The great tribulation

Грейс безумно скучал по Рокки. Он скучал по Эдриан, по камешкам, по своему дому на Эриде, по урокам-… Его доставили на космический корабль и выделили небольшую лабораторию. Люди из К.О.И. и та женщина, Ава, соорудили в ней импровизированное спальное место, но по сути это был просто побитый жизнью спальник и несколько тросов натянутых в углу, чтобы он не уплывал во сне. Сама лаборатория представляла собой лоскутное одеяло из металлических листов, наложенных друг на друга в попытке удержать корабль от развала, повсюду торчали провода и трубы, все винты поржавели, а все поверхности были стерты до блеска от постоянного трения. В одной из стен было маленькое окошко-иллюминатор, но-… Снаружи-… пусто. Как будто смотришь на ночное небо с Земли и видишь лишь жалкую горстку звезд. Совсем не тот вид на космос, к которому он привык — он ощущался странно и неестественно, хотя и не был абсолютно пустым и черным. Возможно, хуже всего было то, что те звезды, которые он мог разглядеть, были-… другими. Они чувствовались чужими, тусклыми, будто лишь отражением самих себя. Потому что все звезды исчезли, － подсказал его мозг. Те «звезды», которые он видел, скорее всего, уже не существовали, это просто остатки их света, все еще продолжающие свой путь сквозь пространство. Он старался не думать об этом слишком много. Грейс, наверное, знал с самого начала: он будет для этих людей не более чем полезным пленником. Очевидно, они сочли его ценным, только из-за докторской степени. И когда Ава сказала, что он будет под защитой К.О.И-… Он был не глуп, он знал, что это просто вежливая формулировка для «ты теперь принадлежишь нам». Он знал. Но это стало особенно очевидно, когда он попросил некоторые базовые вещи для начала исследования по возвращению на Эрид, как только ему показали лабораторию, а Ава, секунду подумав, ответила, что ресурсы крайне ограничены, и поэтому они не могут ему этого предоставить. И Грейс даже готов был поверить, что у них нет лишнего трансивера или доступа к данным сканеров либо потому, что ресурсы действительно ограничены, либо потому, что они не доверяют такие вещи совершенно незнакомому человеку, появившемуся из ниоткуда-… Но дело было скорее в том, как она это сказала. Именно это сделало для него очевидным: он не должен просить, только подчиняться. Что он здесь не для того, чтобы «посмотреть, чем сможет помочь в ожидании», а чтобы работать-… вечно. Пока он жив. В каком-то смысле это было логично. Грейсу это не нравилось, но он понимал логику. Он всё равно не одобрял этого, так же как не одобрял их попытку отправить того заключённого обратно в субмарину (и вообще отправлять его туда). Даже если она говорила правду и он действительно был убийцей, это всё равно было-… Слишком жестоко. И убийца он или нет, это всё равно был тот же человек, который прикрыл Грейса там, внизу, и пытался помогать, несмотря на то что за ним охотилось (и, вероятно, преследовало) буквально потустороннее чудовище. Люди меняются. Грейс хотел в это верить. Как бы то ни было, без возможности попытаться найти способ вернуться домой, Грейсу только и оставалось выполнять работу, которую ему поручили. Корабль, судя по всему, направлялся к их главной космической станции, где находились лучшие лаборатории (хотя, после увиденного, Грейс не питал надежд). А пока ему дали несколько мелких, но обязательных заданий. Скорее всего, они просто проверяли, действительно ли он разбирается в том, в чём, по его словам, имеет докторскую степень, и решили свалить на него рутинную работу, которую все равно кто-то должен сделать. Но Грейс не жаловался. Он оказался в чужой вселенной, где все шло к краху, а они дали ему крышу над головой и еду. Он был на их корабле всего два часа с момента стыковки, а ему уже показали небольшую экскурсию и выдали суточный паёк. Учитывая все