционную пищанием. — Чем можно нанести такие раны? — не унималась Парвана. — Лезвием, — Кавех поднял взгляд. По операционной распространилось удушающее молчание. Кавеху показалось, что этим словом он заполнил собой слишком много места. Он не хотел бы знать, что вызвало эти белые линии на коже, но мозг противился этой гнусной лжи. Ребенок хотел умереть и почему-то слишком рано узнал, как это сделать. — Бедный ребеночек, — прошептала Парвана, не отрывая взгляда от худенького предплечья. Он не заметил, как врезался во что-то мягкое и податливое. По существу, он не замечал вообще ничего вокруг себя. Ему не хотелось слышать, как кто-то обсуждает анамнез нового сироты, как из-за бедности приюта опекуна не предоставили… Но мозг услужливо подкидывал ему картинку: изуродованную, такую неправильную и жестокую. Он не сразу понял, что его держат за дрожащие плечи в входа в кабинет. — Кавех? Голос прозвучал у его уха. Кавех оттолкнулся, едва не врезавшись в стену: аль-Хайтам стоял перед ним, еще не до конца опустив руки, которыми держал его. Кавеху стало дурно: глаза, ослепленные произошедшим, вонзились в человека перед ним. Он собрался убежать в туалет, чтобы как следует прийти в себя, но ноги его не послушались: он стоял, ожидая, когда горло расслабится, чтобы ему удалось извлечь хоть звук. Аль-Хайтам молчал, и его отстраненное лицо напряглось. Будь Кавех в спокойном состоянии, он бы удивился. Но аль-Хайтам, стоя прямо перед ним, в сущности, не интересовал его. Кавех попытался оттолкнуть тело от прохода, но его снова обездвижили. — Ты в порядке? Кавех не осознал до конца, действительно ли он услышал это из уст аль-Хайтама. — Операция прошла с осложнениями? — Какие, мать твою, осложнения?! — голос Кавеха сорвался почти на крик. Глаза налились болью. — Ребенок из приюта… Он хотел высказать все, но слова застряли поперек горла. Кавех стоял, будто раненый зверь, и не знал, можно ли доверять тому, кто вызволил его из капкана. Он был не в силах пытаться. Аль-Хайтам взял его за плечо, несмотря на попытки вырваться, и завел в кабинет. Ноги путались, и тело в одно мгновение растеряло весь свой баланс. Перед глазами стоял лишь образ мальчика на операционном столе. — Лучше бы это оказалось не тем, о чем я думаю, — прошептал Кавех больше себе, чем кому-либо вокруг себя. — Ты про Мехрака? Я читал его анамнез. Мальчик из приюта, посещал врача единожды. У него была обнаружена ранняя форма медуллобластомы, но родители приняли решение отказаться от ребенка, пока опухоль не росла, чтобы не платить за лечение. В приюте он лечение не проходил. Также я узнал, что им интересовалась приемная семья, но до процесса усыновления не дошло… Кавех слушал и с каждым словом все больше и больше чувствовал, как каждая мысль бьет по рёбрам сильнее предыдущей. — У него два пореза на руке, — выдохнул Кавех одними губами, но аль-Хайтам точно услышал и замолчал. — Они сделаны лезвием. Ничем кроме лезвия нельзя оставить такие ровные шрамы. Аль-Хайтам не издал ни звука. — Ты считаешь, что он сам их нанес? — наконец спросил он. — Я вообще никак не считаю, — отрезал Кавех, пряча лицо за ладонями. Те тут же покрылись соленой влагой. — Я хочу думать, что это было неудачное падение с велосипеда, что неблагополучный приют, в котором он вырос, просто недоследил за ним, пока он бесился с ребятами. Кавех ждал удара. Но аль-Хайтам ничего не отвечал. — Я могу взять этого пациента себе, если тебе тяжело. — Аль-Хайтам, дети не должны жить так, — сказал Кавех устало. — С юридической точки зрения, полагаю, мы ничего не сможем сделать. — Я могу только поговорить с ним, когда он очнется. Если он захочет. — Ты сможешь найти подход к нему, — сказал аль-Хайтам. Кавех кивнул. — Я должен. Я непременно должен. Он почувствовал, как диван прогнулся. Аль-Хайтам сел рядом, а на журнальном столике что-то зашуршало. Он отнял руки от лица: перед ним