Molesto

      По глазам катились слёзы, мгновение, боль немного отступила, парень осторожно вдохнул свежий воздух, стараясь не вызвать новый прилив боли.

      Прошлое настигало, как тень, от которой невозможно убежать. Он помнил тот вечер, когда мать впервые привела в дом незнакомого мужчину. Тот пах табаком и дешёвым одеколоном, улыбался криво, обнажая жёлтые зубы. Модестро тогда было пятнадцать, он сжался в углу своей комнаты и слушал, как стены сотрясаются от пьяного хохота и звона бутылок. Потом годы, что слились в одну бесконечную ночь: крики, запах перегара, тяжёлые шаги за дверью, и этот голос, тихий и настойчивый, который начинал шептать в самые тёмные часы.       "Он тебя ненавидит. Ты ему мешаешь. Ты всем мешаешь..."

      Отчим часто задерживался на работе, возвращаясь всё более раздражённым, и однажды просто перестал возвращаться. Мать плакала в кухне, размазывая слёзы по лицу, прижимая к губам фотографию, где они втроём, смеющиеся, стояли на фоне какого-то парка. На следующий день пришли полицейские, потом суд, и подросток увидел отчима в последний раз, сквозь решётку автомобиля, увозящего в неизвестном направлении. Говорили, что он сел, что надолго, что теперь всё будет хорошо. Он вернулся. Через год, когда мать уже начала привыкать к тишине, когда шрамы начали затягиваться, отчим появился на пороге: худой, серый, с запахом, который парень запомнил навсегда.       А теперь молодой сидел на влажной скамье и давился воздухом, который не хотел проникать в лёгкие. Кашель поднимался из глубины, грубый, рвущийся, что-то влажное и липкое заполняет горло. Модестро прикрыл рот рукой, но не успел, тёмные пятна расплылись на ладони, смешиваясь с кровью и грязью. Он не хотел думать о том, что произошло дома, как отчим стоял в дверях, улыбаясь, больной улыбкой, говоря: "Теперь мы одна семья, сынок".       Боль в груди усилилась. Парень попытался встать, но ноги подкосились, рухнул обратно на скамью, чувствуя, как мир начинает плыть. Где-то рядом смеялись дети, звенел колокольчик мороженщика, а в ушах шумела кровь. Этот голос, такой отчётливый, как будто кто-то стоял рядом, склонившись над плечом и шепча прямо в ухо:

      "Ты устал, мой мальчик. Ты так устал... Почему бы тебе не закрыть глаза?"

      Юноша замотал головой, хватая ртом воздух, но кашель накатил с новой силой, заставляя согнуться пополам, сжимая грудь руками, чувствуя, как рвутся внутренности, как что-то горячее поднимается из самого нутра, крик застрял в горле, смешанный с мокрым хрипом. Маркос заметил своё отражение в витрине пустого кафе: бледное, с тёмными кругами под глазами, губы испачканы кровью, но в отражении что-то почудилось. Позади него, за спиной, стояла высокая чёрная фигура, лицо которой расплывалось в жуткой, неестественной улыбке. Он резко обернулся, никого. Только шумный парк, смех, ветер, качающий ветви, когда снова посмотрел в стекло, фигура была уже ближе. Слёзы текли по щекам, смешиваясь c потом. Хотел закричать, позвать на помощь, но из груди вырвался лишь хриплый, раздирающий звук. Колени дрожали, пальцы впивались в край скамьи, оставляя тёмные следы. Где-то в толпе кто-то обернулся, но взгляд скользнул по нему, просто ещё один несчастный, очередной бродяга, от которого нужно держаться подальше. Кашель не прекращался. Парень чувствовал, как из глубины лёгких поднимается нечто, с чем он не мог справиться: влажное, тяжёлое, невыносимое. Попытался подняться, хватаясь за воздух, но тело не слушалось, оно становилось чужим, ненужным, как старая оболочка, из которой вот-вот вырвется что-то тёмное и голодное.

