Molesto

      Вечер, на улице стемнело. Молодой парень стоит за стойкой в каком-то бедном кафе, что ещё неизвестно как держалось на плаву, не разорившись. Маленькая стрелка часов дошла до числа девять, а большая ровно остановилась на двенадцати. В помещении почти не было народу, если не считать одинокого мужика за дальним столиком, уборщицу, моющую пол, да и его за стойкой.

      Воздух в зале тяжелый, спертый, пропахшим дешёвым жиром и хлоркой. Единственная лампа над головой Модестро Маркоса мёртвенно гудела, вырывая из полумрака бледное, осунувшееся лицо. Ему всего девятнадцать, но под глазами залегли такие глубокие тени, будто не спал неделями. Он постоянно прижимал кулак к губам, сдерживая сухой, надрывный кашель, который сотрясал худое тело. Грудь саднило, а каждый вдох давался с хрипом, напоминающим скрип старой половицы. Денег на врача нет, как и сил, чтобы просить их у матери. Молодой знал, что ей всё равно, либо уже пьяна, либо лежит в обнимку с бутылкой, либо ждет того мужчину, что принёс в дом эту болезнь. Мужчину, который смотрел на парня как на лишнюю мебель, пока его не посадили, а теперь, когда тот вернулся раньше срока, дом стал не просто убежищем, а клеткой, где воздух был отравлен ненавистью.

      Мужик за столиком допил остывший кофе, проходя мимо стойки, бросил мятую купюру, да вышел на улицу, хлопнув дверью, звякнул колокольчик. Уборщица, грузная женщина с безразличным лицом, наконец, отжала тряпку и ушла в подсобку. Модестро остался один, механически перетирая бокал, хотя на нём уже не осталось разводов. Смотрел в запотевшее окно, за которым клубилась непроглядная ночь. Дождь начался примерно час назад, мелкий, противный, косой. Влажность просачивалась сквозь щели старой рамы, заставляя, зябко кутаться в тонкую форменную куртку.

      Кашель накатил внезапно, жёсткий и рвущий, заставив парня согнулся пополам, хватая ртом воздух, прижав ладонь ко рту. Когда приступ стих, он убрал руку и посмотрел на ладонь. В тусклом свете ему почудилась тёмная, липкая влага или просто тень от пальцев, вытер руку о тряпку, стараясь не думать об этом.

      Время тянулось медленно. Стрелка нервно дёрнулась. Ровно десять. Кафе давно должно было закрыться, но хозяин вечно заставлял сидеть до победного, пока: "хоть одна живая душа не зайдет", но сегодня никто не хотел прятаться от промозглого дождя. Только тишина и гул неисправной вывески.       Спустя время работник поднял голову. За мокрым стеклом, в тусклом ореоле уличного фонаря, стояла фигура: высокая, неестественно прямая, полностью укрытая чёрной одеждой с капюшоном. Лица не видно, только провал капюшона. Фигура просто стояла, не шевелясь, и смотрела в окно кафе, прямо на парня.

      В горле пересохло. Тот моргнул, но фигура не исчезла, просто стояла под дождем, и капли воды стекали по ткани, не оставляя следов.

      — Мы закрыты, — прохрипел Модестро, хотя знал, что его не услышат, подошёл к двери, чтобы повернуть ключ в замке, но пальцы замерли в сантиметре от металла. Фигура неожиданно исчезла. Он выдохнул, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Нервы ни к черту, болезнь, недосып, этот чертов отчим — Показалось... — Маркос отвернулся от двери и направился к стойке, чтобы взять сумку и наконец-то уйти домой, но когда он проходил мимо столика у окна, то заметил что-то странное. На стекле, там, где только что стояла фигура, остался влажный след. Чёткий отпечаток ладони, слишком большой, пальцы непропорционально длинные.

      Самое жуткое было не в этом. Когда поднёс руку к стеклу, чтобы стереть отпечаток, то увидел в отражении позади себя мутный силуэт. Только теперь фигура стояла внутри, прямо за спиной, в двух метрах. Головы не видно, та уходила куда-то вверх, в тень, но молодой чувствовал, как от этого силуэта веет холодом, который проникает глубоко под кожу, скручивая внутренности ледяной петлей. Он резко обернулся. Никого, пустой зал, только стулья, ровно расставленные, да тряпка, брошенная уборщицей. — Спокойно, — сказал он себе, чувствуя, как немеют пальцы. — Это просто усталость.

