Побочный эффект

2997 год Ньютауэр, штат Массачусетс, США В последние дни в городе стояла невыносимая жара, от которой не спасали даже работающие кондиционеры. Особенная духота стояла в аудитории университета, из-за чего сосредоточиться на лекциях было практически невозможно. Ривер сидела за партой и постукивала стилусом по лежащему на металлической поверхности планшету. Перед ней была открыта сине-зелёная голограмма, на которой виднелись какие-то формулы, теоремы, определения, свод законов. Нудную же специализацию она выбрала. «Медико-научно-юридический университет» — именно так называлось это место, где училась Ривер. И она всегда считала, что название у него какое-то дебильное, его даже сократить невозможно. Но это была ещё половина беды. Непонятно, кому пришло в голову объединить медицину, науку и юриспруденцию в одну дисциплину. Учить становилось тяжелее, в голове всё путалось, из-за чего толку почти не было. Поначалу даже могло показаться, что смешанные дисциплины совершенно не сочетались друг с другом, но это было не так. Обычно студенты, заканчивающие данный университет, после шли в полицию или лабораторию и занимались экспертизами и документами по ним. Медицина нужна была для того, чтобы эксперты без проблем могли самостоятельно разобрать психотип преступников, найти возможные психические отклонения и провести самостоятельное исследование. Отсюда же вытекала и наука. Чем больше эксперты знали, тем лучше. За высокие знания в науке они могли рассчитывать на премии и повышение квалификации. К тому же эксперты обязывались разбираться в технологиях, так как и медицина и сами люди ныне были очень близко связаны с этими технологиями. И понятное дело, зачем нужна юриспруденция. Работая в правоохранительных органах, необходимо знать законы. Эксперты уже не были просто теми, кто эти самые экспертизы проводил — они активно принимали участие в вынесении приговора. Можно даже сказать, что они были на порядок выше самих полицейских, которые просто искали преступников, в то время как эксперты делали едва ли не всю работу. Некоторые даже принимали участие в расследовании. Они были правой рукой судей и получали довольно много привилегий. Причина, по которой Ривер выбрала эту специальность, была не одна. Во-первых, хорошая зарплата и всевозможные привилегии подтолкнули на такой шаг. И не то, чтобы Ривер была из семьи, нуждавшейся в деньгах, просто хотелось перестать быть зависимой от родителей. У семьи Спрингс был свой бизнес — они занимались созданием и продажей ювелирных украшений и средств связи. В современном мире украшения были преимущественно электронными, а золото, серебро, платина и драгоценные камни считались раритетом. Именно поэтому, видя такую диковинку, люди спешили приобрести хотя бы одно украшение. Отсюда вытекала и вторая причина. Родители хотела в будущем передать дочери свой бизнес, только вот, если у покупателей драгоценности прошлых веков вызывали восторг, у Ривер единственное, что они вызывали — это тошноту. В детстве она сама любила нацеплять на себя все имеющиеся у мамы в шкатулке браслеты и кольца, но сейчас смотреть на них ей становилось дискомфортно. Изначально Ривер выбирала между обычной медициной и обычной юриспруденцией. Но родители не оценили ни то, ни другое. В конце концов Ривер просто плюнула и подала заявку на поступление в первый попавшийся университет. Сделала она это, чтобы насолить родителям, ведь те считали её неумёхой в подобных делах. «Ты не станешь врачом, ведь ты даже ранку на пальце перебинтовать нормально с первого раза не можешь», — говорила мама. «Никакой работы в органах! Ты хоть понимаешь, как там опасно?» — добавлял папа. Ривер даже не предполагала, что её заявку примут так быстро и выдвинут на первое место в списке. Тогда она изрядно удивилась тому, что прошла отбор, а ведь кандидатов там было немало. И Ривер могла бы отказаться, но решила побунтовать, чтобы в очередной раз утереть родителям носы и показать, чего же она стоит. Обучение было не из лёгких, и будучи на первом курсе юная мисс Спрингс уже сто раз успела пожалеть о выбранном решении. Что будет на последующих курсах ей не хотелось даже представлять. Новый закон Инквизиции зачем-то добавил к двенадцати стандартным классам ещё и тринадцатый. Так что в свои двадцать лет Ривер заканчивала первый, а не второй курс, как те, кому повезло поступить в университет до этого инквизиторского решения. Само обучение в университете включало в себя одиннадцать ступеней. Получение бакалавра и магистратуры для данной профессии было обязательным. Первые пять лет студенты просто изучали базовые науки, включая химию, физику, математику, уголовное право, психологию, социологию и прочие. Затем — четыре года бакалавра, после — два года магистратуры, а в конце — профессиональная подготовка к работе, она же защита диплома. Семестр подходил к концу, и Ривер уже с нетерпением ждала, когда же эта нудная последняя пара закончится. Безжалостная жара только добавляла трудностей. — Мисс Спрингс, я вам не мешаю? — раздался голос профессора. И сразу же все взгляды устремились на Ривер. — Мешаете, профессор, — нахально улыбнувшись, ответила Ривер. — Я была уже настроена на каникулы. Профессор поправил очки и одарил студентку ответной улыбкой. Хоть и частенько «кусалась», он не мог не оценить такого упорства, однажды даже сказав, что на её будущей работе умение выражаться прямо и без страха может быть стимулом к успеху. Очевидно, Ривер это впитала и теперь практиковалась пока на профессоре перед тем, как поймать рыбку побольше. — Вынужден вас разочаровать, мисс Спрингс, но до каникул ещё двадцать минут. Так что пока, пожалуйста, сосредоточьтесь на лекции и задании. Ривер крутанула в руках стилус и уставилась на написанное на голограмме. Бумагу и ручки сейчас уже никто не использовал, у каждого студента был планшет, стилус и флэшка. И это было проще, так как программу можно было полностью перекинуть на свой планшет, чтобы не приходилось дописывать ничего дома. Голограммы в нынешнем мире были самыми главными устройствами. Они находились не только в учебных заведениях, но и повсеместно. Появившись совсем недавно, они полностью заменили людям средства связи и поисковики информации. — Лекция окончена, — раздался механический женский голос из рупоров. Студенты сразу же стали подниматься и класть планшеты в рюкзаки. Ривер