***

      Лёгкие горели. Боль растекалась по телу, отдаваясь волной в мозг, Маркос не мог понять, где он находится. Серые стены, слишком холодный воздух, странный звук какого-то прибора, тонкая трубка ведущая к вене. Больничная палата. Он моргнул, и веки показались тяжелее свинца. Над головой тускло гудела лампа, издавая монотонный, раздражающий звук, от которого начинала болеть голова. Где-то за стеной слышались шаги: медленные, размеренные, с металлическим отзвуком, словно кто-то волочил по кафелю тяжёлый предмет. Модестро попытался приподняться, но тело отозвалось глухой, пульсирующей болью в груди. Закашлялся, сухо, надрывно, но из горла не вылетело ничего, кроме хрипа. Рядом, на тумбочке, стояла баночка с водой. Горло саднило, как будто изнутри наждачной бумагой прошлись. Он поднёс руку к лицу и увидел тонкие белые повязки, кое-где проступавшие бурыми пятнами. На запястье темнел синяк, след от капельницы, которую уже сняли. Чувствовал себя разбитым, пустым, как старая кукла, которую выбросили на помойку.

      За дверью послышался стук, ровный, ритмичный, будто кто-то постукивал костяшками пальцев по металлу. Парень замер, сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, разгоняя горячую кровь по ослабленному телу, попытался окликнуть кого-то, но голос предательски сорвался, превратившись в тихий, шипящий звук.       Дверь медленно приоткрылась, и в проёме показалась фигура медсестры, невысокой женщины с усталым лицом, в белом халате, с пучком седых волос на затылке. Она посмотрела на него равнодушным взглядом, словно видела сотни таких же измождённых тел, и что-то пометила в своей бумажке.

      — Вы очнулись, — сказала женщина ровным, безразличным тоном. — Это хорошо. Врач придёт через час, пока лежите, не вставайте. Лёгкие у вас очень слабые.       Она хотела закрыть дверь, но подросток перехватил её взгляд. На миг ему показалось, что за чужой спиной, в коридоре, стоит кто-то высокий, в чёрном. Он моргнул, видение исчезло. Только пустой коридор, стерильный и безжизненный.

      — По... погодите, — выдавил молодой, и голос прозвучал хрипло, как будто из старого радио. — Как я здесь оказался?..       Медсестра бросила на него короткий взгляд, чуть склонив голову, и сказала чуть мягче, но в всё равно слышалась усталость. — Вас привезли из парка, потеряли сознание. У вас обострение туберкулёза, молодой человек. Ваша мать... — запнулась, в серых глазах мелькнула тень сомнения, — ваша мать сказала, что вы убежали из дома. Мы связались с ней, она будет позже.

      Юноша почувствовал, как внутри всё сжалось. Мысль о матери вызвала не тепло, а тупую, давящую пустоту, словно воспоминания о ней были залиты свинцом. Не хотелось её видеть, слышать её голос, ловить виноватые взгляды, которые она бросала на него, когда думала, что он не смотрит.

      — Не... — прошептал больной, но медсестра уже закрыла дверь.

      Снова стук. Уже громче, настойчивее. За стеклом темно: глубокая, непроглядная ночь, в которой не было видно ни фонарей, ни звёзд, только пустота. Несчастный почти видел своё отражение в стекле: бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, взъерошенными чёрными волосами, которые падали на лоб. И потрескавшиеся губы, с запёкшейся коркой крови в уголках.

      "Она солгала тебе. Твоя мать не придёт. Ты ей не нужен".

      — Заткнись, — прошептал Модестро, и слова сорвались на сухой, надрывный кашель, сотрясающий всё тело, заставляя хвататься за грудь. Казалось, что рёбра сейчас треснут, разойдутся, а наружу вылезет то, что лежит внутри.

      "Ты умрёшь один, как и жил".

      — Я сказал, заткнись! — крикнул Маркос, в этот момент дверь снова приоткрылась. В проёме стояла мать. Худое, бледное лицо, осунувшимся, под глазами залегли тени. Она смотрела на него странно, не с жалостью, не с тревогой, а с каким-то болезненным любопытством, как смотрят на опасное животное, которое вот-вот кинется.       — Модесто... — сказала женщина, дрогнув. — Сынок... — Сделала шаг в палату, и юнец заметил, как её рука сжимает сумку, ту самую дешёвую тканевую сумку с потёртыми ручками, но за спиной, в коридоре, снова увидел тень: высокую, неподвижную или показалось?

      — Мама... — выдохнул подросток, слова застряли в горле. Он хотел сказать ей, что всё плохо, что голос возвращается, что чувствует, как умирает. Хотел сказать, что боится, но вместо этого выдавил: — Зачем ты пришла?

      Женщина замерла в дверях, и её лицо дрогнуло, на мгновение в нём промелькнуло что-то живое, почти настоящее.Переступила с ноги на ногу, сжимая ручки сумки так, что костяшки побелели. Где-то в коридоре пикнул монитор, и звук показался оглушительным в повисшей тишине. — Я должна была прийти, — голос матери дрожал, она не решалась поднять на него глаза, — ты ведь мой сын, я не могла оставить тебя одного...

