Molesto

      Экран телевизора вспыхнул внезапно, без предупреждения, без единого звука, щелчка реле или жужжания кинескопа. Секунду назад он был чёрным зеркалом, отражавшим пустую комнату, а теперь по его поверхности побежали волны аналоговых помех: густые, почти осязаемые, как ртуть, выплеснувшаяся на стекло.       Мужчина вздрогнул, взгляд оказался прикован к экрану, который транслировал изображение, невозможное для этого старого «Грюндика», десять лет не подключавшегося к антенне и лишённого кабельного входа.

      Сквозь густую пелену ряби проступала улица. Не современная, а туристическая улочка, словно вырванная из довоенной кинохроники или открытки столетней давности. Булыжная мостовая, старинные фонари с коваными кронштейнами, фасады домов с лепниной в стиле модерн. Картинка чёрно-белая, но с каким-то болезненным, глубоким неестественным контрастом: тени слишком черны, словно выжжены кислотой, а светлые участки отдавали сепией гниющих зубов.       Рябь и шипение, которые, казалось, исходили не из динамиков, а из самой глубины комнаты, проступила новая деталь. Статуя на экране не просто ожила, а болезненно дёрнулась. Неестественное, угловатое движение, словно у марионетки, чьи нити спутаны. Бронзовое лицо, покрытое патиной времени, медленно, с натугой, повернулось к объективу. В том месте, где должны быть глаза, зияли две бездонные чёрные воронки, а рот, этот милый, декоративная деталь изваяния, начал растягиваться. Шире и шире, за пределы человеческой анатомии, превращаясь в щель, которая, казалось, могла поглотить весь экран.       Хозяин дома отшатнулся, ударившись спиной о стену, почувствовал, как холодный пот мгновенно выступил на лбу, мир вокруг сузился до размеров этого проклятого экрана. Затем, прямо в центре экрана, где только что была статуя, материализовалась знакомая фигура. Молодой человек, которого он впустил час назад, тот самый, с грустными глазами, но сейчас тот стоял в центре парка, лицо неподвижно, как у куклы. Оно не выражало никаких эмоций, это, казалось, страшнее любой гримасы ужаса. Смотрел прямо в камеру, а затем поднял руку и медленно помахал, почти дружелюбно.

      Мужчина резко обернулся, в дверном проеме, ведущем в коридор, стоял молодой человек. Лицо всё то же: усталое, даже виноватое, с тенью беспокойства в тёмных глазах. Он выглядел как обычный парень, попавший в беду, но в руке теперь сверкал нож. Самый обычный кухонный нож, тот самый, который хозяин использовал, чтобы резать хлеб, и от этого осознания по спине пробежал ледяной ток: впустил в свой дом не просто незнакомца, а смерть, которая теперь хозяйничала.

      — Мне бы воды... — жалобно проскулил гость, делая шаг вперёд. — Совсем горло пересохло, господин. — теперь в руке неизвестного ничего не было, но эмоции мимики ужасно наигранные, будто ребёнок, что отчаянно врёт о своих поступках.

      Вода в стакане дрожала, отражая прыгающий свет одинокой лампы на кухне. Хозяин дома сжимал край столешницы, не в силах отвести взгляд от стакана, потому что в его гладкой стеклянной поверхности, вместо уставшего лица гостя, плескалась иная реальность: белое, как мел, лицо с чёрными провалами глаз, в которых горели красные точки зрачков, и рот, растянутый в болезненной, почти звериной усмешке до самых ушей.