быстро перекинула программу на свой планшет и поднялась следом за всеми, покидая аудиторию. Никаких звонков у студентов, конечно же, не было. Теперь об окончании пар всегда объявлял голос робота, раздающийся на всё заведение. Ривер спустилась вниз при помощи одного из лифтов, похожего на прозрачную капсулу. Выйдя на улицу, она прикрыла глаза. Жара, но аромат свободы от бесконечных лекций уже чувствовался. Хорошо ещё, что у Спрингс тёмная кожа, иначе бы она ещё и солнечные ожоги получила к началу каникул. — Ривер, подожди! Спрингс недовольно закатила глаза, услышав, как её окликнули. Она могла бы даже не поворачиваться, ибо этот голос уже стойко отпечатался в её памяти. И она была бы рада от него избавиться, да не получалось, пока его обладатель никуда не исчез из её жизни. — Чего тебе? — Ривер всё же развернулась, посмотрев на подошедшего к ней парня. Оливер. Это всё, что она о нём знала. Вообще, она видела его только один раз в своей жизни, но время, проведённое с ним, она теперь вряд ли когда-нибудь забудет. И это для неё больше плохо, чем хорошо. — Ты же знаешь, — ответил он, переводя сбитое дыхание. Видимо, он уже успел побегать. Так как в университете Ривер его не видела ни разу, она предположила, что учился Оливер в другом заведении. Неужели он пробежал немалый путь в такую жару только для того, чтобы снова задать свой постоянный вопрос, ответ на который у Ривер всегда был и будет «нет». — Ты тоже знаешь, — напомнила ему она. — Серьёзно, Оли, прекрати бегать за мной, ты похож на чёртового сталкера. Я уже говорила тебе и не раз, что не хочу с тобой встречаться. Неужели это так сложно понять с первого раза? Оливер заметно погрустнел. — Но мы же в тот раз… — начал мямлить он. — Оли, — Ривер чуть повысила голос. — В тот вечер и ты, и я были пьяными. То, что произошло — это несерьёзно. Это был алкоголь. Мне не стоило тогда так напиваться. На трезвую голову я бы этого не сделала. — Ну почему? — Оливер слегка протянул гласные. — Почему ты не хочешь со мной встречаться? Я что, настолько плох для тебя? Ривер вздохнула, потерев переносицу, будто раздумывала, стоит ли говорить правду или соврать. В итоге решила всё же, что раз уж начала говорить правду, то надо «дожимать» до конца. — Нет, ты просто не в моём вкусе. Не для меня, — ответила она спокойным голосом. Оливер заметно помрачнел, но, всё ещё питаемый надеждой, решился всё же спросить: — Это точно? Ривер, не задумываясь, кивнула. — Да, это точно, — подтвердила она. Оливер закивал, видимо, приняв свою судьбу. — Ладно, я понял, — он поджал губы, явно расстроенный решением Ривер. — Тогда… Пока? На этот раз он не сказал ничего, что обычно раздражало Ривер, чему она удивилась. Он не предлагал ей пойти в кафе, погулять по парку, он просто попрощался. И это для неё звучало, как «Я больше не буду за тобой бегать». На самом деле, саму Ривер это даже радовало, ведь она и правда ничего к нему не чувствовала, и зачем использовать человека просто из жалости. Ривер действительно было его жалко, но она видела, что такой симпатичный парень ещё может себе найти достойную девушку. Дальше Ривер наблюдала за тем, как Оливер развернулся и молча пошёл обратно. Ривер выдохнула — теперь хоть за что-то она спокойно. Пока Ривер шла по переулку, ладонь с расположенной в ней голограммой засветилась. Это значило только одно — кто-то ей звонил. Подняв руку и активировав голограмму нажатием двумя пальцами другой руки, Ривер «приняла» звонок. Перед Ривер, в сине-зелёной дымке, похожей на экран, появился портрет матери. Она улыбнулась и сказала: — Твои пары уже закончились? Ривер закатила глаза. — Ты постоянно это спрашиваешь, а ведь я уже год учусь. Да, уже закончились. — Мы с папой хотели заехать к тебе, — радостно сообщила женщина. — Ты же не будешь против? «Этого ещё не хватало», — подумала Ривер. Она прекрасно знала, что если родители приедут, то девяносто восемь процентов их разговора будут состоять из того, как им не нравится специальность, что выбрала дочь. Один процент — на разговор о том, почему она всё же пренебрегла семейным бизнесом, и ещё один оставшийся — это разговор о женихах, от которых у Ривер тоже появлялся рвотный рефлекс. И одна из причин, по которой она тогда так напилась на выпускном в гостях у Кортни — школьной подруги, что даже не очень хорошо помнила ночь с Оливером. Сегодня Ривер уже нацелилась на что-то вроде «полежать на диване, поесть натуральных яблочных чипсов под просмотр какой-нибудь комедии и никуда не выходить и никого не впускать». А тут вот такой сюрприз. Наверное, бесполезно отказываться, ведь мама тогда точно скажет, что они с папой уже выехали, но попытка — не пытка. — Мам, я, вообще-то, не планировала сегодня… — начала Ривер, но голос матери её перебил. — Ой, а мы с папой уже собрались и выехали, скоро будем! Целую! Ну вот, отлично. — Ага, я тебя тоже, — недовольно буркнула Ривер, закрыв окно голограммы сжатием ладони. Теперь настроение испорчено до конца дня. Ривер заметно ускорила шаг, стремясь поскорее оказаться дома, чтобы насладиться тишиной квартиры, пока в ней будет только она. Ибо этот комфорт продлится недолго, так как родители любили посидеть в гостях. Единственное, что успела сделать Ривер, придя домой — переодеться и приготовить поесть. Хорошо, что у неё была «умная кухня» с блоком, который готовил сам. Это огромный плюс, так как сама Ривер готовить вообще не любила и очень часто попросту не успевала это делать. Отдохнуть и просто полежать на диване Ривер так и не удалось, ибо она ждала родителей попозже, но они приехали раньше. — Ох, дорогая, мы так соскучились по тебе! — с порога заверещала мама. Ривер вздохнула. Ну да, они были у неё в гостях в прошлом месяце, где-то две недели назад. Даже она соскучиться не успела, а тут такое. — Ага, я тоже, — ответила в своей типичной манере Ривер. Пригласив родителей в гостиную и усадив их на диван, Ривер опустилась в кресло рядом. Она села в «позу ожидания», определённо уверенная, что сейчас снова пойдут разговоры об учёбе, семейном бизнесе и будущем браке, который сама Ривер ни под каким предлогом заключать не хотела, да и не с кем. — Как твои дела в университете? — задала вполне ожидаемый вопрос мама, поправив блузку кислотно-жёлтого цвета, что выделялся на фоне её тёмной кожи. — Хорошо, — ответила Ривер и не соврала. Она действительно старалась, и это приносило