Побочный эффект

2982 год Ньютауэр, штат Массачусетс, США Детский приют «Маленький Ангел» Сколько ни учи людей, а безнравственность никуда не исчезла. Даже в двадцать девятом веке, когда учёные создали летающие машины, а вместо громоздкой аппаратуры появились голограммы, люди ничуть не изменились. Даже, можно сказать, они наоборот стали ещё хуже. Более эгоистичны. Привыкшие делить всех на «угодных» и «неугодных». Привыкшие выезжать в магазин, расположенный за домом, на своей крутой тачке, лишь бы не ходить пешком и не «позориться» перед себе подобными. В последнее время грани морали стёрлись, уступив место лицемерию и жадности. На первое место вышли деньги и статус. Всё остальное попросту задвинулось на задний план, убралось в старую коробку с ненужным хламом, которую потом выкинут, даже не удосужившись перебрать. Так люди из своей жизни выкидывали ненужных личностей. А самыми ненужными, по всем законам природы, становились самые слабые и беззащитные. Особенно дети. Приют святой Джулиет, названный «Маленький Ангел» — самое популярное место в Ньютауэре. На порог этого заведения постоянно подбрасывали отказников. Сам Ньютауэр располагался в штате Массачусетс, на месте бывшего некогда города Бостон, и именно он стал негласной столицей самих Штатов. Популярность ему принесли развитые в городе технологии — Ньютауэр был первым городом, в котором появились современные технологии, и поскольку он стал, своего рода, первооткрывателем, Правительством США было принято решение сделать его чем-то вроде столицы всей страны. В Ньютауэре действительно было прекрасно. Чего только стоили высокие небоскрёбы, похожие на тонкие пули, но прочно стоящие на своём фундаменте. Или резко увеличившееся количество растений. Все эти растения были гибридами и специально обрабатывались особой пыльцой для уничтожения запаха для людей, имевших аллергическую реакцию на аромат цветов. Цветы были разнообразны: в виде многоконечных звёзд, пушистые круглые, в виде разбитого сердца, просто маленькие, похожие на бабочку. Цвета тоже были самыми различными — от ярких цветов радуги до мрачных серых оттенков. Вполне красивый облагороженный город с аккуратными дорожками, выложенными из разноцветных и белых камней, растущая повсюду зелень, огромные светлые постройки с панорамными окнами, забавные овальной формы машины, парящие над землёй. Идеально вылизанная утопия из фантастических книг. Но у любой медали есть две стороны. И вторая сторона данной утопии не была такой радужной, как эта. Эта сторона будто застряла в прошлых веках, куда не добрались высокие технологии. Здесь всё ещё царили грязь и самые ужасные человеческие пороки. Но о них не говорили, чтобы не портить репутацию всего города. О таких вещах вообще не принято говорить в обществе, ведь пока отсутствие морали не затронуло тех, кому это выгодно, — можно и промолчать. Именно к таким местам относился приют для детей-сирот «Маленький Ангел». Он располагался прямо рядом с церковью, и за детьми присматривали монахини. По воскресеньям детей водили в церковь на мессы. Судьбами отказников особо никто не интересовался. Не все из присутствующих здесь детей были брошены, у части из них просто погибли родителей, а других родственников не было. Брать детей под опеку никто не спешил, а места в приюте занимали всё чаще. В Ньютауэре была сосредоточена главная Правительственная элита, носящая название Инквизиция. Люди в чёрных строгих костюмах, больших похожих на плащи, управляли не только Ньютауэром, но и имели связи в других городах. Очень часто они переезжали туда-сюда для собраний, чтобы принять или отменить очередной закон. По одному из таких законов детей было принято позже передавать в другое заведение, где они бы проживали и работали. Находилось оно не так уж и далеко от самого приюта. Это было большое здание, достаточно высокое и длинное. Там