      Несчастный моргнул, резко, болезненно и наваждение исчезло. В отражении окна, заляпанного дождём, стоял всё тот же парень. Модестро, как он представился, виновато теребя край своей чёрной кофты. — Извините, я, наверное, выгляжу жалко, — голос потерпевшего звучал мягко, с этой едва уловимой, певучей испанской ноткой, которая ещё минуту назад казалась очаровательной, а теперь звучала как фальшивая нота в тишине. — Просто удар был сильным, сам не свой. Разрешите спросить ваше имя, добрый человек?       Вопрос повис в воздухе, тягучий, как смола, собственное имя застряло в горле, комом страха. Он смотрел на человека в проёме, тот стоял, чуть склонив голову набок, с выражением кроткой покорности, которое так не вязалось с ледяным холодом, только что сковавшим сердце. — Э-э… Джеймс, — выдавил хозяин, чувствуя, как голос звучит глухо и нелепо. — Можно просто Джеймс.

      Ночной гость, услышав имя, коротко и почти беззвучно кивнул, плечи, до сих пор напряжённые, словно под грузом невидимой усталости, слегка опустились. Он сделал шаг вперёд, и свет из прихожей, дрожащий и тусклый, упал на худое лицо, высветив синеву под глазами, неестественную, как старая гематома.       — Джеймс, — повторил неизвестный, говоря с тихой, почти благоговейной осторожностью. — Красивое имя. У нас был один сосед, Джеймс, но он плохой человек. Вы, я уверен, не такой. — Слова лились с пугающей мягкостью, но сквозила странная, нечеловеческая отстранённость, словно заучивал диалог по бумажке, которую потерял по пути.

      Мужчина сделал приглашающий жест в сторону гостиной, стараясь, чтобы рука не дрожала. Внутри всё кричало, вопило, требовало вышвырнуть этого парня обратно в ночь, к разбитой машине, которой, возможно, никогда и не существовало, но впустил же, теперь вежливость, вбитая с детства, сражалась в нём с первобытным животным ужасом.       — Садись. Воды? Или кофе? — спросил Джеймс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Украдкой скользнул взглядом к окну, усто. В отражении ночной стены, разбавленной мокрыми бликами уличного фонаря, была лишь пустая комната и собственное бледное лицо. Просто показалось: нервы, темнота, старая лампочка дрожит.

      Парень прошёл в гостиную, но не сел в кресло, на которое указал хозяин, остановился у книжного шкафа, водя пальцем по корешкам книг. Палец, сухой и бледный, оставлял на потёртой коже переплётов едва заметный след. — Кофе, — ответил, не оборачиваясь. — Со сливками, без сахара. Papá всегда говорил, что я слишком привередлив. — Тихо, почти беззвучно усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла, лишь что-то похожее на скрежет гравия под ногами.       Хозяин направился на кухню, лихорадочно прокручивая в голове картинку: лицо в окне, искажённое, нечеловеческое, с растянутым ртом, пытался убедить себя в том, что это игра света и тени, стресс, вызванный неожиданным ночным визитом с историей о ДТП, сыграл с ним злую шутку, заварил кофе, добавил сливки и почувствовал, как дрожь в руках передалась на чашку. Когда он вернулся в гостиную, Модестро стоял уже у самого дивана, и в его руках, Джеймс поклялся бы, оказалась фотография с каминной полки.

      — Милая женщина, — сказал парень, не глядя на мужчину. Голос потерял всякую игривость, стал плоским и глухим. — Похожа на мою мать, та тоже умела красиво улыбаться. Перед тем, как запереть меня в подвале.       Джеймс почувствовал, как в горле моментально пересохло, поставил чашку на стол с глухим стуком. — Послушай, может, тебе вызвать врача? — сказал, стараясь говорить спокойно, как с капризным ребёнком. — Ты выглядишь... — Он не успел договорить.

      Молодой человек наконец, обернулся. Лицо снова показалось обычным, уставшим, но в глазах, в глубине зрачков, мелькнула и тут же погасла искра. Точно такой же, как красный отблеск в отражении.

      — Я выгляжу уставшим, — закончил за него парень, и сухие губы тронула тонкая, болезненная улыбка. — Знаю. Но врачи, пожалуй, не поможет. Нет, ни людей, ни надежды. — Подошёл к столу, взял чашку с кофе, но не притронулся к напитку, просто согревал об неё свои ладони, как загипнотизированный, разглядывая пар, поднимающийся к потолку.