      Маркос схватил куртку и, не оглядываясь, выбежал из кафе. Дождь тут же хлестнул по лицу, холодный, как иглы. Неспеша шёл по пустым улицам, не торопясь домой, не хотелось мокнуть в такую погоду, но уж лучше тут чем в собственном доме. В голове всплывали воспоминание, как выгнали с прошлого места работы, ибо пьяный отчим пришёл, да начал устраивать скандал.

      Это было три месяца назад. Модестро тогда работал в небольшом продуктовом магазине, стоял за кассой, раскладывал товар, терпеливо улыбался покупателям. Паршивая работа, платили копейки, но это был крошечный островок спокойствия. Место, где он мог забыться на несколько часов, где ничего не требовали, кроме профессиональной вежливости.

      Отчим ввалился под вечер, уже изрядно набравшийся, с мутными глазами и перекошенной усмешкой.Парень увидел того через стеклянную дверь за секунду до того, как та с грохотом распахнулась. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудке похолодело. Знал этот взгляд, эту походку: шаткую, агрессивную, обещающую только одно — унижение.

      — Сынок! — проорал отчим на весь зал, размахивая пустой бутылкой. — Сынок, а ну дай мне денег! Я знаю, ты тут припрятал! Всё воруешь, паразит!

      Покупатели замерли. Молодая женщина с ребёнком попятилась к выходу. Старушка у витрины сжала в руках пакет с хлебом, глядя на сцену с ужасом. Молодой стоял за кассой, чувствуя, как лицо заливается краской стыда, как горит кожа под тяжестью десятка осуждающих взглядов. — Пожалуйста... — выдавил едва слышно, почти шёпотом. — Уходи. Я на работе!

      — На работе?! — Отчим расхохотался, запрокинув голову. В горле у него булькало, смех переходил в кашель — тот самый, сухой и надсадный, которым он заразил и парня. — Да кто тебя держать-то будет? Ты дохляк, сопляк! Ты никому не нужен!

      Но мужчина перемахнул через стойку с ловкостью, поразительной для пьяного, и схватил Модестро за воротник форменной рубашки. Отчим был выше, тяжелее, от него несло перегаром и потом, запах ударил в нос, смешиваясь с запахом болезни, которую принёс с зоны. — Деньги, я сказал! — прошипел он прямо в лицо, брызгая слюной.

      Парень попытался высвободиться, но хватка была железной, слышал, как за спиной зазвенел колокольчик, уходили последние покупатели. Где-то в подсобке завозился охранник, пожилой мужчина, который никогда не вмешивался в драки. Администратор, маленькая нервная женщина, уже набирала номер полиции. Отчим замахнулся, кулак прилетел в скулу. Работник пошатнулся, ударился спиной о кассовый аппарат, и тот с грохотом опрокинулся, рассыпав по полу мелочь. Монеты разлетелись с металлическим звоном, покатились под стеллажи, в щели, исчезая в темноте. — Ты сломал аппарат, — прошептал Маркос, глядя на разбросанные деньги, чувствуя, как из разбитой губы течёт кровь, солёная и тёплая. — Меня уволят...

      — Да плевать, — отчим сплюнул ему под ноги. — Ты и так ничтожество. — После вышел, громко хлопнув дверью, оставив после себя запах перегара, разбитую витрину и уничтоженную репутацию парня. Уволили на следующий же день: "Не можем держать сотрудников, которые привлекают сомнительные элементы", — сказала администратор, даже не глядя в глаза. Модестро забрал свой расчёт, какие-то жалкие несколько купюр, да исчез, чувствуя, как навсегда закрывается ещё одна дверь в нормальную жизнь.

      Теперь, идя под холодным дождём по пустынной улице, снова переживал тот вечер. Каждую секунду, каждый взгляд, слово. Отчим тогда даже не извинился, дома он просто сел на кухне и потребовал, чтобы парень сварил ему ужин, будто ничего не случилось. Мать сидела рядом, прихлёбывая дешёвое вино, её усталое лицо ничего не выражало: ни гнева, ни сочувствия, просто пустота, будто и не было у неё сына.       Подросток поднял воротник куртки, пытаясь укрыться от дождя, но вода всё равно затекала за шиворот, такая холодная. С каждым шагом, чувствовал, как в груди нарастает тяжесть, как вдох отдаётся тупой болью в рёбрах. Болезнь прогрессировала, но денег на лекарства не было, отчим забрал все сбережения: "на лечение", сказал тогда, а сам пропил за три дня.