обстоятельства, могло быть намного хуже. — Эй, — не сдержался он после часа тихой работы, отодвигая чашки Петри на рабочем столе. На корабле, кажется, не было возможности создать гравитацию, что слегка раздражало. — Ты не обязан говорить мне своё имя, но…- может, я могу называть тебя как-то еще? Не могу же я все время мысленно звать тебя «заключённый». Тот самый заключённый, по «договорённости» с Авой (Грейс знал, что она уступила только потому, что легче было не спорить), получил разрешение остаться с ним. Прикованным. К одной из труб. Чувство вины ворочалось в животе каждый раз, когда он слишком долго смотрел на свои наручники (теперь руки хотя бы были спереди), поэтому он сразу взялся за работу, как только Ава и еще один из К.О.И. выдали ему задание. Он пытался убедить себя, что это лучше, чем быть в той субмарине, но-… он ведь не спросил мнения этого человека на этот счёт? — …Саймон, — раздался хриплый голос за спиной, — Меня зовут Саймон. В груди Грейса будто отпустило, почти как облегчение. Его настоящее имя. Наверное это значит, что тот не так сильно на него злился, так ведь? Он обернулся и посмотрел на мужчину, сидевшего прислонившись к трубе, — руки в наручниках были прикованы к ней короткой цепью, не давая ему уплыть слишком далеко. Видимо, он разглядывал тот самый браслет на запястье, и на лице его застыло что-то между скукой и задумчивостью. — Саймон, — повторил Грейс, и темно-карие глаза поднялись на него, — Э-э, я…- прости за всё это, — он усмехнулся, пытаясь не поморщиться. Саймон покачал головой, не отрываясь от браслета, — Поверь, что угодно будет лучше, чем та подлодка или их камеры. Что ж-… Грейс решил, что это было своеобразное молчаливое согласие, поэтому заставил себя кивнуть и снова вернулся на работе. Так он хотя бы не думал о том, как сильно он бы сейчас хотел вместо этого разнимать драки камешков.

***

До главной станции К.О.И. (станции «Нидл», как они её называли) кораблю предстояло лететь еще два месяца, и всё это время Грейс должен был сидеть в лаборатории. Ему не запрещали ходить по кораблю, но когда он выходил, имея на руках невыполненные задания, команда часто провожала его странными, слегка осуждающими взглядами, так что он старался лишний раз не бродить. Сам корабль (названия которого Грейс так и не узнал) был маленьким и таким же импровизированным и не соответствующим нормам, как и лаборатория, которую ему выделили. Почти на всех поверхностях были следы повреждений или ржавчины, все трубы и провода были открыты, в коридорах горел резкий люминесцентный свет, а все помещения — тесные и маленькие. Везде слабо пахло озоном и диоксидом углерода, а все предметы, не прикреплённые к стенам, полу или потолку, были кое-как привязаны верёвками или цепями. На корабле была всего одна уборная (куда члены К.О.И. водили Саймона пару раз в день), одно спальное помещение, тесный медицинский отсек, такой же тесный отсек управления и жалкое подобие общего зала, примыкающего к грузовым отсекам, так что он заодно служил столовой. Команда корабля насчитывала в общей сложности двенадцать человек. Это казалось одновременно и много, и очень мало, особенно если учесть размеры корабля. Да, всё было тесным и крошечным, но не настолько, чтобы вмещать всего двенадцать человек. Поэтому, несмотря на гнетущую клаустрофобии в узких коридорах, корабль ощущался пустым. Безжизненным. Грейс часто возвращался к мысли: только те, кто был в космосе, пережил это Тихое Вознесение. Сколько же людей могло остаться в живых? Тот факт, что наличие у него докторской степени спасло и его, и Саймона, говорил о том, что после Вознесения должна была произойти огромная потеря умов, но-… Он старался не думать об этом. Это бесполезно. Возможно, к тому моменту, когда человечество уже основало колонии на других планетах, межпланетные перелеты стали обычным делом, и для