свои плоды, несмотря на то, что обучение было непростым. Вместо одобрения мама цокнула языком, будто бы осуждала дочь за такой выбор. В этот момент Ривер поняла — всё, началось. И не ошиблась. — До сих пор не понимаю, зачем ты выбрала именно эту специальность, — призналась миссис Спрингс. — Мам, — оборвала её Ривер. — Мы эту тему уже обсуждали. И, кажется, ты согласилась больше не возвращаться к ней. Ривер могла назвать себя упрямой. Она никогда не сделала бы ничего, что от неё требовали, если не хотела. С детства у юной мисс Спрингс появилась привычка делать всё наоборот. Иногда это не приводило к плохим последствиям, иногда приводило. Всё зависело от ситуации. Ривер хорошо помнила, как ещё в детстве, когда родители покупали новую мебель в дом, мама как-то, будто напоминая сама себе, сказала, что нужно перетащить тумбочку. Ривер вызвалась помочь, но мама запретила ей даже пытаться поднимать вещи втрое больше самой девочки. Только вот Ривер уже тогда маму не послушала и сделала всё по-своему. Что удивительно — тумбочку семилетняя девочка действительно смогла поднять, но тут же уронила её, разбив стёкла. В итоге родителям пришлось тратиться ещё и на замену стеклянных дверей в этой самой тумбочке. Ривер тогда не рискнула признаться маме, что тумбочку она подняла отнюдь не руками. Кто бы поверил маленькой девочке. Впрочем, больше подобного не случалось, и все вещи в последующие разы Ривер поднимала исключительно руками. Вот и сейчас эта привычка идти наперекор чужим желаниям никуда не исчезла. Хотя подавать заявку в первый же попавшийся университет — дело сомнительное, но главное, что мозгов у Спрингс оказалось достаточно, дабы там учиться. — Я помню, дорогая, — отозвалась мама, немного смягчившись. — Но это же очень сложно. — Я достаточно умная, чтобы там учиться, — убедила её Ривер. — У меня нет никаких задолженностей, и оценки в табеле достаточно высокие. Ривер уже догадывалась, что за «сложным» последует «опасное». У родителей это всегда были самые первые аргументы, которые она высказывала. — Но это же очень опасно, — мама прижала ладонь к груди. — Ты же знаешь, что мы волнуемся за тебя. — Я знаю про осторожность. И мозги у меня тоже имеются, — огрызнулась Ривер. — К тому же мне ещё десять лет учиться. — Ты уверена, что тебе не надоест однажды там учиться? — мама сомнительно посмотрела на неё. Ривер вскинула густую чёрную бровь. — Почему мне должно что-то надоесть? По-моему, я никогда не бросала дела, которые делала. И я это отлично помню. Так что ты хотела унизить меня, намекнув на мою память, то не вышло. Она у меня ещё достаточно хорошая. Мама вздохнула, но промолчала. Папа вообще ничего не говорил, будто он ещё не решился, чью сторону в споре стоило бы принять. Вскоре женщина снова подняла взгляд и сказала: — То, что я говорю, не должно тебя задевать или расстраивать, ведь я делаю это не со зла. Просто ты у нас единственная дочь, мы тебя очень любим и искренне беспокоимся за тебя. Конечно, ты имеешь право и должна делать свой выбор, но нам бы не хотелось, чтобы твои решения были поспешными и необдуманными. Ривер нахмурилась. — Опять намекаешь на мой характер? — рявкнула она. Некая вспыльчивость Ривер была свойственна, так что большинство своих решений она действительно принимала на эмоциях. Но это не отменяло того факта, что она разучилась взвешивать все «за» и «против». Ривер подалась вперёд, наклонившись так, чтобы её лицо было близко к лицу матери, глаза горели. — То, что я могу идти вам и вашим желаниям наперекор, не означает, что я не могу здраво оценить все риски подобного данного решения. Не надо делать из меня инфантильную девчонку, — разозлилась Ривер. — И давайте уже перестанем поднимать эту тему, это мой выбор и моё осознанное решение, на которое я, как ты и сказала, мама, имею полное право. Женщина обречённо вздохнула. Поняв, что с упрямством дочери ей не совладать, она лишь бросила: — Мы в любом случае гордимся тобой, — отец согласно кивнул, подтверждая. — Ты добилась огромных успехов, ты умница. — Спасибо, — быстро и безразлично ответила Ривер. Она знала, что всё здесь немного иначе. Родители всё ещё не одобряют её выбора, а она пока не добилась успеха, чтобы ею гордиться. Поступление в университет — ещё недостаточный повод для гордости, ибо Ривер допускала возможность, что принять её могут, только не ожидала, что это произойдёт так быстро, а её имя будет едва ли не в начале списка. Успехом она считала уже законченное обучение и хорошую работу. Чего в данный момент у неё не было. В данный момент она всего лишь студентка-первокурсница. Вот и всё. Кроме образования и любовных утех говорить было не о чем. Ривер обняла ладонями колено и просто смотрела на скрещенные в замок пальцы. Мама и папа тоже молчали, явно не зная, что ещё можно спросить у дочери, дабы та не восприняла всё в штыки. Они всегда так мало просто общались, без какого-то любопытного подтекста, что сейчас совершенно не знали, в какое русло следовало перевести разговор. Наконец, Ривер первой задала вопрос: — Ужинать будете? Оба покачали головой. — Спасибо, милая, мы поужинали перед тем, как приехать к тебе, — сказала мама. Да, глупо было ожидать положительного ответа. Наверняка мама уже прокрутила в голове весь этот разговор и решила, что к еде дочери, которая готовила так себе, им лучше не прикасаться для их же блага. Снова воцарилась тишина. Но тут мама вспомнила кое-что ещё. — Как Кортни? Вы общаетесь? Ривер пожала плечами. — Уехала из Ньютауэра, теперь живёт в Нью-Сити. Нью-Сити — город с бывшим названием «Нью-Йорк». Название за последние несколько лет менялось раз тридцать, но пока власти остановились на таком обозначении. — Я слышала, что она вышла замуж, — продолжила мама. — От кого, интересно? — поинтересовалась Ривер. Когда они в последний раз созванивались по голограмме с Кортни, она ей об этом не говорила. — От её мамы, — ответила миссис Спрингс. — Ты же знаешь, что мы с ней — хорошие подруги? Ах, да. Те самые подружки-болтушки, которые за чашкой кофе успевали обсудить не только своих детей и соседей, но и заезжих «португальских корабликов». Весь разговор между миссис Спрингс и миссис Ву состоял, по большей части, из хвастовства. Будто обе женщины мерились успехами своих дочерей, прикрывая соперничество дружбой. Однако между ними всегда чувствовалось напряжение. Каждая считала свою