      Он остановился на перекрёстке, под фонарём. Жёлтый свет размывался в пелене дождя, кружились тысячи мелких капель. Где-то вдалеке завыла сирена, то ли скорая, то ли полиция. молодой посмотрел на свои руки, те дрожали от холода, слабости, страха. Он боялся возвращаться, боялся, что ждёт его за дверью: унижения, крики, побои, боялся, что однажды ночью просто не проснётся. Или, что хуже, проснётся и осознает, что ничего не изменилось.

      В кармане куртки завибрировал телефон. Старый, потрёпанный, с треснутым экраном. парень достал его, смахнув дождевые капли с экрана. СМС от матери: "Ты где? Приходи быстрее, он опять пьяный, лучше не зли его". — Прочитав сообщение, сжал телефон в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Хотел выбросить телефон в лужу, просто развернуться и уйти, куда угодно: на вокзал, в подвал, в парк, лишь бы не в эту квартиру, где никто не ждал, не любили, где его существование досадная помеха. Но ноги сами понесли в сторону дома. Идти больше было некуда и не к кому. Когда свернул на свою улицу, впереди замаячил силуэт. Чёрный, высокий, неподвижный, Модестро замер, вглядываясь в пелену дождя. Фигура стояла прямо на тротуаре, почти не выделяясь на фоне тёмной стены старого дома, не двигалась, не пряталась от дождя, просто стояла. Маркос сглотнул, в горле пересохло, хотя мокрый с головы до ног. Он заморгал, пытаясь сфокусироваться, но дождь мешал, а свет фонарей был слишком тусклым. — Эй! — крикнул парень, сам не зная зачем. Голос прозвучал хрипло, надорванно.

      Фигура не ответила, но через мгновение, когда молодой сделал шаг вперёд, она исчезла. Просто растворилась в темноте, будто не было, а в голове загудело. А затем парень услышал голос. Не внешний. Внутренний, в своей голове. Прямо в мозгу, обжигающе-холодный, как ледяная вода: "Тебе больно. Тебе грустно. Никто не придет. Ты уже не нужен им. Но я приду. Я заберу тебя. Мы уйдем отсюда вместе. Только скажи «да»."

      Подросток тряхнул головой, дождевые капли с волос упали на лицо, что заставило невольно поморщиться от накатившего желания чихнуть. Тишина. Фигура исчезла. Несчастный прислушался к своему дыханию: рваному, болезненному, с хриплым присвистом в груди. Дождь продолжал монотонно стучать по асфальту, где-то вдалеке проехала машина, шум шин растворился в ночи. Обычные, нормальные звуки. Мир продолжал существовать, будто ничего не случилось. Но внутри, под рёбрами, в самом центре груди, разрастался холод. Тот самый ледяной голос, прозвучавший в его голове, не уходил. Он не исчез вместе с фигурой, а остался. Пульсировал в висках, оседал на дне сознания липким, тяжелым осадком, как застоявшаяся вода в подвале.       "Тебе больно. Тебе грустно. Никто не придёт. Ты уже не нужен им".

      Модестро прижал ладони к ушам, будто пытаясь вытолкнуть слова из головы, но голос внутри, и ладони не спасали, слышал так же отчётливо, как собственное сердцебиение. Тон звучал ровно, почти ласково, но в этой ласке чувствовалась бездна: пустая, беззвёздная, высасывающая всё тепло из тела. — Заткнись, — прошептал парень, чувствуя, как собственный голос дрожит, срываясь на хрип. — Ты не настоящий. Тебя нет!

      Слова повисли в воздухе, растворились в шуме дождя. Неизвестный голос в голове замолчал, но тишина была ещё хуже. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах, заставляла слышать каждый звук собственного тела: хруст суставов, неровное биение сердца, влажное бульканье в лёгких. Маркос сделал глубокий вдох, в груди что-то хрипло свистнуло, отозвавшись тупой болью, пошатнулся и схватился за фонарный столб. Холодный и мокрый металл, но это настоящий холод, физический, осязаемый, крепко вцепился в столб, да попытался сосредоточиться на этом ощущении, держась за реальность.       Но голос вернулся. Только теперь стал мягче, тише, почти шёпотом прямо в основание черепа:       "Посмотри на свои руки. Они дрожат. Посмотри на свои лёгкие. Они гниют. Посмотри на свою жизнь — пустую, грязную, бесполезную. Ты всё ещё хочешь в это верить? Верить, что завтра будет лучше?"

      Юнец зажмурился, сжав зубы так сильно, что челюсть заболела. Нет, это просто усталость, болезнь, галлюцинации от высокой температуры, которую он упорно игнорировал последние недели. — Это не реально, — повторил вслух, пытаясь убедить себя. — Это просто голова... Я болен. Мне нужно в больницу.