того, чтобы попасть на корабль или станцию, больше не требовалось быть очень-очень умным. Было бы логично. Видеть столько людей так часто, даже если это и было больше одного-двух членов команды и Саймона, было-… непривычным для Грейса. Он так привык к полному одиночеству, так что внезапно оказаться среди двенадцати человек, пары людей, которые время от времени заходили проверить его работу, и- сожителя-… Это было странное чувство. Он был не так счастлив, как ожидал. Это было приятно! Но в то же время… …Никто с ним не разговаривал. Команда относилась к нему с подозрением и редко удостаивала его больше чем кивком или «извините», когда они торопливо пересекались в коридорах. А Саймон-… Саймон был тихим. Задумчивым. Он не был грубым — как Грейс и подозревал (и надеялся), все эти… некотролируемые эмоции и угрозы огнетушителем на субмарине были просто следствием обстоятельств. В остальное время Саймон казался погружённым в свои мысли. Или скучающим. Или таким, будто ждал, что что-то произойдёт, хотя ничего никогда не происходило. Любопытство разъедало Грейса изнутри. Саймон был единственным, кто с ним взаимодействовал, единственным, с кем он чувствовал хоть какую-то человеческую связь, даже если эта связь была-… до жути странной, вынужденной и, возможно-… нежеланной, но-… Грейс был пиздецки одинок, и у него было так много вопросов, но он боялся, что половина из них покажется настолько бестактной, что Саймон просто перестанет с ним разговаривать. Он старался держаться простого. Безобидные вопросы, нейтральные комментарии. Саймон обычно хмыкал в ответ, показывая, что слушает, и чаще всего отвечал, хотя ответы были короткими и простыми. Да, еды было очень мало, и в основном пайки. Да, после Вознесения случилась огромная потеря умов. Да, все ресурсы были крайне ограничены, всё перерабатывали и использовали повторно, пока оно не рассыпается в прах (чем объяснялась лоскутная одежда всех вокруг). Да, он уже был на станции «Нидл», там К.О.И держит-… особо опасных заключенных. Грейс заполнял тишину, когда не был слишком поглощён работой, тем, что-… говорил о своей работе. Он рассуждал вслух, задавал вопросы, на которые на самом деле не ждал ответа от Саймона, особенно когда половина из них была адресована грибкам и бактериям в чашках Петри, которые ему дали для анализа. Иногда он увлекался и начинал говорить о том, что с нормальной лабораторией всё было бы проще, что Рокки бы дал ему оборудование гораздо лучше, что-… — У них даже нет отдельного контейнера для этих ребят? А если они сбегут? Это антисанитария — здесь вообще все не стерильно, вот это уже заражено совершенно другим грибком, у моего университетского профессора случился бы инфаркт, и у меня сейчас будет инфаркт-… я заткнусь, — выдохнул он, проведя руками по лицу и осознав, что безостановочно болтал последние семь минут. Спасибо хоть, что с водой у них был более-менее порядок, даже если на вкус она была отвратительной (скорее всего, потому что её перерабатывали раз десять, это объясняло относительное отсутствие дефицита). Он отпил из бутылки, поморщился от вкуса и обернулся — Саймон смотрел на него своими нечитаемыми тёмными глазами, — Просто скажи мне заткнуться, если я начну снова болтать, не могу избавиться от этой привычки. Саймон секунду посмотрел на него, затем наклонил голову с легким недоумением и буркнул «ладно». Грейс облегченно кивнул и, ворча, вернулся к чашке Петри. Свои выводы об этих проклятых грибках он представил Аве в виде списка из тридцати пунктов о том, как правильно с ними обращаться, и выражения шока и ужаса на лицах её и остальной команды даже почти стоило всех этих мучений. После этого команда перестала смотреть на него со скрытым отвращением и перешла на нейтральные кивки и редкие «Доктор Грейс». Маленькие шажочки. Вот только к Саймону они всё ещё относились с презрением.