дочь лучшей и пыталась выдвинуть её на первый план. В это же время сами Ривер и Кортни спокойно играли в детской комнате, совершенно не подозревая о том, что их мамы тут вели такую дискуссию. — Мам, это ты в детстве меня могла обмануть, сейчас уже не выйдет, — убедила её Ривер. — Вы с миссис Ву не подруги, просто общались, чтобы не развивать конфликт, так как это могло негативно отразиться на нас с Кортни. Вы всегда соперничали. Но сейчас можешь уже не прятаться. Женщина удивлённо подняла брови, не поняв, в какой момент её дочь стала такой проницательной. Сложно было поверить, что этот вспыльчивый, упрямый комок чёрных кучерявых волос, будучи настоящей непоседой в детстве, теперь стала такой рассудительной и красноречивой девушкой. Очевидно, поняв, что врать смысла нет, женщина вздохнула. — Тебя не проведёшь, — улыбнулась она. — Да, действительно, мы уже не так общаемся, однако наши дочери учились вместе. Мы теперь просто как старые знакомые. «И до сих пор обсуждаете собственных детей, иначе она бы не сказала тебе, что Кортни вышла замуж», — подумала Ривер, но вслух говорить этого не стала. Миссис Спрингс уже успела проесть собственной дочери мозг с вопросами о замужестве. Теперь понятно, почему. Если в школе именно Ривер удавалось выходить во всём на первое место, что раздражало миссис Ву, то тут появился прекрасный повод надавить на больное место самой миссис Спрингс. Замужество Кортни подошло очень кстати. А вот Ривер замуж выходить не желала ни под каким предлогом. — Что ж, поздравляю Кортни, — пожала плечами Ривер. Уже в который раз она так пожимала плечами, но напряжение не только в теле, но и в воздухе никуда не пропадали. — Слушай, я бы тоже очень хотела… — начала женщина, но Ривер заставила её замолчать, подняв руку. — Нет, мам, — уверенно и твёрдо произнесла она. — Я хочу учиться. Мне не до свиданий, не до отношений и уж тем более не до брака и детей. Эту тему мы тоже закрыли. Женщина поджала губы, но больше говорить ничего не стала. В душе она уже слегка злилась — ну, что за девчонка? Никакую тему с ней не обсудишь. — Тогда мы поедем, — сказала миссис Спрингс, поднявшись с дивана. Ну вот, важные темы для разговора закончились, а о чём ещё можно поговорить, семья Спрингс не знала. Ривер же наоборот было только лучше, если родители уйдут. Она наконец-то отдохнёт спокойно. — Я провожу, — сказала Ривер, поднявшись следом. — Всё равно вы дверь не сможете открыть без меня. Ривер провела родителей в прихожую, приложила ладонь с голограммой к датчику, и на нём загорелось надпись «открыто». Повернув ручку, родители сделали шаг в подъезд. Напоследок женщина обняла Ривер и повторила свою фразу про то, что гордится ею, добавив ещё и «я тебя люблю». Это немного растопило лёд, покрывший сердце Ривер, и она слегка вцепилась ногтями в блузку матери, словно пытаясь удержать её рядом с собой подольше. — Я тебя тоже… — ответила она, и её голос заметно смягчился. — А папу не любишь? — раздался голос стоящего рядом отца. Улыбнувшись, Ривер обхватила руками торс отца, заключив его в объятия, и сказала: — И папу люблю, конечно же. Отец, как и в детстве, потрепал её по голове, растрепав маленькие тугие кудряшки. Ривер сделала то же самое с его короткой и такой же кудрявой стрижкой. Мать рассмеялась, наблюдая за этим. Когда родители ушли, Ривер закрыла дверь, и на датчике снова показалась надпись «закрыто». Спрингс вернулась обратно в гостиную и легла на диван, выдохнув. — Каникулы, по идее, начинаются только завтра, — сказала она сама себе. — Но сегодня мне тоже нужно чем-то заняться. Взгляд упал на стоящие на нижней полке для обуви белые ролики. Не такие, что делали раньше, а по последнему слову техники. По земле они не ехали, они поднимали человека над ней где-то на два-три сантиметра. Ривер с детства любила на них кататься, хотя в день обучения набила кучу шишек. Но сейчас это была, пожалуй, самая любимая вещь в её гардеробе. Жара к вечеру спала, стало немного прохладно, и Ривер решила, что всё же стоит покататься. Хоть у неё всё лето было впереди, мало ли, какими делами она будет заниматься. Вдруг не выйдет выбраться в парк и просто насладиться свободой. Взяв ролики, Ривер покинула квартиру. Добравшись до парка, она надела защитные тонкие носки, так как кататься она любила подолгу, а ролики, выполненные из жёсткой ткани, чтобы лучше держали форму, со временем начинали натирать. Ривер не хотелось бы, чтобы завтра утром у неё болели ещё и ноги, а кожа покрылась волдырями мозолей. Почти запрыгнув в свои ролики, Ривер, всё ещё при помощи той самой голограммы, активировала на роликах режим, и те, засветившись датчиками, приподняли её в воздух. — Да уж, со стороны это выглядит жутко… — усмехнулась сама себе Ривер. — Будто я парю над землёй, только белого платья не хватает. Тогда вообще буду как привидение. Но какая разница, как это выглядело, если приносило удовольствие. Ривер сделала идентичное при катании на роликах движением вперёд. Комбинация была той же самой, тело работало идентично, только отличия состоялись в том, что на старых роликах из прошлых веков катались по земле, а здесь — по воздуху. Парк был почти пуст, и это было немного странно. Обычно по вечерам в конце весны здесь бывало много людей, но почему-то сегодня здесь воцарилась какая-то тишина. Мимо прошёл мужчина в форме. Полиция. Ривер выгнула бровь, задумавшись, что же полицейские могли здесь делать. Она обернулась, продолжив сверлить мужчину взглядом, но не подумала, что там, куда она направлялась, были другие полицейские. Перед Ривер выросла стена, и Спрингс, встретившись с ней щекой, плюхнулась на асфальт. Боль отозвалась в бедре, и Ривер поняла, что теперь у неё будет синяк на самом мягком месте. — Твою ж мать… — выругалась она, потирая ушибленный зад. Стеной, в которую врезалась Ривер, была спина другого полицейского, из-за размышлений Спрингс оставшаяся незамеченной. Мужчина обернулся и протянул ей руку, помогая встать. — Мэм, вы не ушиблись? — обеспокоенно спросил он. Ворча, Ривер протянула руку в ответ и позволила помочь ей встать. Как, ударившись задницей об асфальт, можно «не ушибиться»? — Ушиблась, — не стала врать Ривер, продолжая потирать больное место. — Ох, тогда, может, вас подбросить до больницы? — предложил полицейский. Ривер отрицательно покачала головой. — Спасибо, не нужно. Это просто лёгкий ушиб, пройдёт