лежал кусок лимонного пирога. Он обернулся к аль-Хайтаму и благодарно кивнул. — Это тоже Нилу? — Нет, это я. Он ведь понравился тебе, — ответил аль-Хайтам с таким же выражением лица, как и обычно. Кавех не смог сдержать горькую улыбку. — Не могу поверить, что говорю это, но я признателен тебе, — Кавех взял из его рук салфетку, чтобы вытереть лицо и положил в рот кусочек сладости. Аль-Хайтам отлучился, вернувшись через минуту с двумя кружками молочного чая. — Ты отправил ткани на биопсию? Нам нужно подтвердить диагноз и понять, не развилось ли что-то еще без лечения. — Да. Сайно этим займется. — Хорошо, — ответил аль-Хайтам. — Ешь. — Ага. Как ни странно, Кавеха чуть успокоила эта определенность. Он не мог обещать детям будущее, но знал, что никогда не останется без надежды на него. И для Кавеха аль-Хайтам теперь перестал быть причиной для мыслей о наихудшем: опухоль, которой он являлся, постепенно становилась частью его самого. Он не заметил, как улыбка расцвела на его лице, а мокрые от слез пряди волос немного размягчились. — Я слышал, ты сказал Наде, что не хочешь, чтобы она сюда возвращалась, — аль-Хайтам повернулся к нему, немного прищурившись. — Ты хочешь узнать причину? — Да, — ответил он незамедлительно. Ну, конечно. Аль-Хайтам всегда искал причинно-следственные связи. В школе он наверняка писал очень хорошие эссе с аргументацией. — Потому что здесь дети болеют. Ни один ребенок не заслуживает той боли, которую приносит с собой опухоль. — А что, если дети идут на поправку, когда они остаются с тобой? Вдруг для Мехрака ты станешь важным человеком? Кавех широко раскрыл глаза и пытался найти в аль-Хайтаме тень лжи или недовольства. И это человек, который заявлял ему в самом начале их работы, что Кавех — неспособный хирург? — Ты думаешь, я смогу его поддержать? — медленно произнес Кавех. Почти по слогам. — Ты беспокоишься о нем как о своем ребенке. Когда он очнется, тебе стоит с ним побеседовать, как ты делаешь обычно. — Спасибо. — Еще два. — Спасибо, — Кавех засмеялся. — Спасибо. Аль-Хайтам показался удовлетворенным. Мехрак очнулся через неделю. На нем, очевидно, сказалось стабильное недоедание и пережитый стресс. Мальчик находился под строгой заботой и его восстановление шло усиленно — настоял Кавех. Когда он очнулся, медсестра поспешила обрадовать Кавеха. Аль-Хайтам в тот день был выходным и тот позволил себе насладиться редкими минутами тишины. Кавех полежал на диване, покрутился на стуле, перебрал все бумаги трижды и наконец-то выдохнул в одиночестве после долгих, полных стресса дней — Доктор Кавех! Мехрак окончательно очнулся и разговорился. У Вас скоро обход? — Я навещу его сейчас, — Кавех собрал все бумаги в папку и вышел вслед за ней. — Вы знаете, — медсестра остановилась у самой палаты. — Я подозреваю, он боится… мужчин. Когда зашел наш медбрат, он как с ума сошел. Чуть не свалился с кровати… В общем, будьте аккуратнее. — Я понял, спасибо, Назрин. Кавех отворил дверь. Палата выглядела такой же, как и обычно — Кавех сам не знал, что думал там увидеть. Только в ней было слишком пусто. Ни рисунков, ни игрушек, ни какой-либо жизни. Мальчик лежал и водил пальцем по неровной белой стене. Он выглядел даже слабее и хрупче Мариам, когда состояние той было на пределе. — Мехрак, привет, — Кавех произнес это почти шепотом, но мальчик все равно вздрогнул. Ответа не последовало. — Прости, я знаю, что тебе страшно. Я ничего тебе не сделаю. Позволь мне просто посидеть тут какое-то время. Кавех взял стул из угла палаты и поставил как можно дальше от кровати, чтобы даже вытянутой рукой нельзя было прикоснуться к постели. Мальчик не поворачивал головы. — Мехрак, здесь никто не причинит тебе вреда. Я твой лечащий врач. Меня зовут Кавех. Я не буду спрашивать тебя ни о чем, пока ты сам не захочешь рассказать. Но, пожалуйста, говори мне обо всем, что касается твоего состояния. Когда