      — Ты оставила меня, — перебил Модестро, и голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот, в котором слышалась боль и злость, — Когда привела Форда в дом, видела, что он делал, слышала, как я плакал по ночам. Ты знала, что он... Что он... — Кашель перехватил горло, согнул тело пополам, закашлялся, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как внутри что-то бурлит и рвётся наружу.       Мать сделала шаг вперёд, но остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. В глазах блеснули слёзы, но несчастный знал, это не те слёзы, которые бывают у любящей матери.

      "Она пришла не ради тебя, а ради себя. Чтобы очистить совесть. Чтобы сказать: «Я пыталась». Она никогда не пыталась".

      — Ты должна была защитить меня, — прошептал Маркос, с трудом выпрямляясь, — а ты привела его в наш дом. Ты позволила ему заразить меня. Позволила... — Больной не договорил. Глаза матери расширились, в них мелькнул страх, понял, что она знает, что отчим болен. Знала, что тот принёс болезнь с собой, всё равно позволила остаться, дышать рядом, касаться общих вещей, сидеть за одним столом.

      — Я не знала... — начала женщина, но тон сорвался, превратившись в жалкую попытку оправдания.

      — Не знала?! — почти кричал юноша, хотя лёгкие горели огнём, и каждое слово давалось с невыносимым усилием. — Ты знала! Всегда знала, просто не хотела замечать! Ты выбирала его каждый раз, каждый день, каждую минуту. Ты позволяла ему делать со мной всё, что он хотел!       Мать отшатнулась, как от удара. Плечи дрожали, она закусила губу, и на щеке блеснула слеза. Сын смотрел на неё и чувствовал не жалость, а лишь глухую, давящую пустоту, которая поглощала всё внутри.

      «Она не заслуживает твоей боли, даже твоей ненависти. Она просто никто».

      — Зачем ты пришла? — повторил парень, прозвучало тихо, почти безжизненно. — Чтобы сказать, что вы теперь одна семья? Что я должен вернуться и делать вид, что ничего не случилось?       Та молчала, стоя в дверях, опустив голову, в этом молчании было больше правды, чем во всех сказанных словах. — Форд сказал, что скучает по тебе... — наконец произнесла она.

      Модестро горько усмехнулся, и смех перешёл в надрывный кашель. Прижал ладонь ко рту, и когда убрал её, на пальцах блестела кровь. Мать вздрогнула, но не двинулась с места. — Он не изменился, — сказал он, глядя на неё своими тёмными, запавшими глазами, — он никогда не изменится, ты это знаешь. — Перевёл взгляд на дверной проём, за спиной матери, в темноту коридора. Там, в глубине, снова увидел неподвижную тень. Она стояла и ждала, как делала всегда. Больной уже не мог понять, было ли это реальностью или сознание порождало чудовищ, в которых он отчаянно нуждался, чтобы объяснить ту боль, что разъедала изнутри. — Уходи, — прошептал он, почти нежно, — пожалуйста... Просто уйди, забудь, что у тебя был сын.

      Мать подняла глаза, и в них мелькнуло что-то, может быть, боль, может быть, вина, а может быть, облегчение. Открыла рот, словно хотела что-то сказать, но в этот момент из глубины коридора послышался знакомый стук. Она резко обернулась, но там никого не было. Только пустой коридор, грязный кафель и тусклый свет лампы. Вышла. Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал как приговор. Подросток остался один в белой, стерильной палате, где пахло антисептиком и смертью. Смотрел в окно, на небо, в котором нет ни одной звезды, и слушал, как голос внутри становится всё громче.

      "Ты всё сделал правильно. Она не стоила твоих слёз. Теперь мы вместе. Навсегда".

      Маркос закрыл глаза. В груди пульсировала боль, но она уже не казалась такой невыносимой, а стала его частью, как этот голос, как тень, которая теперь стояла за спиной, нависая над ним, готовая обнять холодными руками. — Я не хочу умирать, — прошептал в пустоту, но слова растворились в воздухе, не встретив ответа.

      "Но ты уже умер. Ты просто ещё не понял этого".

      Сначала на плечах оказались бледные ладони с тонкими пальцами, а прямо над ухом раздалось тихое ласковое шипение: — Совсем немного... И боль уйдёт, мой мальчик.