самостоятельно. Ривер отряхнула шорты и попыталась заглянуть мужчине за спину, чтобы посмотреть, что же там делали другие полицейские. — Что-то случилось? — спросила она, не выдержав. Полицейские были слишком заняты своим делом, они копались в земле, а недалеко лежал чёрный мешок, свидетельствующий о том, что в нём сейчас лежало что-то очень страшное. Мужчина шепнул ей: — Мы расследуем серию убийств, происходящих в городе. Все жертвы идентичны в одном — молодые девушки, хотя их возраст может варьироваться. Обычно промежуток от двадцати до тридцати. Я бы посоветовал вам быть осторожнее, мэм. Ривер почувствовала, как ей сразу же стало некомфортно. Узнать о том, что в городе, где ты живёшь, объявился ненормальный убийца; о том, что он убивает только молодых девушек; о том, что Ривер сама ещё лет десять будет подходить под описания его жертв — это слишком большое потрясение. С учётом ещё и того, что сегодня мозг Ривер был настолько уставшим, что она едва соображала. В голове всё путалось и едва одна мысль сходилась с другой. Будто поломанная кукла, Ривер медленно кивнула. — Я… Поняла, сэр, — ответила она. — Я могу идти? — Конечно, мэм, будьте осторожны. Получив разрешение, Ривер, всё ещё пребывая в шоковом состоянии, направилась обратно. Добравшись до первой скамейки, Ривер села, чтобы сбросить ролики. Взяв их в руку за шнурки и надев кеды, Ривер двинулась к дому. Пока она добиралась до своей многоэтажки, на улице уже стемнело, но ближе к месту постройки тех самых небоскрёбов количество людей заметно увеличилось. Стало легче. Ривер двадцать лет жила спокойно, никаких убийств за всё это время в их городе не случалось. А теперь вот это. Уставшая, Ривер вошла в подъезд, на лифте добралась до своего этажа и вошла в квартиру. Прислонившись спиной к двери, она выдохнула. За ней не гнались, не преследовали, но сердце бешено колотилось в груди. Дыхание было сбитым, хотя Ривер шла достаточно медленно, не бежала, однако ощущение сейчас было таким, словно она пробежала марафон. Бросив ролики в угол рядом со шкафчиком для обуви, Ривер прошла в гостиную и плюхнулась в кресло. Она потёрла лоб — тот был влажным от пота. Сердцебиение стало потихоньку успокаиваться. — Чёрт, накрутила себя, — выругалась Ривер, сжав подлокотник кресла. — Почему я вообще так испугалась? Моя работа теперь будет состоять как раз во взаимодействии с такими личностями, я не могу давать слабину и бояться. Ривер активировала голограмму. Во всемирной паутине она нашла информацию об убийствах и стала читать. Жертва, найденная сегодня в парке, была не первой и даже не пятой в списке этого ублюдка. Убитых было достаточно много. Промежуток между убийствами не был одинаковым. Внешности девушек, судя по фотографиям, были самыми разными: блондинки, брюнетки, рыжие, шатенки, девушки с цветными волосами. Общее у них было только одно — все были девушками. Было и ещё кое-что общее. Это наличие на их телах глубоких продольных царапин. Подобные ранения можно получить, если намеренно резать кожу ножом. Так сначала показалось Ривер, но присмотревшись, она поняла, что эти следы очень похожи на следы когтей дикого хищного животного. Однако в Ньютауэре никогда не водилось диких животных, а ближайшие леса были достаточно далеко. Дикие животные просто не могли добраться до цивилизации, да и учитывая уровень охраны, их бы застрелили моментально. Ривер продолжила читать статью, надеясь найти там ответ на свой вопрос, кто бы мог быть убийцей. Полиция действительно выдвинула свои предположения — убийцей мог быть сбежавший из местной лаборатории подопытный. Там уже не первый год проводили опыты, о которых почему-то мало кто знал. Ривер кликнула на ссылку и перешла на сайт, где говорилось о той самой лаборатории с необычным для подобной деятельности названием «НАДЕЖДА». Ривер хихикнула. Вряд ли лаборатория, где проводились опыты, надо бы называть надеждой. Ривер принялась читать открывшийся в окне текст. Судя по тому, что она узнала, в лаборатории не было чего-то поистине ужасного. Там практиковали ликантропию. Целью лаборатории было желание учёных сделать людей совершенными и выносливыми на случаи всяких непредвиденных обстоятельств вроде войны. Ривер слышала о ликантропии. В прошлые века такое название носило психическое расстройство, именуемое «клинической ликантропией». Заболевание, при котором больной был искренне убеждён, что превращался в волка. Получалось, если смысл самого слова не изменили, опыты были по превращению людей в оборотней. Или что-то похожее. Ривер захлестнула какая-то необъяснимая волна адреналина. Резко захотелось поучаствовать в этом расследовании лично и заодно побольше узнать об этих самых существах. Найдя в сети номер шерифа, Ривер рискнула и позвонила. Ей ответил хрипловатый мужской голос: — Алло? Перед ней появился портрет бородатого мужчины. Ривер закусила губу, понимая, что для этого дела ей придётся соврать. Прочистив горло, она уверенно заговорила: — Добрый вечер, сэр. Я сегодня узнала, что в парке Ньютауэра произошло очередное убийство молодой девушки. Она видела, что он недовольно нахмурился. — Какое вам до этого дело? У вас есть какая-то информация об убийце? — Да. Ривер даже усмехнулась про себя — она и не предполагала, что могла так нагло врать. Конечно, никакой информации об убийце у неё не было, за исключением того, что она только что нарыла в сети. Но полиция всё это уже знала, ведь именно с их слов эту информацию и внесли в сеть. Однако шериф на такую приманку клюнул и заключил: — Приходите завтра утром в полицейский участок часов в десять. Сможете? «Да!» — мысленно обрадовалась про себя Ривер и ответила: — Да, конечно, благодарю. До завтра. Она сбросила звонок и снова выдохнула. Скорее всего, ей достанется от самого шерифа за ложь, но желание показать себя, свои способности затуманило здравый разум. Ривер догадывалась, что пожалеет об этом позже, но сегодня адреналин буквально кипел в ней. Если она примет участие в расследовании, будучи первокурсницей, то это накинет ей дополнительных баллов в начале следующего года. А ещё она наконец-то докажет родителям, что уже не маленькая девочка, нуждающаяся в их защите. Вар иант того, что завтра, узнав про её ложь, её просто пошлют, Ривер не рассматривала, но и не игнорировала. Скорее это и будет самый вероятный вариант, но пока она была настроена на другое.