точно было больше трёх этажей, возможно, этажей пять было точно. С виду оно выглядело даже симпатично, особенно аккуратный газон перед ним и деревья. Да и название у здания красивое — «НАДЕЖДА». Однако, когда дети расспрашивали о нём монахинь, те старательно переводили разговор в другое русло и избегали данной темы. Из-за этого среди детей стали ходить байки о том, что место это — какая-то контора для пыток. Одни дети в это верили, другие — нет, но ни у кого не было желания попасть туда даже просто на «экскурсию». Ежедневно монахини выводили детей на прогулку. Они тщательно присматривали за ними, пока те резвились на площадке. За каждой монахиней была закреплена небольшая группа детей определённого возраста. Сестра Джозефин — именно так её называли все в приюте, включая самих детей — была новенькой. И ей повезло — молодой девушке досталась всего одна девочка пяти лет. Следить за ней было несложно — малышка оказалась очень спокойной, тихо читала какие-то книги, играла с плюшевым зайцем и почему-то не пыталась интегрироваться в компанию шумных непосед. Сначала сестра Джозефин даже решила, что у девочки могла быть какая-то травма, из-за которой та и замкнулась в себе, но рядом с монахиней девочка раскрывалась, как цветок под солнцем, и уже не походила на травмированного ребёнка. Вот и сейчас, во время прогулки, она сидела в тени деревьев и рисовала восковыми карандашами что-то в своём альбоме. Восковые карандаши уже не пользовались такой популярностью, как у предшественников, но бюджет у приюта был не особо большим, чтобы позволить голограммные карандаши, работающие на батарейках и пишущие разными цветами. Джозефин подошла и склонилась перед девочкой. Та подняла на неё взгляд. Монахиня тепло улыбнулась ей. — Можно, я присяду? — спросила Джозефин, кивнув на свободную сторону скамейки. Девочка молча подвинула упаковку с карандашами и позволила своей воспитательнице присесть. Поправив платье, та опустилась на скамейку. Джозефин осторожно взяла один из листов, на котором был нарисован кривой котёнок, но видно, что старания тут всё же были приложены немаленькие. У этой девочки всё, что бы она ни делала, сопровождалось стараниями и перфекционизмом. Она, даже в столь юном возрасте, была единственной, кому не нужно было постоянно напоминать об уборке в комнате. Её вещи всегда были сложены в аккуратные стопочки на полках, книги стояли в шкафах, игрушки лежали в корзине. Она не упрямилась, как другие дети, когда наступала пора идти в церковь, а спокойно одевалась и шла. Девочка была очень тактильной и постоянно тянулась к монахине, стремясь её обнять или просто прижаться поближе. Иногда она даже просилась, чтобы Джозефин позволила ей поспать вместе. И та не могла отказать. Сама монахиня тоже очень привязалась к девочке и видела в ней младшую сестру, о которой нужно заботиться и оберегать. Джозефин поправила повязку на волосах и впервые за всё их общение решила рискнуть. Подобные вопросы задавать запрещалось, но ей всё же хотелось узнать правду. — Послушай, я хочу у тебя кое-что спросить, — издалека начала Джозефин. — Но ты не должна никому рассказывать о том, что я у тебя спрошу, хорошо? Рука девочки остановилась. Она подняла на Джозефин заинтересованный взгляд, а услышав её вопрос, просто кивнула. Монахиня улыбнулась и наклонилась ближе, шепча девочке на ухо, словно рассказывала какой-то секрет: — А где твои родители? Ты знаешь, что с ними случилось? Девочка молча и с непонимающим видом уставилась на неё. Непонятно, что именно из вопроса она не поняла, но создавалось ощущение, что для неё само слово «родители» — это что-то, что она впервые слышала. Джозефин подождала, пока воспитанница ответит, но та молчала. И по глазам, кажется, она уже спрашивала: «О чём ты вообще говоришь?». Монахиня задумалась и пришла к выводу, что девочка никогда не видела свою