      Они стояли в тишине, густой и липкой, как патока. Джеймс слышал, как тикают старые напольные часы в коридоре, как капли дождя барабанят по стеклу, как бьётся сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Парень сделал короткий, судорожный вдох, и вдруг швырнул чашку в сторону, с такой силой, что она разбилась о стену, оставив на обоях тёмное, маслянистое пятно, ни кофе, ни осколков на полу не оказалось. — Зачем ты смотришь на меня так? — зашипел он, и голос сорвался на визг, в котором смешались испанская картавость и что-то звериное. — Взгляд твой острый, как лезвие. Отец говорит, это невежливо! — Рот начал искажаться. Не в то чудовищное отражение, а иначе: уголки губ поползли вниз, превращая лицо в трагическую маску, а глаза наполнились неестественной влагой, не похожей на слёзы. Схватился за собственную голову, сжимая виски, и из горла вырвался звук, смесь всхлипа и булькающего рыка. — Папа говорит, ты хочешь сделать мне больно! — закричал, отступая в угол. — Как все! Как мать, как человек с кашлем! — Закашлялся сам, резко и надрывно, сгибаясь пополам. Кашель вышел хриплым, мокрым, будто из глубин лёгких поднималась липкая, смертельная грязь.

      — Мне ничего не нужно знать, — выдавил мужчина, заикаясь. — Ты просто посиди, отдохни. Всё хорошо, ты в безопасности. — Джеймс, повинуясь инстинкту самосохранения, сделал шаг назад, спиной упираясь в стену. В груди разливается ледяной холод, парализующий волю. Невольно вспомнил предостережение, которое прочитал где-то, в каком-то мутном форуме, о котором уже и не думал: не дави, не спрашивай, не зли, не спрашивай о прошлом. Слова, произнесённые дрожащим голосом, подействовали. Существо замерло на мгновение, перестав выть.

      Искажённое лицо расслабилось, становясь просто усталым лицом парня в чёрной кофте. Он странно посмотрел на Джеймса, как совы смотрят на мышь, в этом взгляде промелькнуло что-то, похожее на растерянность. — Безопасности? — прошептал он, а потом повторил громче, с лёгкой, почти детской нотой: — Безопасность... У меня никогда её не было. — Опустил руки, и напряжение, которое держало тонкую фигуру, схлынуло. Снова парень стал тем сбитым с толку человеком с обочины, но теперь в тёмных глазах Джеймс видел нечто, что заставляло сердце сжиматься от сострадания и ужаса одновременно. Видел ребёнка, запертого в теле монстра, который сам не понимал своей сущности.

      — Вы добрый человек, я очень рад, что остался у вас. — кивнул юноша, и эта странная эмоциональность начинала пугать хозяина дома. В один момент существо просто сходило с ума, явно готовое перегрызть глотку тому, кто неправильно шевельнётся, а после резко становился тихим, зашуганным парнем. Но не так пугали его приступы, как диалоги с ним, которые становились всё бредовее, про кого говорит "папа" и "отец"?

      Где-то в глубине дома послышался стук, глухой, ритмичный, словно кто-то мерно и настойчиво бился головой о стену в дальней комнате или, может быть, это старые трубы заговорили, разбуженные ночным холодом. Джеймс застыл, вслушиваясь в этот звук, который нарушал хрупкое перемирие, установившееся между ними. Голова подростка дёрнулась в сторону коридора, откуда доносился звук, на лице мелькнуло выражение, которое мужчина не мог прочитать, смесь узнавания с лёгкой досадой, как у человека, которого прервали за важным разговором.