***

Серые стены, украшенные множеством глубоких царапин и засохших багровых капель, в полумраке тесной палаты казались почти чёрными. Пространство не было достаточно большим, чтобы здесь было удобно даже разворачиваться. Запах лекарств ударял в нос, изредка перебиваемый запахом тухлого мяса. В маленьком помещении не было окон, чтобы проветрить его и избавиться от этого удушающего запаха. В углу стояла жёсткая койка, будто ещё прошлых веков, сделанная из чистого железа. Спать на ней было невозможно, так как матрасы, приносимые санитарами, были настолько тонкими, что железки всё равно впивались в спину и бока, причиняя боль. Проще было спать на полу, хотя там тоже жёстко и некомфортно, но хотя бы без железок и торчащих пружин и гвоздей. Она чувствовала себя запертой здесь. Хотя, так и было. Её палата — это настоящая камера строгого режима, без всякой лояльности к её виду. Закрытая на несколько замков и цепей металлическая дверь, которую она тоже успела поцарапать и побить, оставив на материале характерные вмятины. Силы у девушки было достаточно много из-за эксперимента, который на ней здесь ставили ещё с детства. Со дня расстрела в церкви прошло целых пятнадцать лет, и сейчас девушке уже двадцать. Однако тот день она всегда помнила так, будто это случилось вчера. Стоило только закрыть глаза, погрузившись в сон и обволакивающую тишину, как перед глазами всё окрашивалось красным, а в ушах по-прежнему звучали выстрелы. Оказавшись здесь, в этой лаборатории, легче не стало, ибо кошмары прошлого никуда не исчезли, они наоборот стали сильнее, и к ним прибавились новые. Ещё более ужасные. Это место было совсем не таким, каким его представляли те, кто о нём рассказывал. Здесь не заботились, а относились как к кускам мяса. Жестокие опыты запросто ломали человека, а медперсонал не скупался на дополнительные унижения в виде побоев и словесных унижений. Ежедневно испытуемая видела одно и то же: свою палату, кабинет для пыток, одни и те же лица. Пятнадцать лет она провела в полной изоляции, общаясь лишь с работниками лаборатории. Хотя, «общаясь» — слишком громкое слово. Её просто иногда приволакивали в кабинет к главному доктору, который вёл дело по экспериментам, и тот мог весьма некорректно с ней разговаривать. Доктор Вильгельм Хуффорд — пожилой седовласый мужчина, директор лаборатории и по совместительству главный врач — славился своей чрезмерной жестокостью по отношению к испытуемым. Для себя он «ласково» называл их «питомцами», а ещё ввёл в лабораторию шокотерапию и вивисекцию. Инквизиция этого либо не знала, либо одобряла. Учитывая, какие ублюдки там работали, второй вариант казался более подходящим. Девушка коснулась шеи, пальцы уловили жёсткую кожу ошейника. Ошейник — это то, что носили все испытуемые в этой лаборатории. Ошейники были с номерами и имели внутри датчики. У персонала было в запасе несколько пультов, каждый сотрудник ходил с одним пультом. На пульте находилась всего одна кнопка, при нажатии на которую активировался тот самый датчик в ошейнике. Так персонал защищал себя от нападения испытуемых, ибо не всегда эксперименты шли по плану, а испытуемые не всегда были ласковыми котятами, просящими почесать им животики. Испытуемые очень часто набрасывались на своих «создателей», кусали и царапали. Поэтому они носили ошейники, ведь при нажатии на кнопку на пульте их било током и парализовало. Снять ошейник самостоятельно было нельзя. Всё дело в датчике, запрограммированном на чьи угодно руки, кроме рук самого обладателя ошейника. Хуффорд называл эти ошейники «ожерельями терпения», постоянно твердя, что надеты они для блага самих же испытуемых. Какое благо мог принести удар током с последующей парализацией всех четырёх конечностей, он не говорил. Отличались ли испытуемые от обычных людей? Да, но дело не только в том, что у них не было вживлённых в ладони голограмм, а в гораздо большем. Испытуемые, они же ликантропы, они же эксперименты были такими же людьми изначально, как и обычные. Даже после проведённых опытов, будь они удачными, их легко можно было бы спутать с серой массой. Но их поведение и способности превосходили человеческие. Во всяком случае, так думали врачи-учёные, когда проводили эти опыты. Только вот все эксперименты оказались неудачными. Вместо того, чтобы становиться быстрее, злее и умнее, будущие ликантропы наоборот тупели и больше походили на животных. Они уже не вели себя как люди, коими были в начале проведения экспериментов. С каждым днём их мозг всё больше атрофировался и превращался в непонятную субстанцию. Они забывали человеческую речь, перестав понимать её и отвечать, большую часть времени они выли, рычали или скулили. Когда в их палаты заходили, они забивались в углы. Они постоянно ползали на четвереньках, совершенно разучившись ходить на двух ногах. Она была единственным экспериментом, который получился удачным. Ей действительно удалось перенять все животные способности и остаться человеком. Почему так получилось, она не знала, но догадывалась, что Хуффорд точно был в курсе, как ответственный за эти самые эксперименты. Девушка посмотрела на стоящую в углу миску, где лежали куски ненавистного ей мяса. И хоть Хуффорд говорил, что у девушки должны, просто обязаны появиться желания вкусить кровь и плоть, ничего подобного она не чувствовала. Напротив — от мяса её тошнило, и она даже была уверена, что это мясо принадлежало отнюдь не животным, ведь неугодные испытуемые тоже куда-то бесследно исчезали. По ночам иногда слышались вопли и вой. Нет, не волков за окном, а тех самых запертых в клетках человекоподобных животных. Персонал реагировал сразу, и обычно, после того, как в коридоре слышались тяжёлые шаги, звук открытой двери, наступала тишина. Что они там делали со своими экспериментами, даже думать не хотелось, но становилось понятно, что ничего хорошего. Санитары приходили ежедневно, что удивительно, но еду приносили значительно реже. Ликантропов намеренно не кормили столько сколько положено, решив, что они, как дикие звери, чем голоднее, тем злее. Однако санитары всё же наводили порядки в их «клетках», подметая там полы и проходя по ним влажной тряпкой. Для чего вообще нужен был подобный эксперимент, тоже прямо не говорилось, но сообщалось, что «на благо обществу». Когда автоматический замок на двери запищал, девушка поняла, что пришла пора генеральной уборки. Чтобы не мешать и в очередной раз не нарваться на жестокое отношение в свою сторону, девушка легла на койку. В палату вошёл молодой мужчина. Испытуемая отвернулась, уставившись взглядом в стену. Она старалась игнорировать его похабные слова и сальные шуточки, но чуткий слух всё равно улавливал эти предложения. Финальной точкой кипения стало его прикосновение. Делая вид, что он просто убирает под койкой, санитар нагло коснулся сначала плеча девушки. Та дёрнулась, смахнув его руку, и стиснула челюсти. Но когда он схватил её за бедро, она не выдержала.