      "Ты знаешь, что там тоже не помогут. Ты знаешь, что у тебя нет денег. Ты знаешь, что ты умрёшь в одиночестве — как собака на улице, никому не нужный. Но я могу забрать эту боль. Я могу забрать всё."

      Парень открыл глаза и уставился в темноту, в ту сторону, где только что стояла фигура. Там никого не было, только мокрый асфальт, отражающий тусклый свет фонарей, и бесконечные нити дождя, падающие с неба. Сделал шаг назад, потом ещё один, пока спина не упёрлась в стену подъезда. Стоял у самого входа в свой дом, не решаясь войти. В груди нарастал кашель, сначала тихий, потом всё более сильный, разрывающий, что заставило согнуться, обхватив себя руками, да закашляться так сильно, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Отвратительный вкус крови на языке.       Когда приступ стих, несчастный выпрямился, вытирая губы рукавом и посмотрел на тёмное окно своей квартиры на третьем этаже. Свет не горел. Мать спала. Никто не ждал с горячим чаем, не переживал, что он промок и замёрз. Мог бы не вернуться, и заметили бы только через день, когда еда закончится.

      Голос снова зашевелился в голове, но теперь звучал почти сочувствующе:

      "Видишь? Никто не выглядывает в окно. Никто не волнуется. Ты можешь исчезнуть прямо сейчас, и они даже не пошевелятся. Разве ты не хочешь, чтобы кто-то заметил тебя? Разве ты не хочешь, чтобы кто-то пришёл за тобой?"

      Модестро поднял голову. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которых даже не заметил, как те потекли по щекам. Так одиноко, что эта пустота внутри казалась дырой в груди, которую ничем не заполнить. — Я хочу, чтобы всё закончилось, — прошептал парень в темноту, не отдавая себе отчёта в том, что произносит эти слова вслух. И на мгновение показалось, что в ответ из темноты донеслось тихое, довольное урчание. Будто кто-то улыбнулся за пределами видимого мира.

      Подросток резко дёрнул ручку двери подъезда и вбежал внутрь, хлопнув тяжёлой металлической дверью за спиной. В небольшом помещении тихо и темно. Только одна лампочка на первом этаже тускло мерцает, освещая грязные стены и старые почтовые ящики. Остановился, опёршись руками о колени, пытаясь отдышаться. Он закрыл глаза и прислонился лбом к холодной стене, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, не от холода, а от ледяного, животного ужаса, который сжимал стальной хваткой. Медленно поднялся на свой этаж, каждый шаг давался с трудом. Войдя в квартиру, прошёл мимо спящей матери, даже не взглянув на неё, и рухнул на кровать в своей комнате. Одежда мокрая, но не было сил переодеться, парень лишь лежал, глядя в потолок, слушая, как за окном шумит дождь.

      За стеной завозился отчим. Скрипнула старая кровать, раздалось пьяное бормотание, а затем тяжёлый топот к туалету. Дверь хлопнула, Маркос замер, прислушиваясь. Сердце забилось чаще, когда он услышал, как отчим задержался в коридоре, прямо у двери комнаты. Затем — стук. Три раза.       — Эй, дохляк, — голос отчима был сиплым, пьяным, раздражённым. — Ты деньги принёс? Я знаю, ты получил расчёт. Давай сюда, не то хуже будет.

      Модестро затаил дыхание, вжавшись в подушку, надеясь, что отчим уйдёт. Но вместо этого дверь распахнулась, забыл запереть. В проёме стояла тёмная фигура, перекрывающая свет из коридора. Знакомая, родная фигура. Только в этот момент показалось, что у неё слишком длинные руки, слишком бледное лицо. И глаза пустые, чёрные.

      Но подросток моргнул, и всё стало нормальным. Просто пьяный мужик, тяжело дышащий перегаром.

      — Ты оглох? — рявкнул мужик, шагнув в комнату.

      — У меня ничего нет, — прошептал несчастный, чувствуя, как в голосе проскальзывает истерическая нотка. — У меня нет денег. Я не получил расчёт, меня уволили, помнишь? Из-за тебя...       Отчим замер. На лице промелькнуло что-то похожее на удивление, но быстро сменилось злобой. — Врёшь, — процедил он, схватив пасынка за шкирку и приподнимая над кроватью. — Я видел, ты в кафе работаешь!