      Руки опустились ниже, правая к запястью, слегка сжав, а левая к сгибу локтя, где была воткнута тонкая иголка от капельницы. Парень вздрогнул, пытаясь дёрнуться, но тело не слушалось, будто чужое, тяжёлое, словно налитое свинцом. Чувствовал прикосновение, но не мог ни отстраниться, ни закричать. Только открыл глаза, да уставился в потолок, где тусклая лампа разбрасывала жёлтые круги света.       Правая ладонь мягко взяла чужое запястье, поведя к сгибу локтя, аккуратно сжимая пальцы, медленно вытаскивая иголку из вены. Боль разнеслась по телу, острая, колющая, но недолгая, стихла так же быстро, как и возникла. Маркос почувствовал, как тёплая капля крови скатилась по коже с левой стороны, оставляя липкий след, и замерла на простыне. Он не мог отвести взгляда от своей руки, которая двигалась не по его воле. Бледная ладонь всё ещё лежала поверх, холодная, с длинными пальцами, которые казались нечеловечески тонкими.       "Смотри, как легко это сделать. Как легко уйти".

      Иголка оказалась в собственных пальцах, сжатых ладонью неизвестного. Парень смотрел, как она блестит под тусклым светом, такая маленькая, острая. Капелька бурой, густой крови застыла на кончике. Не понимал, что происходит, не мог отличить реальность от того кошмара, в который превратилась жизнь. Холодное дыхание коснулось уха, заставив вздрогнуть и замереть.       — Тише... — прошептал голос, в нём слышалась нежность, даже почти забота, — Я помогу тебе. Я ведь всегда помогал тебе, помнишь? Когда ты плакал по ночам, я был рядом. Когда он приходил в твою комнату, я закрывал тебе глаза.       Иголка мягко скользнула ниже, к венам на внутренней стороне запястья, слегка надавливая кончиком. Маркос почувствовал холодное прикосновение металла к коже, по телу пробежала волна дрожи,не от боли, а от осознания, что он больше не контролирует свои руки, мысли, тело.       — Зачем? — выдавил юноша, едва слышно, горло пересохло, как лист, опавший с дерева, — зачем ты это делаешь?

      Тишина, после послышался смех, похожий на шуршание или на треск старой плёнки, которую прокручивают в пустой комнате.

      — Зачем? — повторил неизвестный, в нём послышалась странная, почти детская интонация, — Потому что ты страдаешь, так долго страдал. И я хочу, чтобы это прекратилось. Хочу сделать тебя свободным от боли, страха, от этого тела, которое тебя предаёт.

      Тёмные глаза больного наполнились слезами. Он смотрел на свою руку, на иголку, которая сейчас коснётся вены, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Последняя нить, которая держала в этом мире. — Я не хочу умирать, — прошептал снова, но голос прозвучал слабее, чем в прошлый раз, почти смиренно.       "Ты не умрёшь, а родишься заново. Я сделаю тебя прекрасным, вечным. Ты станешь моим отражением в каждом зеркале. Будешь жить вечно".

      Иголка вошла под кожу, ужасно медленно, почти нежно. Модестро почувствовал, как сталь пронзает вену, как по руке разливается холод, смешанный с болью, но это не та боль, которую он знал раньше, странная, почти приятная, она забирала с собой всё, что он чувствовал: страх, гнев, отчаяние. Всё это утекало из него вместе с почти чёрной почти желеобразной кровью, оставляя лишь пустоту с тихим хлюпаньем падающих капель.

      — Да... — прошептал неизвестный, и в нём слышалось наслаждение, — Вот так, отпусти всё. Я сохраню тебя, буду носить тебя в себе. Ты станешь частью меня.

      Парень почувствовал, как мир начинает расплываться. Края зрения темнели, потолок исчезал в чёрной дыре, а вместе с ним: стены, лампа, капельница. Оставался только голос, звучащий теперь прямо внутри головы, и холодные руки, которые продолжали держать запястье, сжимая пальцы, ведя иголку глубже. — Отпусти, Модесто, и позволь мне забрать тебя. Позволь сделать тебя свободным.       Тело несчастного дрогнуло в последний раз, из горла вырвался хриплый вдох, похожий на всхлип, а потом тишина, только монотонный писк аппарата, который через несколько секунд превратился в протяжный, пронзительный звук, сигнализирующий о том, что сердце остановилось.       В той самой тьме, которая окутала сознание, раздался смех. Тихий, ласковый:

      "Ты всегда был моим. Ты просто не знал этого".