У неё была моментальная реакция, и санитар даже не понял, что произошло, когда короткие, но острые ногти полоснули его по лицу, разорвав кожу и снова окрасив стену маленькими каплями. Пронзительный мужской крик разорвал тишину, подняв панику в лаборатории. Вбежавшие в палату другие медработники тут же воспользовались пультом, заставив девушку сжаться от боли, что вызывали электрические импульсы, и упасть на пол. Перед глазами всё поплыло, и потяжелевшие веки сами собой прикрылись. Открыв глаза, девушка поняла, что в настоящий момент она сидела в кресле в том самом кабинете пыток, куда легко было попасть за своё плохое поведение или проявленную агрессию. Видимо, персонал уже подготовился к тому, что планировал делать дальше, поэтому испытуемую крепко привязали к креслу. Девушка не могла двигать головой из-за обруча, сдавливающего виски, поэтому смотрела вокруг себя только глазами. За все пятнадцать лет проведённых в этой лаборатории, ей не раз доводилось бывать в этом кресле. Она уже прекрасно знала, что конкретно происходило в этом кабинете, а все пытки запомнились сами собой, как заученный в школе параграф. Тугие ремни впивались в кожу на запястьях, оставляя после себя покраснения и шрамы, которые со временем бледнели, но никуда не исчезли. Испытуемая даже при желании бы не смогла сосчитать, сколько всего на её теле шрамов. Одно было ясно точно — на её теле нет здоровых мест, если смотреть на кожу. Она выглядела так, будто девушке пришлось пережить нечто очень страшное. Хотя, это правда. В первый раз девушка оказалась в этом кресле ещё в пятилетнем возрасте. Тогда персонал с трудом усадил извивающуюся и кричащую на всю лабораторию девчонку и заковал в «оковы» из ремней. Это была паника. Настоящий ужас. И настоящая боль, пронзившая всё тело. Так было до определённого момента, пока сама испытуемая с этим, кажется, не смирилась. Теперь она уже спокойно сидела в кресле, стискивала зубы, но терпела боль, чем и вызывала восхищение у пытавшего её главного доктора Хуффорда. Он вообще гордился ею больше других своих «творений», ведь только в её случае всё шло по плану. Она обладала навыками хищного животного, но оставалась человеком. Она не потеряла разум и связь с реальностью, не превратилась в поломанную игрушку, а с каждым днём только больше злилась. Первое время девушка пыталась вырвать эти ремни, но здесь уже всё было просчитано. Они крепко были прикреплены к подлокотникам и ножкам, и вырвать их оказалось невозможным даже при наличии такой огромной силы, какая имелась у самой испытуемой. Сидя в этом кресле сейчас, девушка смотрела по сторонам. Когда привязана голова, это заметно усложняло задачу, так что увидеть что-то сбоку, не повернув голову, было практически нереально. Но испытуемой хватило и того, что она уже увидела. Медицинские инструменты, приборы — это уже было ей хорошо знакомо. Это то, что на ней успели опробовать больше тысячи раз за эти чёртовы пятнадцать лет. Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл тот, кого испытуемая меньше всего хотела сейчас видеть. Это был Вильгельм Хуффорд. Как всегда, в своём идеально выглаженном и чистом белом халате. Интересно, он специально перед пытками надевал новый халат, чтобы было приятнее пачкать его кровью своих подопытных. Видимо, это доставляло ему огромное удовольствие. Он никогда не был зрителем со стороны. Он всегда сам принимал участие в проведении «опытов». Он не позволял присутствовать другим из своего персонала, все пытки совершались чисто его руками, не под чужим руководством, а по его собственному желанию. Вильгельм прошёл дальше, бросив взгляд на сидящую в кресле девушку. Его тонкие губы растянулись в гадкой ухмылке. — И вновь ты… — задумчиво произнёс он. Уперев ладони в подлокотники, он наклонился ближе к лицу испытуемой. — Что же натворил мой любимый питомец в этот раз? Брови девушки сдвинулись у переносицы. Она ненавидела, когда её называли питомцем. Девушка стиснула зубы, борясь с желанием откусить этому ублюдку его грязный язык. — Ты напала на санитара, — напомнил ей Хуффорд. — Мне доложили. А теперь будь добра ответить на один вопрос — зачем? Она бы не отвечала, но здесь было негласное правило. Молчи-не молчи, пытки всё равно будут, однако при содействии они могли быть менее болезненными и менее продолжительными. Никому бы не хотелось снова оказаться на этом месте и просидеть здесь не то что несколько минут, а несколько мучительных часов. Да, Вильгельм Хуффорд мог часами пытать своих подопытных, пока они не «ломались» и не давали тот ответ, который ему нужен. Обычно сломать их удавалось легко, но не в случае с этой подопытной. Она будто уже привыкла к боли и теперь не боялась её. Если другим хватало скользящего по конечностям скальпеля, то к этой испытуемой Хуффорду приходилось придумывать всё более изощрённые методы. Усложняло задачу ещё и то, что у девушки была крепкая психика. Она не поддавалась манипуляциям и точно знала: всё, что ей пытались внушить — ложь. За всё это время она окончательно перестала доверять людям, и это сыграло свою роль. Лишний раз разговаривать с этим мучителем ей не хотелось, но если бы она промолчала, то сделала бы себе только хуже. Поэтому, стараясь изо всех сил сдержать гнев и сжав подлокотники, разорвав ногтями покрытие из кожи, она ответила: — Он трогал меня без моего согласия, доктор. Её голос был хрипловатым и низким. То ли от сдерживаемой злости, то ли от того, что она ещё не до конца пришла в себя после того удара током в своей палате. Но тон был холодным, почти ледяным. Вильгельм дёрнул уголком губ, хмыкнув. Конечно же, он не собирался сейчас жалеть подопытную, напротив — ему хотелось унизить её ещё больше. — И из-за этого ты превратила его лицо в кровавое месиво? — спросил он, прищурившись. — Ты прекрасно знаешь, что нападение