семью. Получалось, что её мама, скорее всего, умерла при родах. А отец? Погиб? Логичное предположение, иначе бы забрал дочь к себе. Так и не добившись ответа от девочки, Джозефин бросила: — Забудь, хорошо? Девочка снова ничего не ответила, но покорно кивнула и вернулась к рисованию. Монахиня вернулась к другим. Женщины сейчас стояли в стороне и наблюдали за детьми, изредка крича им что-то. Джозефин подошла к ним. — О чём ты с ней говорила? — спросила одна из монахинь по имени Бернадетт. — Ни о чём особо, — отмахнулась Джозефин. Монахини с сомнением посмотрели на неё, но спрашивать больше ни о чём не стали. Джозефин осторожно, почти незаметно, дёрнула Бернадетт за рукав, заставляя ту снова обратить на себя внимание. — Что? — повернула та голову. — Хотела кое-что спросить, — шепнула ей Джозефин и отвела женщину в сторону. Бернадетт работала здесь уже давно, поэтому многое знала о детях и их родителях. — Не известно ли тебе, что стало с родителями этой девочки? — Джозефин указала рукой на свою воспитанницу, которая всё ещё увлечённо что-то рисовала. Бернадетт нахмурилась. — Ты же помнишь, сестра, что подобные вопросы задавать некорректно? — напомнила она. Джозефин сразу же стушевалась, её тело сжалось, будто намереваясь стать меньше. Она опустила голову. — Прошу прощения, сестра Бернадетт. Моя ошибка. — Ты не у меня должна прощение просить, — отозвалась та. — Упаси Господь Инквизиция подслушает. Как объяснять им это будешь? Услышав слово «Инквизиция», Джозефин сразу же начала озираться по сторонам, будто те суровые люди в чёрных одеждах сейчас стояли где-то поблизости и подслушивали. — Но… Нас же не подслушивают? — с надеждой в голосе спросила Джозефин. — Спохватилась, — хмыкнула Бернадетт, пожав плечами. — Официально нам в приюте никаких прослушек не ставили, да и сами инквизиторы об этом не говорили. Хотя, кто знает, какие у власти способы. Джозефин почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Вот глупая! Сначала следовало лишний раз подумать, прежде чем задавать вопрос. — По поводу девочки, — голос Бернадетт отвлёк Джозефин от мыслей о прослушках. — Вряд ли скажу что-то новое для тебя. Её родителей никто никогда не видел. Девочку к нам принёс один из санитаров местной больницы. Сказал, что мать умерла при родах, а об отце информации никакой нет. Джозефин с сожалением посмотрела на девочку. Та не обращала внимания на разговоры взрослых, но теперь монахине стало понятно, почему воспитанница так отреагировала на её слова. Всё же тема для малютки была неприятной, и поднимать её не стоило. Но откуда же Джозефин, новенькой, об этом знать? Словно прочитав её мысли, Бернадетт сказала: — Больше не поднимай данную тему. Уверена, что самой девочке это не по душе. Джозефин согласно кивнула. — Я поняла, — ответила она. И будто лишний раз подтверждая свои слова, добавила. — Больше не буду. Бернадетт кивком головы указала ей на стоящих поодаль монахинь. — Пойдём, а то будут задавать вопросы, куда и зачем мы ушли. Джозефин молча последовала за ней, и вскоре они вернулись к разговору с коллегами. — Пора звать детей на ужин и укладывать спать, — послышался голос монахини Агнессы. — Завтра нужно будет сводить их на очередную воскресную мессу. А она рано утром. Не выспятся. Остальные монахини поддержали идею и, слегка повысив голос, чтобы их услышали, крикнули детям, дабы те собирали игрушки и возвращались обратно в здание. Джозефин неустанно следила за своей единственной воспитанницей. Та, как обычно, молча и аккуратно сложила свои карандаши в пенал, взяла листы и направилась к Джозефин. Та положила руку на её плечо, подталкивая к дверям. Завтра предстоял ещё один день, когда детей поведут в церковь, где те будут слушать трёхчасовую проповедь, а затем молиться. Однако никто из детей не возражал, все знали — в современном мире тема религии очень важна.