болит голова, когда чувствуешь озноб, когда поднимается температура. Мехрак пошевелился, отнимая ладонь от холодной стены. Его рука — та самая, на которой был порез, легла так, чтобы белые полосы были перед его глазами. Он смотрел на них с безразличием. Кавех понял, что слишком долго и отчаянно смотрит, когда сквозь больничный воздух ему послышался до этого незнакомый тон. — Доктор, — голос Мехрака был тихим. Кавех почувствовал порыв склониться ближе, но вовремя себя одернул. — Я умру? — Нет, что ты. У тебя сложная опухоль, но она лечится, — по телу пробежал ворох мурашек. Верил ли он сам в свои слова? — Ты ел? — Меня кормили, — Кавех боялся этого тона. Голос, в котором звучал неизбежный конец. Он поднялся и медленно принялся убирать стул на место, но, как только Кавех нарушил дистанцию, ему послышалось бешеное сердцебиение. Мальчик сжал одеяло и едва не стукнулся головой об изголовье кровати. Кавех быстро сделал пару шагов назад. — Извини, я лишь хотел… Он не смог договорить. Мальчик дрожал под одеялом, а Кавех стоял, будто его обвинили в преступлении. Он боялся мужчин. Что с ним произошло в том приюте? — Пока, Мехрак. Поправляйся. Мальчик ничего не ответил. Кавех закрыл дверь и прижался спиной, чтобы удержать равновесие. Взгляд сам собой упал на руки. Дрожь в них была мелкая, но ощутимая, и он невольно задумался о том, какими эти ладони бывают, когда держат скальпель. Кавех думал о спасенных жизнях, о Наде. Она действительно выписалась. Действительно смогла выбраться из этого невыносимого, ненасытного на жизни места. Она могла думать о будущем, могла стать поэтессой или прийти в медицину, чтобы продолжить заботиться о тех, кто в этом нуждается, когда Кавех уйдет в отставку. Она знала, что живет, каким бы сложным ни было это чувство. Но для этого мальчика все было вполне очевидно: жить куда труднее, чем умереть. Но умереть труднее, чем продолжить существовать. Кавех вспомнил себя. Он не любил эти воспоминания и обращался к ним лишь когда чувствовал себя совсем беспомощным, когда мир тускнел, позволяя жалости к себе брать верх. В его мыслях обстановка их дома стала лишь образом — большим пятном света и тени, но маму он помнил отчетливо. Он воскресил в памяти, как ее истощенная, заразившаяся от отца фигура медленно растворялась в стенах их дома. Кавех чувствовал, даже будучи юным, что должен как-то изменить произошедшее, сделать мамину жизнь значимой, даже если это значило бы, что он станет для нее лишь заменой любимому мужу. Но для мамы он был не радостью, а напоминанием, что она потеряла нечто драгоценное. И никогда не вернет это назад. И Кавех помнил, с каким безразличием оставил на столе все деньги, рукописные пожелания, и провел часы на любимом месте своего папы в окружении ласковых кошек. Что-то в его груди так и осталось незаживающей раной. Будто он висел на рыболовном крючке давно забытой каким-то моряком удочки. Он не хотел, чтобы малышу пришлось стать сильным через боль. Ему хотелось остаться с ним на часы, выслушать его, обнять и утешить. И Мехрак, пусть Кавех не мог пообещать ему счастья, обязательно поймет, что он его заслуживает. Пусть иногда ему и казалось, что говорит он это из раза в раз сам себе. Он нашел утешение в пустом кабинете. Лишь здесь, в окружении снимков и записей, Кавех мог бы на секунду забыть, что все это — пока что живые дети, боль которых не утихает даже в эту секунду. Он смотрел на снимки, рассчитывал дозировку и прописывал курс, чтобы аль-Хайтам потом либо одобрил, либо оспорил, и чувствовал, как снова начинает контролировать свое тело. Ему хотелось окликнуть аль-Хайтама, посмотреть на его выражение лица и предложить ему выпить кофе. Он чувствовал, что тонет в обязательствах, а аль-Хайтам только и делает, что подливает масло в огонь. Кавех не знал, как относиться к этому человеку. Он все еще был тем, кто не принимал его подход к детям