***

Если вода на корабле К.О.И. была отвратительной, то пайки были не лучше. Тоже отвратительные. Даже хуже, наверное. Даже те эксперименты с таумебами, которые он готовил до посадки на Эрид, не были такими отвратительными. — М-да, так точно не должно быть, — заметил Саймон однажды, когда Грейс жаловался, что ему приходится запивать ужасный вкус не менее ужасной водой, — Они несвежие. Грейс чуть не подавился, поспешно глотнул воды и отвернулся, чтобы прокашляться. Когда он снова смог нормально дышать, он повернулся к Саймону и увидел, что тот смотрит на него с лёгкой тревогой. — Ты как? — спросил он. — Несвежие?! — Грейс потряс куском «еды», похожим на батончик. — Почему они несвежие? Саймон пожал плечами, — Их не так много, так что никто не смотрит на срок годности на упаковке. И вряд ли они планировали торчать так долго на орбите АТ-5. Ну да. Грейс с опаской осмотрел свой батончик, затем нехотя откусил ещё кусок, краем глаза следя за тем, как Саймон жуёт последний кусок своего. Который был меньше. Бутылки им давали одинакового размера (по размеру которых Грейс подозревал, что это была просто-… стандартная норма для человека, переработанная), но пайки были разными. Саймон получал один в день, половину утром и половину вечером, а Грейс получал вдвое больше – два целых батончика в день. Он понимал, что это, скорее всего, потому что к тому мужчине всё ещё относились как к заключённому, но-… — Они дают тебе все меньше, — не сдержался он, доедая последние крошки и запивая их водой. — Я не тот, кто должен пользоваться мозгами, — просто заметил Саймон. Грейс провёл руками по лицу, сбив очки набок. Хотя он и чувствовал, что ест меньше, чем надо, разница была не такой уж большой. Путь на Эрид познакомил его с недоеданием и голодом, а сейчас все было не так уж плохо. В этих пайках было ровно столько, чтобы поддерживать их в рабочем состоянии и сытости, но не более. А для заключённого вроде Саймона — и то меньше. Скорее всего, они хотели держать его слабым, голодным и вялым на всякий случай. Грейс попытался предложить Саймону часть своего батончика, когда понял, что их кормят по-разному, хотя бы для того, чтобы у обоих было по три четверти батончика за раз, но Саймон наотрез отказался. Грейс не мог заставить его есть (да и не хотел бы ни к чему принуждать), так что-… — Из чего вообще делают эти пайки? — пробормотал он, пытаясь отогнать эти мысли и на секунду прижав ладони к глазам. Саймон не ответил. Грейс опустил руки и посмотрел на него — тот, казалось, колебался. — Это человеческая плоть? — решил Грейс сорвать пластырь сразу. Саймон с шоком уставился на него, явно не ожидая, что тот вообще об этом подумает, не говоря уже о том, что он спросит так прямо. Когда мужчина открыл рот, чтобы ответить, Грейс поднял палец в жесте «подожди», — Меня вырвет, если скажешь, что это человеческая плоть. Саймон с щелчком закрыл рот. Грейс глубоко вдохнул — так, что его трясло, — и проигнорировал тошноту в животе. Часть его уже догадывалась об этом, но всё равно. — Это-… не подтверждено, — сказал Саймон неуверенно, — Но есть серьёзные подозрения. — Хорошо, — Грейс снова вдохнул, — Это-… это из трупов, да? У вас и так мало людей. — Вроде того, — кивнул Саймон, всё ещё глядя на него так, будто не верил, что это вообще происходит. Грейс не мог его винить. — Весь труп целиком? — Грейс сделал широкий горизонтальный жест. Саймон скривился и отвернулся, явно не желая отвечать, но-… — У меня есть реальная причина для беспокойства! — Кроме той, что ты, возможно, ешь человеческую плоть? — Саймон обернулся к нему, совершенно сбитый с толку. — Слушай, я пытаюсь работать в ваших условиях, этика меня сейчас не волнует, — Грейс сглотнул, решив, что Саймону не нужно знать, что Грейс, технически, уже какое-то время выживал за счёт человеческой плоти. Правда, своей собственной, но всё же. Саймон приподнял бровь, — В составе есть мозги? — Я-… откуда мне знать? — переспросил Саймон. Точно. Ну конечно. Грейс глубоко вдохнул и снова провёл руками по лицу. Это было бы не хорошо. Совсем не хорошо. У них и так ресурсов в обрез, так еще они явно пострадали от массовой потери умов после Тихого Вознесения. Он надеялся, что это не так, и что те, кто перерабатывал трупы для выживания остальных, знали, что делают, но если вдруг нет…- …Нет. Нет, они же точно лучше знали. Но Грейс уже усвоил, что становиться незаменимым — плохая идея. Он слишком хорошо помнил, чем это заканчивается. — Я в уборную, — объявил он, отодвигаясь от рабочего места, и краем глаза заметил, как Саймон сочувственно кивнул. Наверное, думал, что его сейчас стошнит. Ну и ладно. По пути он проходил мимо общего зала, где остальная команда ела свои пайки. Все они выглядели так же привычно к этому, как и Саймон, хотя и с оттенком отвращения, потому что они были-… ну, несвежими. Несколько человек кивнули ему, когда он проходил мимо, пара помахала рукой. Ава перестала жевать, прикрыла рот рукой и с лёгким беспокойством нахмурилась, спрашивая, всё ли в порядке. Грейс просто ответил, что да, всё хорошо, махнул рукой и продолжил тащиться по коридору. Он не должен был встревать в это. Это не входило в его обязанности. Это не его ответственность.