***

На следующее утро, сразу после завтрака, детей сразу же повели в ближайшую церковь. Тема религии в нынешнем обществе стояла на первом месте, и все люди знали, что в своих высказываниях о религии стоило быть предельно осторожными. Одно неверное слово, брошенное в адрес церкви или Инквизиции — и можно прощаться с жизнью. В прямом смысле. Всех, кто учился или работал, обязывали посещать церковь хотя бы раз в месяц. За людьми тщательно следили — высокие технологии позволяли отслеживать местоположение человека по специальным устройствам. В повседневной жизни они были даже полезны, но вряд ли кто-то догадывался об отрицательной стороне новых технологий. У детей из «Маленького Ангела» такого не было, да и вряд ли нечто подобное было в планах у Инквизиции. Всё же в будущем эти дети должны будут послужить обществу несколько иначе, чем просто работать в шахтах или на стройке под палящим солнцем. Находились люди, недовольные нынешним положением дел и правопорядком. Они открыто выражали свою ненависть к инквизиторам и церковникам, а всех, подчиняющихся новым правилам, считали «прогнутыми подстилками». Мол, не сумели свою свободу отстоять. Если удавалось остаться незамеченным и непойманным, можно считать, что крупно повезло. Но в таком случае стоило либо делать пластическую операцию, менять личность, все документы, уезжать, а ещё платить сотрудникам медицинских лабораторий, чтобы те не выдали реальную личность по ДНК крови. Если скрыться не удалось, и нарушителя всё же поймали, то в лучшем случае его ждала быстрая смерть. Только вот Инквизиция быстрые казни проводить не очень любила, чаще всего выступая тем самым фактором, который любил растягивать момент. Смертная казнь снова вошла в моду. Инквизиция, посылая полицию ловить опасных преступников, прислушалась к желаниям граждан и таки удовлетворила их кровожадные просьбы. Только в этот момент общество разделилось на два лагеря: кто-то искренне считал, что преступники заслужили смерти, а не тюремного заключения, кто-то придерживался мнения, что смерть для замучивших многих своих жертв — слишком лёгкое наказание. Поэтому Инквизиция и придумала пытать осуждённых, пока не умрут. Двойное дно было и здесь. Не все приговорённые к смерти были виновны. И не всегда полиция не знала этого. В последнее время полицейские ничего не решали сами, став лишь цепными псами у Инквизиции. Только у тех теперь был доступ к законам, и только они решали, кому жить, а кому нет. Оправдать, как и наказать, могли любого, и никто даже не знал, что обществу нагло врали в лицо. В общем, власти Ньютауэра очень беспокоились о своей репутации, потому многие политические конфликты скрывались, от неугодных избавлялись, а углы старательно сглаживали, переводя внимание народа на безобидные группы людей, которые вдруг резко стали опасными. В церкви, куда водили детей, всё было, как всегда. От такого обилия белых цветов резало глаза. Но зато входящим сюда как будто прямо в лоб говорили — «мы хорошие, мы здесь для благих дел собрались». Никто же не стал бы интересоваться, на каком уровне находилась кровь невинно убитых этими «хорошими»: только ли ладони были испачканы, или уже по локоть. Люди либо не замечали, либо делали вид, что не замечали, либо боялись замечать, но протестующих против новых правил было очень мало. Если посчитать живых протестующих, то и того меньше наберётся. Поэтому, стиснув зубы, обычные люди просто продолжали работать в местах, опасных для здоровья и жизни. Ну, а дети, само собой, подобным в силу возраста не интересовались, бунты начинались чаще всего с подросткового периода, когда человек уже отходил от жизни с родителями и готовился к своей собственной. Несмотря на то, что церковь позиционировала себя как безопасное место, назвать его таковым было сложно. Помимо прочего, оно ещё и ощущалось неуютно. Дети, да и взрослые наверняка тоже, будь у них такая воля, рады были бы не посещать это здание. Находиться под каблуком никто не любил, но все молчали. Как и всегда, детей ждала нудная долгая проповедь. А в конце ещё и стойка на коленях с прочтением молитвы. Как только архиерей поднимал руку — все тут же преклоняли колени, складывали перед собой руки и, закрыв глаза, шептали. — Во имя Света, Мира, Добра и Благодетели, — говорил архиерей. — Во всех делах и начинаниях, во всех действиях и мыслях, с Надеждой на Искупление… Присутствующие в зале в один голос, как по указке, выкрикнули: — Храни Господь! Архиерей тоже сложил руки перед собой и снова что-то прошептал. Затем он обратился к присутствующим: — Дети мои, я рад, что вы всё ещё здесь. Ваша Вера в Господа непоколебима, и ничто её не пошатнёт. Встанем на Путь Истинный, ибо мы — создания Господа. Да пусть ваша Вера не иссякнет и осветит вам путь в темноте. Веруем в тебя, Господь! — он поднял глаза к потолку. И снова хором: — Аминь! Все остальные, будто повторяя его движение, тоже уставились в потолок. Проповедь подошла к своему завершению. Поднявшись с колен, монахини жестом руки попросили детей следовать за ними. Те, даже выйдя на улицу, вели себя спокойно: не разговаривали друг с другом хотя бы шёпотом, не прыгали и не отбегали в сторону, как обычно это любили делать дети. Подобный «отряд» в кои-то веки выглядел даже пугающе. Впереди шли женщины в чёрных платьях в пол, с платками на головах, а за ними, будто овцы на убой, шли маленькие дети. Все, включая самих монахинь, смотрели в землю, будто поднимать глаза было чем-то постыдным. Впрочем, убой на следующий день действительно состоялся.