      — Это просто трубы, — быстро сказал хозяин дома, стараясь, звучать убедительно. — Старый дом, знаете, вечно что-то стучит, скрипит, а особенно в дождь.       — Папа стучит, — прошептал юноша с доверительностью, словно делился секретом. — Он всегда так делает, когда ему что-то не нравится или когда хочет, чтобы я пришёл. — Модестро не слушал, делая шаг обратно к двери, ведущей в коридор, его голова повернулась на неестественный угол, будто он прислушивался к чему-то, что было недоступно человеческому уху. — Ты здесь, — прошептал, глядя в темноту. — Ты пришёл за мной! — Он шагнул в темноту коридора, и Джеймс остался стоять в дверном проёме, глядя, как фигура в чёрном медленно исчезает в глубине дома, где не горел свет, а стук теперь звучал отчётливее, как биение второго сердца, которое пульсировало в стенах этого проклятого дома. Мужчина знал, что ему нужно бежать и не оглядываться, но ноги приросли к полу, в ушах всё звучал тот тихий, почти ласковый голос, который слышал раньше.

      "Он хочет, чтобы нож оказался в твоей глотке".       В темноте коридора что-то заскребло по полу, разносясь эхом по дому: — Папа хочет с тобой познакомиться. Не бойся, Джеймс, он просто хочет поздороваться с тобой. — неожиданно раздался металлический лязг, будто чем-то тонким шаркнули по стене.

      Старый телевизор зажужжал, разогреваясь, и на его матовом, покрытом пылью экране поплыли знакомые, до боли узнаваемые кадры. Джеймс узнал этот фильм, его показывали в школе, когда он был ещё ребёнком. Скучная, назидательная лекция о том, как не стоит разговаривать с незнакомцами, как не следует открывать дверь чужим людям. Голос диктора: механический, безжизненный, вещал с экрана с той странной интонацией, которая делала даже самые безобидные слова зловещими:       "Всегда помните, дети: опасность может прийти в любом обличье. Злоумышленник может казаться добрым, уставшим, безобидным."

      Кадр резко сменился. Полицейский значок, размытый, затем чёрно-белая заставка с текстом, который Джеймс успел прочитать, прежде чем буквы поплыли и рассыпались в помехах.

      "Не помогайте звонящему, сообщающему о другой проблеме. Какими бы отчаянными ни были его крики. Спокойно заверьте, что помощь уже в пути. Звонок можно завершить, когда он перестанет отвечать на ваши вопросы."       Голос диктора снова вернулся, но теперь он звучал ближе, словно из соседней комнаты:

      "Не говорите слишком много. Вы можете случайно выдать свой страх. Если вы видите человека, похожего на вас, как две капли воды — бегите. И прячьтесь."

      Всё было бы ничего, если бы не мигающие вспышки, полная психоделика, помехи и лицо мужчины с короткими растрёпанными чёрными волосами, которое время от времени проступало сквозь рябь. Глаза были неестественно широко открыты, а рот растянут в неестественной, почти кукольной улыбке. Иногда эта улыбка пропадала, тогда лицо становилось бледным, как мел, с чёрными провалами вместо глазниц.

      Экран потух, не моргнул, не погас плавно, а выключился. В наступившей тишине Джеймс услышал только стук собственного сердца, отдающийся в висках. А затем звук, от которого кровь застыла в жилах. Низкий, гортанный вой, идущий откуда-то из глубины дома, крик нарастал, становясь всё ближе, и он понял: что-то бежит сюда: не человек, что-то более быстрое и голодное. Рухнул за диван, прижимаясь спиной к холодной стене, зажимая рот ладонью, чтобы не выдать себя дыханием. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук слышен во всём доме.       В комнату ворвалось нечто, хозяин не видел его, но слышал каждое движение. Хриплое, рваное дыхание, будто лёгкие существа были забиты песком. Булькающие, влажные звуки, от которых к горлу подступила тошнота, словно оно вот-вот выплюнет свои внутренности прямо на паркет. Шаги тяжёлые, но неестественно лёгкие, будто существо передвигалось на цыпочках, но его вес продавливал половицы, и каждая из них стонала, скрипела, умоляла о пощаде. Влажный кашель разорвал тишину. Нечеловеческий: глубокий, клокочущий, с каким-то свистящим надрывом, будто в груди одновременно лопались пузыри и ломались кости. Кашель приближался, и Джеймс чувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее, гуще, пропитываясь гнилостным запахом, от которого слезились глаза и сводило скулы. Где-то в углу жужжала муха, но её жужжание вдруг оборвалось, словно само насекомое погибло от одного лишь присутствия этой твари. Кашель становился всё громче. Теперь он доносился прямо из-за спинки дивана, настолько близко, что чувствовалось тепло, исходящее от тела, которое там стояло. Слышал, как влага стекает по чему-то твёрдому, как воздух проходит сквозь повреждённые ткани, как что-то мягкое и мокрое с хлюпаньем вываливается наружу.