на персонал строго наказывается. — Персонал прекрасно знает, что трогать испытуемых у них нет никакого права, если не было специального приказа, — напомнила она ему его же правила. Хуффорд рассмеялся, и у девушки бы завяли уши, будь они цветами. От его смеха её всегда тошнило. — Видишь ли, — начал он. — Когда я только начал разрабатывать этот эксперимент, я планировал сделать так, чтобы тебе подобные служили обществу. Иными словами, всё, что вас попросят сделать люди, вы обязаны будете делать. Это ваша цель в жизни. Девушка понимала, на что он намекал и дальше он мог бы не говорить, но, похоже, ему захотелось окончательно её добить. — Ликантропы бесплодны, так что тебе не стоит так переживать. Внутри всё неприятно сжалось. Девушка ещё сильнее впилась ногтями в кожаную обивку на подлокотниках, хотя всё внутри неё кричало о том, чтобы вскочить с этого места и расцарапать лицо уже самому Хуффорду. — Мы созданы не для того, чтобы быть секс-игрушками для «чистых»! — рявкнула она, и её пудрово-голубые глаза загорелись. Вильгельм цокнул языком. — Не стоит недооценивать, — сказал он. — Ты же не думаешь, что вас бы покупали исключительно для работы по дому? Девушка почувствовала, как напряглись её мышцы. Она этого не исключала, но подобное казалось ей даже более мерзким, чем вивисекция или даже пытки в этом кабинете. — Люди способны проявлять фантазию. И она не всегда… Лояльная. Ты же понимаешь, почему проституток ещё не отменили? С одной стороны, она мало что знала о происходящем вне лаборатории. С другой, слышать приходилось разное. То, что проститутки до сих пор не отменены лишь намекало на то, что даже во время такой ярой пропаганды религии не отказались от того, что сама религия не принимала — от низменных желаний. А Инквизиция, всегда следовавшая за церковью, почему-то не предлагала ввести подобный закон. Хотя, самих проституток как раз наказывали, а вот заказавшую их элиту никто даже не штрафовал. В Ньютауэре проституток можно было встретить только в бедных кварталах, где на все эти инквизиторские законы клали огромный болт. Как правило, и жила там не элита, а люди, которых в кои-то веки подобные законы тоже коснулись. Например, бунтовщики, недовольные нынешними распорядки наверху преимущественно были людьми из таких вот «трущоб», и относились к ним соответствующе. Выдержав небольшую паузу, Вильгельм продолжил: — Не всем хочется проституток. Не все любят «грязных» женщин. Подопытную знатно покорёжило от этого выражения. «Грязных». Грязными были не они, а те, кто позволял себе ими пользоваться как вещами личного назначения. Женщины становились проститутками не по своей воле, а потому, что их к этому подталкивало чувство безысходности, нищета, травмы и желание изменить свою жизнь хотя бы таким ужасным способом. Нельзя сказать, что они были рады подобной перспективе, но Инквизиция полностью вычеркнула людей из таких районов из своего списка тех, кто имел право на лучшую жизнь, начав считать их людьми второго сорта. Они обязывались отдавать свою жизнь, работая за маленькие деньги на благо этих самых элит. В то время, как последние не воспринимали их людьми и относились к ним, как к игрушкам, что можно было выбросить в любой момент, как только игрушка переставала быть функциональной и больше не работала так, как бы им хотелось. Элита действительно могла использовать ликантропов в качестве диковинных многофункциональных игрушек. Если так посмотреть, ликантропы полностью состояли только из плюсов. Например, ликантропы выносливы, значит, их можно использовать как прислугу по дому. Хотя чем они могли бы заниматься, если за человека в последнее время всё делала техника. Хорошая охрана. Обладая более развитыми навыками, которые присущи животным, они способны моментально реагировать на звук, хорошо видеть в темноте и быстро нападать. Верность. Ликантропы — однолюбы по своей природе. Как собаки, они будут верны своим «хозяевам» до самого конца, даже если те их предадут и вернут обратно в лабораторию. Они уже не будут подчиняться другим, продолжая безрезультатно ожидать тех, кому они служили. Они бесплодны. Ни один эксперимент не мог быть на сто процентов безопасным. За то, чтобы оставаться людьми, но иметь способности животных, ликантропам нужно было заплатить. Так они заплатили тем, что не могли размножаться естественным путём, их детородные органы не функционировали, но это не уменьшало возможность заниматься сексом. Они могли чувствовать возбуждение, хотеть близости и возбуждаться сами, однако никакого результата для продолжения рода у них в любом случае не будет. Для людей, которые привыкли развлекаться, эксплуатируя чужие тела, это был ещё один плюс. Ведь даже в случае насилия подопытные не смогли бы ничего предъявить. Да и врачи в больницах их не стали бы проверять. А отсутствие возможности забеременеть было только наруку таким людям. Вильгельм выпрямился и засучил рукава своего халата. Девушка помнила, что данный жест всегда означал одно — сейчас он займётся своими делами, а ей придётся ещё очень долго терпеть боль. — Думаю, мне следует напомнить своему питомцу о том, чем грозит непослушание, и что за этим следует, — сказал доктор, надевая перчатки и беря со стола какой-то металлический инструмент. Он повернулся к девушке. — Ты ведь помнишь, что я не люблю, когда мои питомцы не слушаются? Проглотив вязкую слюну, девушка смогла лишь кивнуть глазами. Сопротивляться сейчас просто не имело смысла, выбраться она всё равно не сможет, только хуже себе сделает. — Помню, сэр… — ответила она, и в её голосе появилась нотка отчаяния, хотя она и пыталась всячески её скрыть. Вильгельм ухмыльнулся. Именно такого ответа он и ожидал от своего покорного «питомца», это было своеобразной гарантией того, что весь «сеанс» подопытная просидит молча, не будет задавать глупых вопросов и не будет дёргаться. — Тогда, раз уж мы всё обсудили… — он снова приблизился к ней, и в его руке сверкнуло что-то острое, металлическое. Что-то похожее на скальпель, но не являющееся им. — Мы приступим к очередному уроку, и надеюсь, что больше тебе не придёт в голову кусать и царапать моих сотрудников. Девушка держалась стойко, но её зрачки всё равно расширились от страха, когда Хуффорд занёс инструмент над её лицом. — Приготовься, мой милый питомец, — фальшиво-заботливым голосом произнёс он. — Сейчас тебе будет очень больно…