и всегда торопил, когда Кавех засиживался у ребенка надолго во время обхода; был тем, кто всегда найдет в человеческом организме изъян. Но по какой-то причине он был еще и чересчур щедрым, принципиальным. Кавех смотрел на снимки Мехрака. МРТ не могло показать локализацию его паники и боли. Он не мог отыскать здесь клетки, в которых Мехрак пытался упрятать свое прошлое. Он не знал, что делать. Рука писала на бумаге очередной план, но Кавеху лишь представлялось, как Мехрак плачет, потому что настолько сильно не хочет жить. И от этого становилось еще больнее. Кавех проводил у Мехрака большую часть времени между операциями и обходами, выполняя бумажную волокиту лишь после заката. Мехрак привык к дистанции между ними и больше не вздрагивал, когда Кавех вставал. Однако, если между ними сокращалось расстояние, мальчик напуганно вжимался в постель и прятал лицо в покрывалах. Мехрак никогда не плакал: был очень тихим, послушным ребенком, отвечал на вопросы Кавеха и медсестер, всегда ел или, скорее, запихивал в себя еду, даже отвечал на вопросы детского психолога. Но оставался таким же безмерно отрешенным. — Мехрак, привет, — Кавех осторожно закрыл дверь, чтобы не напугать его хлопком. Правую руку он спрятал за спину, хотя в этом не было смысла: мальчик не повернулся. — Как твое самочувствие? — Голова болит, — произнес он. — Тебе давали сегодня таблетки? — Да. — Ты ел? — Нет. — Тебе не хотелось? — Да. Их диалоги всегда сопровождались односложностью. Кавеху казалось, что он знает Мехрака, но каждый раз он понимает, что это гнусная неправда. — Мехрак, ты можешь сесть? Он подчинился, подняв хрупкое тельце и с неуклюжестью облокотившись на спинку кровати. Кавех дождался, пока он поднимет взгляд. Его большие карие глаза всегда следили так, чтобы никто не заметил. В них было что-то такое, что отзывалось в Кавехе острой болью. — В нашей больнице принято дарить детям подарки, чтобы они побыстрее выздоравливали. Я подумал, что это тебе понравится. Кавех наконец вынул руку из-за спины. Плюшевый серый котик — с игрушечным шарфом на шее размером с голову Мехрака — был усажен на кровать. — Возьми, — произнес Кавех. Мехрак долго смотрел на него с невыразимым неверием, которое бывает, когда к тебе впервые проявляют заботу. А потом он, вопреки всем страхам Кавеха, взял котенка в руки. И усадил рядом. — Это… я могу его взять? — прошептал Мехрак беспокойно. Он выглядел так, будто изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать. — Конечно, — Кавех попытался улыбнуться, но мальчик смотрел на игрушку с ожиданием. — А что я должен дать взамен? — Что ты имеешь в виду? — Я не могу быть неблагодарным, — Мехрак произнес это с горько искривленными губами. — Я не могу ничего дать. У меня ничего нет. — Мехрак, это подарок. Я — твой врач и сделал это, потому что ты заслужил. — Нет, это неправда. Кавех вздрогнул от этого тона. Взрослый. Он говорил как взрослый. Кавех положил руку на край кровати, но Мехрак со страхом отпрянул, задержав дыхание, как напуганный зверек. — Я не хочу… пожалуйста, — прошептал он. — Мехрак, что такое? — взгляд Кавеха метался по палате. Надо ли позвать психолога? Медсестру? Что ему делать?! Он встал и сделал два шага назад. Мальчик обнимал себя за плечи, пытаясь перестать дрожать. — У меня ничего нет, — выдохнул Мехрак одними губами. — Мехрак, послушай меня, — Кавех поднял руки, чтобы он мог видеть их. — Я ничего тебе не сделаю. Я не притронусь к тебе, пока ты не попросишь или пока этого не потребует моя работа. Я не знаю, Мехрак, я не знаю, что ты пережил. И не буду спрашивать, если ты не желаешь. Но, пожалуйста, поверь, что я хочу что-то дать тебе, потому что ты этого заслуживаешь. — он выдохнул с дрожью и поднял голову. Мехрак отнял одну руку от тела и потянулся к игрушке. Он не видел Кавеха, не видел палату, капельницу, постель, прошлое, которое затмило все остальное. Он