А затем, без всякого предупреждения, из-за спинки дивана свесилось лицо. Бледное, как старая кость, с растянутым ртом, разорванным до самых ушей. Края разрыва были рваными, кровавыми, но крови почти не было, только какая-то бурая, желеобразная масса, которая стекала по подбородку, падая на пол тяжёлыми, липкими каплями. Глаза монстра: два чёрных провала, в которых угадывались красные точки зрачков. Из разорванной пасти полилась густая бурая жижа. Она падала на паркет с влажным, тягучим звуком, расползаясь по полу липкой лужей, в которой отражался тусклый свет из коридора. Не кровь, что-то иное: тёмное, с красновато-коричневыми сгустками, с тонкими нитями, похожими на распавшуюся соединительную ткань. Пахло гнилью, в перемешку с медью, отчего у Джеймса свело желудок, и он едва сдержал рвотный позыв. Из той же пасти начали вываливаться ошмётки. Сначала что-то плотное, трубчатое, покрытое слизью, пожее на часть трахеи или пищевода. Оно упало на пол с глухим, влажным стуком и забилось, задергалось, будто ещё живое. Вывалилось ещё что-то, кусок печени, сплюснутый, тёмно-фиолетовый, с желтоватыми разводами жира, ударился о лужу на полу, разбрызгивая бурую жижу по сторонам. Следом, извилистый, сероватый отрезок кишки, который медленно, с влажным звуком распутывался, сворачиваясь на полу, будто живая змея, ищущая путь к спасению. Мужчина не мог разобрать, да и не хотел. Ошмётки падали на пол, в лужу, некоторые из них ещё слабо сокращались. Существо висело, перегнувшись через диван, и кашляло без остановки, выплёвывая из себя всё, что когда-то было внутри. Глаза не отрывались от Джеймса. Пальцы: длинные, бледные, с неестественно острыми синеватыми ногтями, царапали обивку дивана, оставляя глубокие борозды.       Несчастный моментально подорвался с места, как только оцепенение отпустило. Адреналин ударил в кровь, рванул к двери, не чувствуя ног, не слыша собственного крика, не понимая, что делает. Бежал к выходу из комнаты, к свету, к жизни, когда вдруг ослепительная белая вспышка разорвала темноту. Она была короткой, не больше секунды, но её яркость выжгла сетчатку, оставив перед глазами танцующие пятна. И когда свет погас, мужчина оказался на коленях у двери, тяжело дыша, в мокрой от холодного пота одежде. В комнате абсолютно тихо, он медленно обернулся.

      Никаких следов: ни жижи, ни ошмётков, ни потёков. Паркетный пол чистый, сухой, будто не было кашля, бульканья, этого вывалившегося кишечного месива. Только слабый запах гари витал в воздухе, да в углу, у самого дивана, лежала небольшая тёмная капля, единственное напоминание, что это не сон. Несчастный перевёл дыхание, прижимая руку к груди, чувствуя, как под ладонью бешено стучит пульс. Оглядел комнату, старый телевизор стоял молча, экран мёртвый и чёрный. Странный парень, который вошёл несколько часов назад, исчез.