      — Мне не заплатили! — выкрикнул младший, чувствуя, как в глазах защипало от слёз, которые он сдерживал уже много лет. — Я болею! Мне нужно на лекарства, но ты забрал всё, что у меня было! — Закашлялся, снова и снова, на этот раз кашель был таким сильным, что красные сгустки упали прямо на пол. Кровавая слизь растеклась по грязному линолеуму. Отчим отшатнулся с гримасой отвращения, выпустив чужой воротник. Модестро упал на кровать, сжавшись в комок, захлёбываясь кашлем и слезами.

      — Тьфу, — сплюнул отчим. — Сдохнешь ты скоро, смотреть тошно. Лежи здесь и не высовывайся. — Мужик вышел, громко хлопнув дверью. Замок щёлкнул. Тишина.

      Подросток лежал, глядя в тёмный потолок, и чувствовал, как из глаз текут слёзы, смешиваясь с кровью и слюной на губах. В груди разрасталась боль, не физическая, нет, а та, которую не лечат таблетки, она съедает изнутри, превращая человека в пустую оболочку. И в абсолютной тишине, снова услышал голос. Только теперь тот не пугал, успокаивал, как тёплое одеяло в холодный день.

      "Я здесь. Я всегда буду здесь. Ты только скажи «да». Всего одно слово. И я заберу всю боль. Навсегда".

***

      Парень открыл глаза с трудом, веки казались свинцовыми, налитыми тяжестью. Первое, что он увидел, был луч солнца, пробивающийся сквозь грязное окно, рассекающий пыльный воздух комнаты на золотистые полосы. Свет танцевал на стенах, отражался от старого зеркала в углу, освещая пылинки, кружащиеся в неподвижном воздухе. Мир был прекрасен, но Модестро чувствовал себя разлагающимся трупом. Тело ломило, каждая клетка, сустав, каждый сантиметр кожи отзывались глухой, тупой болью. Попытался приподняться на локтях, но мышцы отказались слушаться, дрожали, слабые и ватные, будто провёл ночь, таская мешки с цементом. Голова гудела, в висках пульсировала кровь, отдаваясь глухим ритмом в глазных яблоках. Горло саднило, будто его драили металлической щёткой. Он повернул голову в сторону стола. Тарелка с остатками вчерашнего супа, которую мать поставила, когда тот спал, мухи кружили над ней, облюбовав жирные подтёки. В стакане мутная вода, в которой плавала какая-то чёрная крошка. Юнец сглотнул, и горло пронзила острая боль, от которой пришлось зашипеть сквозь зубы. Маркос сел, свесив ноги с кровати, и уставился в пол. Лужа засохшей крови с слизью от вчерашнего приступа осталась на линолеуме, тёмно-коричневое пятно с неровными краями.       Молодой встал. Комната качнулась, пол ушёл из-под ног, и он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Ноги дрожали, колени подгибались, постоял так минуту, давая телу привыкнуть к вертикальному положению, затем медленно, шаг за шагом, направился к двери. Проходя мимо зеркала, остановился. В тусклом утреннем свете, залитом солнцем, собственное отражение выглядело чужеродным. Из зеркала на него смотрел не девятнадцатилетний парень, оттуда смотрел старик. Глаза глубоко запали, обведённые фиолетовыми тенями. Скулы заострились, кожа приобрела сероватый, землистый оттенок, как у покойника, которого слишком долго держали в морге. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь. Волосы висели сосульками, не мытые уже несколько дней. Но самое страшное было в собственных глазах. Они были пусты: ни боли, ни надежды, ни злости, только тёмная пустота. На мгновение показалось, что отражение улыбнулось. Улыбка: чужая, растянутая, слишком широкая для худого лица. Моргнул, и улыбка исчезла, но на стекле остался едва заметный отпечаток чужого дыхания, маленькое мутное пятно.

      Парень отвернулся и вышел из душной комнаты. Квартира встретила запахом перегара, старого табака и жареного лука. Мать стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Она даже не обернулась.       — Доброе утро, — выдавил сын, чувствуя, как горло сжимается.

      — Ммм, — недовольно промычала мать, не поворачивая головы. — Деньги на сигареты оставь на столе. И поешь, я суп сварила.

      Вчерашняя кастрюля с жирной, остывшей жидкостью. От одного только запаха замутило, желудок болезненно сжался, явно протестуя от такой трапезы. Молодой подошёл к плите и заглянул в кастрюлю. В мутной воде плавали куски картошки, подгоревшая морковь и маленькие чёрные точки перца или, может быть, мухи, так показалось лишь на секунду, но не стал вглядываться.       — Я не голоден, — сказал парень, отворачиваясь, чтобы не вырвало прямо в кастрюлю.