смотрел лишь на свои дрожащие пальцы, на то, как они сгибаются, чтобы обхватить, и разжимаются, чтобы взять двумя руками. Кавех смотрел завороженно, стараясь не издавать ни звука. Мехрак поднял котика перед собой, поправил ему шарф и разгладил плюшевую шерстку. — Мехрак, давай поиграем в следопытов, — сказал Кавех, улыбнувшись, когда Мехрак убедился, что за подарком действительно ничего не последует. — Помоги этому котенку вылечить тебя. А когда ты выпишешься, я заберу его обратно. Хорошо? Будем считать, что это твоя обязанность. — Хорошо, — ответил Мехрак, смущенно отвернувшись. — Как ты назовешь его? Надо составить карту пациента. — Я не знаю… Можно никак его не называть? — Конечно, как тебе угодно. Мы будем звать его просто «Котик», да? — Наверное. Кавех улыбнулся и отступил, покинув кабинет. Он увидел, как Мехрак сжимает котенка, что-то шепчет ему на ухо и укладывает рядом с собой. Один, он боялся куда меньше, чем в окружении людей, подумал Кавех и понял, что, сколько бы он ни знал об этом ребенке, он никогда не будет знать о нем все, даже если Мехрак расскажет ему все от начала и до конца. Он вернулся в кабинет, когда вся больница уже затонула во тьме. Коридоры освещались постоянно, но каждый раз, когда Кавеху доводилось проходить по ним поздно ночью, ему казалось, что он совсем скоро упадет в темную ловушку. Когда дверь кабинета щелкнула, Кавех расстегнул халат и бросился на стул, тут же принявшись за документы. Аль-Хайтам поднял взгляд, откладывая бумагу. — Мехрак нормально чувствует себя после лекарств? — Да, он пришел в себя, — ответил Кавех молниеносно. — Но я не могу подступиться к нему. Он боится. Нас всех. — Я получил результаты биопсии. Сносно, — произнес аль-Хайтам, будто проигнорировав все сказанное до этого. Кавех лишь устало вздохнул. — Я не могу перестать думать об этом, — он наощупь нашел на ладони знакомые рельефы. Горечь, подступающая к лицу, настаивающая на пролитых слезах, немного отступила. — Медсестра сказала, что тот приют, из которого его привезли имеет… нехорошую репутацию. Детей оттуда почти не забирают. Ходят слухи о голоде и антисанитарии. Не могу поверить, что в нашем городе за такой никто не возьмется. — Мехрак здесь без опекуна. Медсестры ухаживают за ним, но этого все равно недостаточно. — Я знаю, ты ведь рассказал, что произошло, — Кавех сжал лист бумаги в руке так, что тот помялся. Аль-Хайтам пристально смотрел на него. — Наша задача сейчас — вылечить его от опухоли. Ты не узнаешь наверняка, что с ним происходило, но сейчас, в контексте протокола, это не имеет значения. Я знаю, что ты вряд ли захочешь прислушаться, но мне не доставляет удовольствие то, что ты тратишь силы. Кавех поднял взгляд. На его лице проступило удовлетворение. Злиться на аль-Хайтама слишком изнуряюще, а теперь ему еще и начало казаться, что рациональный аль-Хайтам тоже хочет помочь. Их пути отличались, но пересечений нельзя было избежать. Кавех невольно вспомнил, как аль-Хайтам незадолго до смерти Мариам угостил его пирогом. — У тебя еще много работы? Давай выпьем чай? Через пару минут в двух чашках на столике у дивана дымился горячий напиток. — Скажи, аль-Хайтам, когда ты сделал мне чай после операции Мариам, — Кавех сглотнул, погружаясь в неприятные воспоминания. — Тот пирог ведь был твоим, да? Аль-Хайтам долго смотрел на него, стараясь вспомнить тот день, а затем коротко кивнул. На лице Кавеха проступила благодарная улыбка. — Теперь мне кажется, что ты не такой невыносимый как раньше, — Кавех улыбнулся. — Но мне всё ещё кажется, что я никогда не видел эмоции на твоём лице. Аль-Хайтам смотрел пристально, неспособный оторвать взгляд. Профиль Кавеха был органичным: ямочка на щеке, когда он улыбается, обнажая зубы, глаза орехового цвета, волосы, которые были в порядке только когда Кавех надевал медицинскую шапку и прятал их под ней. Он смотрел на