***

Доктор Грейс почти никогда не высыпался. Саймона приучили обходиться почти без сна, поэтому он часто бодрствовал и после того, как мужчина уже засыпал в своём углу, и до того, как тот просыпался. И вот, что он заметил. Грейс желал ему спокойной ночи (что до сих пор заставало его врасплох), потягивался, зевал, залезал в спальник, пристёгнутый верёвками в спальном углу. Он застёгивался, оставлял только щель для воздуха, и устраивался поудобнее. Поначалу всё было спокойно. Он ворочался с боку на бок, пока сон не брал своё, а затем наступала тишина. Только чуть слышное дыхание и почти-не-храп. Через какое-то время начиналось метание. В некоторые ночи оно было тихим, едва заметным. Резкое шуршание и невнятное бормотание, почти неразборчивое. В другие ночи оно было более яростным: он сворачивался и дергался, иногда в полной тишине, иногда со сдавленными стонами или прерывистым дыханием. Иногда доктор Грейс говорил. Кричал. Умолял. Это были самые худшие ночи. Саймону едва удавалось заснуть самому, но не потому что тот был слишком громким (он был, но для Саймона это не было проблемой), а потому что-… Его мозг не позволял уснуть. Он был слишком напряжен, слишком бдителен, вслушиваясь в каждый невнятный всхлип и наблюдая, как спальник дёргается и бьётся в верёвках. Доктор Грейс звучал сломленным. Испуганным. Охваченным паникой. Он выкрикивал несколько имён, некоторые из них показались Саймону смутно знакомыми по дневным бормотаниям мужчины за работой. Этот «Рокки», наверное, его коллега или друг; «Стратт», судя по всему, его начальница. Он выкрикивал и другие имена, но большинство из них Саймон не смог запомнить. Он умолял не убивать его. Кричал, что его убивают, просил отпустить. Звал «Рокки», умолял не бросать его. И это было-… Каждый раз у Саймона что-то сжималось в груди. Этот голос, обычно такой бодрый, такой живой, несмотря на этот весь кошмар-… Звучал таким крошечным. Беспомощным. До смерти перепуганным. Это было неправильно. Доктор Грейс был слишком хорошим для этого. Для всего этого. Он предлагал ему свою еду, постоянно пытался завязать разговор, хотя Саймон был никудышным собеседником, спрашивал, как у него дела, не жмут ли наручники, предлагал помочь передвинуть цепь, чтобы он мог размяться, бросался за его бутылкой, стоило ей уплыть слишком далеко-… Он не должен был так себя вести. Он ведь уже знал. Конечно-… он не знал всех грехов Саймона, но он знал, кто он. Он знал, что Саймон убийца, знал, что на его руках были жизни. По всем правилам, он должен был уже давно попросить запереть его в камере, чтобы сидеть в лаборатории в тишине и спокойствии. Но нет. Ава иногда спрашивала его, не доставляет ли Саймон проблем, и Доктор Грейс всегда кивал и отвечал, что да, всё в порядке, Саймон отличный собеседник. Он знал, что это преувеличение, но мужчина все равно соглашался терпеть его присутствие. Саймону оставалось предположить, что это из-за одиночества. Команда не была враждебна к нему, как к Саймону, они всё же держались подальше. Никто не заходил к ним в лабораторию, кроме Авы (и тех, кто отводил его в уборную и ждал снаружи, чтобы снова надеть наручники, как только он выйдет). Это было единственное логичное объяснение, потому что иначе Саймон не знал, как объяснить-… …Он не знал, почему этот мужчина был с ним так добр. Почему желал ему доброго утра и спокойной ночи. Почему вдруг улыбался той своей натянутой, но до боли искренней улыбкой, когда их взгляды случайно встречались. Он не знал. И чем дольше это продолжалось, тем меньше он был уверен, что хочет это знать. Он был эгоистом. И кроме того, кто он такой, чтобы сомневаться в докторе Грейсе и его… …благодати?