      Женщина села за стол, закурила, щурясь от солнца, и уставилась в окно. Телевизор работал без звука, мелькали яркие картинки какой-то утренней передачи. Модестро опустился на стул напротив неё, положил руки на стол и уставился на собственные пальцы, которые мелко дрожали.       — Мам, — тихо начал подросток, — мне нужно в больницу. Мне что-то плохо, очень плохо.

      Та медленно повернула голову и посмотрела на него, её усталое лицо ничего не выражало, только лёгкое раздражение, словно сын отвлёк от важных мыслей. — Денег нет, — ответила она. — Ты же знаешь. Работай, копи и не ной, это неприятно. — После отвернулась к окну, затянувшись сигаретой, выпуская дым в солнечный луч. Юнец сидел, чувствуя, как внутри что-то обрывается, последняя ниточка, последняя надежда на счастье. Надеялся, что сегодня мать скажет: "Конечно, сынок, я помогу". Или хотя бы: "Я с тобой", но она смотрела в окно, на яркое небо, на просыпающийся город. — Как хочешь, — пожала плечами. — Твоё дело.

      Маркос встал из-за стола, не проронив ни слова, и почапал в прихожую, собирался уйти, сам не зная куда, лишь бы куда-нибудь, но резко остановился на пороге. Что-то привлекло его внимание. Маленький клочок бумаги, приклеенный к зеркалу скотчем, которого не было вчера. На бумаге что-то написано, корявым, неровным почерком, с кривыми буквами, выведенными, казалось, дрожащей рукой. Молодой подошёл ближе и прочитал:

      "Возьми в руки нож. Убей всех. Чего ты ждёшь?"       Сердце пропустило удар, а затем ударило с такой силой, что перед глазами потемнело. Юнец отшатнулся от зеркала, будто бумажка могла его укусить, и впечатался спиной в стену коридора. В висках застучало: гулко, тяжело, в такт с бешеным пульсом, не мог оторвать взгляд от этих слов. Они впивались в сознание, как заноза под кожу.

      — Что за... — выдохнул несчастный, и голос сорвался на хрип. — Кто это написал?

      Обернулся на кухню. Мать сидела спиной к нему, всё так же глядя в окно, и медленно подносила сигарету к сухим губам. Модестро снова посмотрел на мятую записку. Буквы начинали расплываться, словно чернила на бумаге были мокрыми, и они медленно впитывались в волокна, оставляя размытые следы. Молодой непроизвольно опустил взгляд на кухонный стол. Там, на грязной салфетке, лежал нож: старый, с потёртой деревянной рукояткой, с зазубринами на лезвии. Маркос смотрел на него, и вдруг рука сама собой дёрнулась вперёд. Но резко отдёрнул её, будто обжёгшись. Пальцы горели, по коже пробежал холодный озноб. — Нет, — прошептал он, качая головой. — Нет, нет...

      Голос внутри зашевелился, напоминая о себе, что ни куда не делся. Только теперь он звучал: ближе, громче, настойчивее. И в нём не было ни капли той вчерашней мягкой ласки, что проскальзывала ночью, теперь слышалось жестоко, насмешливо, с примесью урчания.

      "Они не любят тебя, никогда не любили. Ты для них — обуза, грязь под ногами. Посмотри на неё... Даже не взглянула на тебя. Ты кашляешь кровью, умираешь у неё на глазах, а она смотрит в окно. Ей плевать на тебя".

      Маркос зажмурился, прижимая ладони к ушам, но зловещее шипение не уходило, не заглушить, не вытолкнуть, оно в каждой клетке, нерве, частичке уставшего, больного тела. — Это не по-настоящему, — прошептал он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Это галлюцинации, болезнь, температура, что угодно... Это не я.       "Но ведь это ты хочешь, чтобы она почувствовала то же, что чувствуешь ты? Чтобы испытала боль? Чтобы посмотрела на тебя и поняла, что ты существуешь? Ты хочешь, чтобы заметила тебя. Всего один раз... Или ты хочешь, чтобы он снова тебя ударил? Чтобы пришёл сегодня вечером с кулаками? Или, может быть, он убьёт тебя первым?"

      Маркос открыл глаза. В зеркале, приклеенном к стеклу, отражалось его лицо: бледное, больное, искажённое гримасой ужаса. но в этом отражении, за собственным плечом, стоял кто-то. Тёмный силуэт, с капюшоном, закрывающим лицо. Силуэт медленно наклонился к чужому уху, в отражении, и он услышал шёпот, от которого кровь застыла в жилах:

      "Возьми нож. Ты знаешь, что хочешь этого. Ты давно этого хочешь. Просто напугаешь их. Так же, как они пугали тебя. Ты заслужил право ответить".