губы, вслушиваясь в его хриплый голос, смягченный чаем. — Я не думаю, что это — стоящее зрелище. Кавех рассмеялся. — Конечно! Я обещаю, я не буду смеяться, если у тебя всего четыре зуба во рту, — Кавех вытер глаза, смахивая несуществующие слезы. Аль-Хайтам не мог оторвать взгляд. Он снова пригубил чашку, но не мог перестать думать о том, что ее касался Кавех. Что несколько дней назад он держал ее в руках. Что его пальцы были тут, тут и тут — он скрестил пальцы, повторяя хват, но их руки отличались. Пальцы аль-Хайтама были ровнее — у Кавеха сильнее выделялись костяшки. — Что значит эта линия? — аль-Хайтам раскрыл правую ладонь и указал на линию, проходящую от запястья, окружая с одной стороны большой палец. — Линия жизни, — ответил Кавех, обхватив его руку своей. — Погоди-ка, аль-Хайтам! У тебя такая длинная линия любви! Аль-Хайтам посмотрел туда, где на его кожу лег палец Кавеха. Верхняя линия его ладони, касающаяся пространства под указательным пальцем. — Что это значит? — Тебе нравится Нилу? — спросил Кавех, хитро улыбаясь. — Нет, — ответил аль-Хайтам, хмурясь. — Значит, у тебя уже кто-то есть? Аль-Хайтам повторил отрицание. Он не понимал, о чем говорит Кавех. В его памяти любовь встречалась много раз — в стихах у бабушки в книгах, когда аль-Хайтам открывал сборник и долго водил пальцем по слову. Люблю, люблю, люблю. Он думал об этом слове, искал его значение. Когда они с бабушкой смотрели кино, главные герои могли тратить много хронометража на то, чтобы помолчать перед тем, как произнести это слово. Они смотрели друг на друга, знали друг о друге многое, чего не подумали бы искать в другом человеке. А потом они прикасались друг к другу губами. И держали друг друга, будто падают. Люблю, люблю, люблю. — Хочешь, я научу тебя? Это просто, — Кавех показал на ладонь. Аль-Хайтам не мог пошевелиться. Он знал о Кавехе много бесполезного: тот терпеть не может духоту, предпочитает тратить время для сна на работу, которую должен был сделать днем, любит задавать странные вопросы. Но кое-что не было для аль-Хайтама бессмысленным: сколько чая тот пьет, когда кофе надоедает, как часто он приносит на работу сладкое, предпочитает ли тяжелое одеяло, чтобы заснуть, что рассказывает детям, чтобы те начали ему доверять. Аль-Хайтам склонился к его губам и обхватил их своими в неумелом, но сильном жесте. Люблю? Губы в его прикосновении сжались. Аль-Хайтам взял Кавеха за плечи, закрыл глаза. Он повторил всё то, что видел в жизни, но не знал, как сильно следует схватиться, чтобы не упасть. Его остановил грубый толчок в сторону. Аль-Хайтам врезался в спинку дивана поясницей, посмотрел перед собой и поднял взгляд. Кавех сжимал своё плечо одной рукой, а другой закрывал рот. Его глаза были широко раскрыты. — Что ты, мать твою, творишь, — Кавех отчеканил каждое слово как можно чётче. Его голос звучал совсем не так, как всего несколько минут назад. Аль-Хайтам молчал. Ему казалось, что он чувствует каждую мышцу своего тела, каждую кость, каждый сустав и хрящ. Он чувствовал, как они движутся системно, выполняя свою функцию. — Как ты..., — произнес Кавех, едва шевеля губами. Его реакция не была похожа на ту, что аль-Хайтам видел. Это было совсем не то. Правильно ли это? — Ты считаешь, что я буду во всем тебе потакать? Играть с тобой в эти игры? Нилу говорила, что ты бестолковый, но чтобы настолько! — Кавех повысил тон. — Ты решил, что можешь делать, что пожелаешь, а я буду терпеть? То ты поносишь меня, то называешь хорошим врачом; то пытаешься понять, то измываешься. Какого черта?! Кавех резко поднялся, складывая в сумку блокнот, ручку, очки для чтения. Аль-Хайтам не знал, что ответить, пусть и видел, как на искаженном болью лице вычерчивается гримаса разочарования — он часто встречал ее в первые дни. Отвращение, обида, подавленная злость. Вот что она означала. Наверное, он недостаточно крепко держался и упал.