***

Рано утром в приют совершенно спонтанно, как думали монахини, нагрянули инквизиторы. Как всегда, облачённые в свои выглаженные прямого кроя чёрные пиджаки и брюки, они выглядели важными и деловыми, а в руках держали автоматы. Дети с монахинями в это время как раз были в столовой за завтраком. Инквизиторы вошли без приглашения, чем вызвали удивление у монахинь. Сестра Бернадетт, негласно являющаяся самой главной в приюте, сразу же обратилась к вошедшим: — Какими судьбами вы здесь? Мы не получили предупреждения о том, что вы придёте. А вот Джозефин почувствовала что-то неладное. Её сердце резко ускорило биение, а все органы будто бы сжали тисками. По спине прошёл холодок, на коже выступили мурашки. Инквизиторы осмотрели детей, которые тоже заметно напряглись. Они и ранее приходили в приют, но всегда с пустыми руками, а в этот день они пришли с оружиями. Главный инквизитор и правая рука церкви — мужчина с вытянутым лицом и бледной кожей, с пустым холодным взглядом, посмотрел на Бернадетт. — Новый закон — «особые» дети должны пойти с нами. В случае неподчинения вы знаете, что будет. Его голос был холодным и безэмоциональным. Он больше походил на робота, чем на живого человека из плоти и крови. — Вы прекрасно знаете, сэр, — сказала Бернадетт, обычно всегда подчиняющаяся правилам Инквизиции и церкви, но, кажется, даже её это сейчас вывело из себя. — Маленькие дети ещё не могут послужить обществу и Господу. У вас нет никаких оснований забирать их до совершеннолетия. Выражение лица инквизитора не изменилось. — Таково новое правило, а вы прекрасно знаете, что их обязаны соблюдать. Монахини всегда считались самыми приближёнными к церкви после Инквизиции. Они обязывались водить детей в церковь, но в этот момент им показалось, что даже для них это было перебором. Сестра Бернадетт заметно нахмурилась и едва ли не была готова встать в защитную позу, прикрыв детей. — Пока мне не принесут документ с официальной печатью от церкви, я имею право не подчиняться, — ответила она. Брови главного инквизитора сдвинулись к переносице, но этот жест был едва ли заметен. Он кивнул своему коллеге, и тот достал свёрнутый лист. Развернув его, принялся зачитывать. Странно, что закон решили написать по старому методу на бумаге, а не в голограмме, куда попадала вся информация. — От имени главы Инквизиции с данного числа данного года в силу вступает новый закон, гласящий, что «особые» дети обязуются отправиться в места специального назначения в сопровождении сотрудников Инквизиции. Именем Господа церковь против данного закона не возражает. Сестра Бернадетт стояла ровно, однако мышцы на её лице дрогнули. Понимала, что если закон уже официально подписан, то отстоять права детей она действительно не сможет. Джозефин, стоящая позади монахинь, перевела взгляд на свою воспитанницу. В голову закралась мысль, что девочка могла оказаться тем самым «особым» ребёнком, и от этого чувства в желудке всё скручивалось. Инквизиторы времени не теряли — подходили к детям и при помощи специального устройства брали кровь. Устройство, напоминающее тонкую пластинку, на самом деле было снабжено множеством датчиков. Запрограммировано оно было на определение ДНК по крови. Если ребёнок оказывался «обычным», индикатор показывал минус. Хватало одной маленькой капли из пальца, чтобы прибор понял, к какой группе относился ребёнок. Пока проверяли кровь, Джозефин стояла, ощущая себя каменной статуей. Она не двигалась и