      Подросток медленно повернул голову, нож всё ещё лежал на столе. В солнечном свете лезвие блестело, отражая жёлтые лучи, и в этом блеске на мгновение почудилась кровь. Или это было просто отражение собственных красных глаз? Парень сделал шаг вперёд и остановился. Второй шаг. Ноги дрожали, но двигались сами, словно кто-то дёргал за невидимые ниточки. Подошёл к столу, протянул руку, и пальцы сомкнулись на холодной деревянной рукоятке. Нож почудился лёгким, но одновременно с этим невероятно тяжёлым, давил на ладонь, будто сделан из свинца. Поднял его, посмотрел на лезвие, на своё отражение в металле: искажённое, длинное, с острыми чертами. Повернулся к кухне. Мать сидела к нему спиной, попыхивая сигаретой, и смотрела в окно. Её шея была открыта: бледная, с морщинами, со старой родинкой. Юнец смотрел на эту шею, рука сама собой сжимала рукоять ножа. В голове загудело. Голос шептал, настойчивый, сладкий, как яд:       "Сделай это. И ты наконец-то почувствуешь облегчение. Ты увидишь, как она посмотрит на тебя. В последний раз."       Маркос поднял нож. тонкое лезвие блеснуло в солнечном луче, разрезая тяжёлый воздух. Расстояние до матери сокращалось. Женщина всё ещё не оборачивалась, даже не слышала его, тот ступал бесшумно, как тень. Рука с ножом дрожала, но держалась ровно, кожа на костяшках натянулась от напряжения, остриё заносилось над беззащитной спиной.

      — Сынок, — вдруг сказала мать, не оборачиваясь. — Ты чего там застыл? Иди уже, гуляй, раз собрался. — Совершенно спокойная, ровная, будничная интонация, ни капли беспокойства или подозрения. И эти слова в момент отрезвили, как удар ледяной воды.

      Юнец сам того не ожидая замер. Острый нож застыл в воздухе в каком-то сантиметре от её затылка, смотрел на бледную кожу, на волосы, тронутые сединой, и вдруг увидел не врага, не мучителя, а просто человека. Уставшую, сломленную женщину, которая когда-то растила его, которая пела ему колыбельные, пока не нашла бутылку. Виновата во многом. Нож выпал из влажных рук и с глухим звоном упал на пол, отскочив от линолеума. Модестро отшатнулся, да ударился спиной о кухонный шкафчик, с грохотом падая, увлекая за собой какую-то посуду, стоящую рядом. Тарелки, кружки посыпались на пол, с треском разбиваясь.

      Мать резко обернулась на сына, расширив глаза. — Ты что творишь?! — закричала она, вскочив со стула. — Половину посуды перебил! Ах ты, неуклюжий ублюдок... — Тут замолчала, увидев нож на полу. — Убирайся из кухни, — сказала она, и голос её был ровным, безжизненным, отстранённым. Отвернулась к плите, будто ничего не случилось, и принялась помешивать содержимое кастрюли, делая вид, что никакого ножа на полу не существует. — И убери за собой осколки, чтобы через пять минут здесь было чисто. Я не собираюсь жить в свинарнике.       Несчастный стоял на коленях среди битого стекла и остывшей каши, которая вытекла из разбитой тарелки и теперь растекалась по линолеуму липкой лужей. Смотрел на свою мать, которая стояла к нему спиной, и чувствовал, как что-то внутри него окончательно ломается. Не с треском, как тарелки, а беззвучно. как тонкая ниточка, на которой висела последняя надежда.

      — Мам, — позвал он тихо, почти шёпотом. Женщина не ответила, только звякнула ложкой о кастрюлю. — Мам, — повторил громче, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Я... я чуть не сделал что-то ужасное. Мне нужна помощь, пожалуйста, ты не понимаешь.       — Я понимаю только то, что ты придурок, который разбил мою посуду, — перебила мать, не оборачиваясь. — Иди работай или лечись, если тебе так плохо. Только денег у меня нет, даже не проси. — Говорила так, будто ребёнок просто пожаловался на головную боль.

      Парень зажмурился, пытаясь сдержать слёзы, которые жгли глаза, как кислота. Сжал кулаки так сильно, что осколки стекла, лежащие на полу, впились в потные ладони, оставляя глубокие порезы. Кровь потекла по пальцам, капая на грязный пол, смешиваясь с кашей и пылью. Он даже не почувствовал боли, она где-то далеко, притуплённая той пустотой, что разрасталась внутри.

      — Я... я тебя ненавижу, — едва слышно прошептал молодой человек, прозвучало тихо, но твёрдо.

      Мать на мгновение замерла, но не обернулась. Тонкая рука, держащая ложку, чуть дрогнула, но она продолжила мешать суп, будто не расслышала. — Что ты сказал? — спросила женщина, и в голосе проскользнула едва заметная нота удивления, но почти сразу погашенная холодом.

      — Ничего, — ответил Модестро, поднимаясь на ноги. — Я ухожу. — Перешагнул через осколки, не глядя под ноги. Осколки хрустели под ногами, оставляя на полу кровавые следы. Дошёл до двери, но перед выходом остановился и обернулся. Мать всё ещё стояла спиной, в солнечном свете её худой силуэт казался чужим, незнакомым, будто никогда не знал эту женщину, будто она просто призрак, населяющий дом.       Мать долго молчала, так долго, что парень уже собрался уйти, когда услышал, тихо почти безразлично: — Я знаю, почему. Ты такой же, как твой отец! Все вы одинаковые.

      Эти слова ударили сильнее любой болезни, сильнее побоев отчима. Юноша стоял в дверях и смотрел на свою мать, которая сравнила его с отцом, человеком, которого он никогда не знал, который бросил их ещё давно, и про которого она всегда говорила только с ненавистью, считая, что он способен сделать на то же самое.

      — Я не он, я никогда не был таким, но ты... Сделала меня таким. Ты и он, — Маркос махнул рукой в сторону спальни, где храпел отчим. — Вы оба.

      — Вали отсюда, — сказала женщина, в словах слышалась сталь. — Вали, пока я полицию не вызвала. — Наконец обернулась, в её глазах стояли слёзы: злости, обиды, бессилия но не раскаяния.

      Модестро смотрел на неё и вдруг понял, что больше не чувствует ничего. Пустота, которую он носил в себе все эти годы, наконец-то заполнила всё существо, оставив лишь тень того, кем он был когда-то. Развернулся, да бегом вышел из квартиры, не закрыв за собой дверь. Спускаясь по лестнице, слышал, как мать кричит вслед, но слова уже не имели значения. Они лишь шум, как дождь или ветер. Несчастный вышел на улицу, солнце ударило в глаза, заставляя зажмуриться. Город жил своей привычной жизнью, ни чуть не замечая чужой агонии. Люди проходили мимо, кто-то спешил на работу, кто-то вёз детей в школу, кто-то просто гулял с собакой. Они не замечали окровавленных рук, пустых глаз, дрожащих плеч. Юнец остановился у подъезда и посмотрел на свои ладони. Кровь запеклась, смешиваясь с грязью. Мелкие осколки стекла торчали из кожи, и только теперь почувствовал боль: тупую, пульсирующую Вытащил самый крупный осколок, глядя, как из раны хлынула свежая кровь. Вдруг ему показалось, что в этой красной лужице на асфальте, что-то отражается.       Вытерев руки о свою мятую ещё чуть влажную кофту, Модестро направился в парк, ему уже было всё равно на окружающих людей. Кровь медленно начала сворачиваться, оставляя на серой ткани тёмно-бурые разводы, похожие на карту неизведанной страны, которую никогда не хотелось бы посещать. Ладони ужасно болели, каждая ранка пульсировала в такт сердцебиению, но боль была приятной, настоящей, доказывала, что подросток ещё жив.

      Брёл по аллее, не глядя по сторонам, мимо цветущих кустов, мамаш с колясками, стариков на лавочках, играющих в шахматы. Город жил своей привычной жизнью, солнце припекало, где-то играла музыка: весёлая, беззаботная, будто насмехающаяся над состоянием. Ему хотелось, чтобы весь этот шум исчез, чтобы все эти люди пропали, да останется только он и тишина. В голове всё ещё гудел тот голос, тихий, настойчивый, урчащий. Юноша опустился на ближайшую скамейку. Деревянные планки были влажными от утренней росы, не обратил на это внимания. Сидел, свесив руки между коленей, смотрел на свои израненные ладони, на запёкшуюся кровь, на грязь под ногтями. Пальцы слегка дрожали, в груди снова заныло: знакомое, удушающее чувство, предвестник очередного приступа кашля. Маркос зажмурился, пытаясь дышать ровно, не думать о том, что произошло утром.