даже не дышала. Когда все дети, кроме одного, были проверены, и индикатор безуспешно показывал минус, ей стало легче. Но один ребёнок всё ещё оставался непроверенным. Та самая девочка, заметив приближение инквизитора, спрятала руки под стол. Инквизиция бы восприняла это как испуг, а Джозефин увидела в этом явный протест. Даже ребёнок понимал, что в сказку таким методом попасть невозможно. Инквизитор, не сумевший добиться от девочки результата просьбами, просто схватил её тонкую ручку, от чего девочка даже пискнула, как котёнок, которого пнули носком грубого ботинка. Джозефин уже порывалась вперёд, чтобы, если будет нужно, отпихнуть инквизитора от малютки, но пока сдерживалась. Острый наконечник вонзился в подушечку детского пальчика, из ранки выступила капля красной жидкости. Инквизитор перевернул устройство, касаясь тупым концом крови. Датчик пикнул и впервые показал плюс. — Это она. У всех присутствующих, кроме инквизиторов, сердце ухнуло куда-то в пятки. А особенно — у Джозефин. Когда инквизитор потянул девочку за локоть к себе, монахиня не выдержала и бросилась на него. Инквизиторы были готовы к такому сопротивлению. Но они были уверены, что сопротивление окажет только одна. Однако когда к Джозефин присоединились и другие монахини, Инквизиция на секунду даже впала в ступор. Но они, будучи хорошо обученными и променявшими человечность на звания, быстро вскинули винтовки. С каждым выстрелом красных луж и лежащих на полу тел становилось всё больше. Прогремел звук разбитого стекла — пуля попала в детскую кружку с изображением мишки с букетом цветов. Оставшиеся в живых дети забились под стол, с ужасом наблюдая за тем, как монахи, одна за другой, замертво падали на пол. Ещё одна пуля попала Джозефин в бедро. Пока девушка зажимала рану, пытаясь остановить кровотечение, её встретила вторая пуля. Один точный выстрел моментально пробил череп, оставив небольшую дыру, из которой сочилась кровь. Тело пошатнулось, а затем рухнуло на пол. Глаза остались открытыми и заметно остекленели. Из-под столов послышались всхлипы. Дети прижимались друг к другу, прижимали к себе игрушки, их тела заметно дрожали, а слёзы не переставали течь. — Добить остальных, — холодным тоном приказал инквизитор, подхватив девочку на руки. Пока он нёс её по коридору, она держала глаза закрытыми, а в ушах продолжали звучать звуки выстрелов, а перед глазами всё ещё стояла картина, в которой ничего не было, кроме красных цветов и чёрных падающих силуэтов. Когда в нос ударил запах природы, девочка решилась открыть глаза. Привычный приют, уже ставший ей за пять лет настоящим уютным и тёплым домом, сейчас был безжалостно отобран у неё. И всё, что нужно было сделать, чтобы «заслужить» подобное — это родиться. Из навеки умолкшего здания вышли другие сотрудники Инквизиции. Всё ещё гордо держа в руках винтовки, они широким шагом направились за своим предводителем. Девочка сжала пиджак главы Инквизиции, наблюдая за тем, как толпа, отнявшая у неё беззаботное детство и единственного близкого человека, который воспитывал её с самого начала, идёт к воротам. На лицах некоторых из них играли злобные улыбки. В этот момент в светлой душе маленького ребёнка что-то сломалось. Мир утратил краски, кроме серых и красных. То, как она вцепилась в пиджак убийцы, отдавшего приказ, — не поиск поддержки в его руках. Напоминание. Напоминание о том, что однажды и его голова окажется под пулей. Ворота с громким звуком захлопнулись.