***

      — Это надо же додуматься. — Зло отозвался врач, сидя за рабочим столом, разглядывая медицинскую карту недавно умершего пациента. — Ты бы вот додумался вены иголкой вскрыть? — обратился мужчина к ассистенту, что стоял неподалёку.

      — Я не знаю, доктор, — пробормотал ассистент, поправляя очки на переносице. — Может быть, это был несчастный случай? Он мог в бреду...

      — Тоже верно, — ответил мужчина, проходясь глазами по строчкам в карте. — Запущенный туберкулёз, даже если бы и жил, то протянул бы тут максимум месяц на таблетках. Сам знаешь, какое сейчас время, ни финансирования, ни структурного подразделения. — Врач устало выдохнул, поправив маску. — Пиши: смерть на фоне декомпенсированной сердечной недостаточности, в связи с острой формой туберкулёза.       — Но это же... — замялся помощник, но тут же получил грубый ответ.

      — Сказал пиши, сердечная недостаточность, не нужны нам лишние разбирательства с органами.

      Ассистент вздрогнул от резкого тона, но послушно склонился над бумагами, выводя дрожащей рукой строки официального заключения. Чернила ложились на бланк неровно — пальцы не слушались, мелко подрагивая. Он чувствовал, как в палате, где остывало тело подростка, всё ещё витало что-то неуловимое, давящее на затылок, заставляющее кожу покрываться мурашками. Врач, напротив, казался совершенно спокойным, лишь усталость проступала в складках вокруг глаз, когда он снова кинул взгляд на дверь, ведущую в морг.       — Иди, закрой его, — бросил мужчина через плечо, уже отворачиваясь к шкафу с документами. — И проследи, чтобы мать забрала вещи. Нечего им тут валяться.

      Ассистент кивнул, сглотнув ком в горле, направился к выходу. Коридор больницы пуст, только тусклый свет ламп выхватывал из полумрака грязный кафель и облупившуюся краску на стенах. Где-то вдалеке гудел вентилятор, и этот монотонный звук смешивался с эхом собственных шагов, создавая ощущение, что за ним кто-то идёт. Он ускорился, но шаги позади тоже участились. Резко обернулся, никого. Пустой коридор, лишь собственное отражение в стекле двери, ведущей в палату, где лежал умерший. Отражение смотрело странно, улыбаясь.

      Парень замер, вглядываясь в стекло. Видел себя: бледное лицо, очки, белый халат, растрёпанные волосы, но улыбка не его, собственные губы сжаты в тонкую линию, рот искривлён от напряжения, а отражение в стекле растягивалось в неестественной, широкой гримасе, обнажая зубы. Моргнул, видение исчезло, только усталый, испуганный мужчина смотрел на него из стекла, сжимая в руках папку с бумагами.

      — Придумал же, — выдохнул себе под нос, пытаясь прогнать навязчивое ощущение. — Просто переутомление. Смены по двенадцать часов, всё это неспроста. Но ноги сами понесли вперёд, к палате, где тело Модестро Маркоса лежало на койке, накрытое простынёй. Толкнул дверь, и та открылась с протяжным, скрипучим звуком, который разнёсся по помещению, заставляя воздух сгуститься. Внутри холодно, слишком холодно для больничной палаты. Окно закрыто, но по коже пробежал сквозняк, и ассистент инстинктивно поёжился, поднимая воротник халата.

      Тело лежало неподвижно. Парень казался почти живым, если бы не бледность, покрывающая лицо, тёмные круги под глазами, можно было подумать, что он просто спит. Губы слегка приоткрыты, а на левой руке, которую ассистент заметил ещё при осмотре, зияла свежая рана.       Подошёл ближе, осторожно, почти на цыпочках, потянулся к простыне, чтобы накрыть лицо покойного, но в этот момент ему показалось, что веки парня дрогнули. Ассистент застыл, сердце пропустило удар, смотрел на лицо Модесто, вглядываясь в каждую черту, ожидая, что оно сейчас откроет глаза, что мёртвый подросток заговорит или, что ещё хуже, улыбнётся.

      Но это оказалось бредом, только собственное дыхание, слишком громкое в этом маленьком пространстве, и стук крови в висках. Он судорожно выдохнул, накрыл лицо простыней, да не оглядываясь, почти выбежал из палаты. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, а в коридоре снова повисла тишина, только где-то далеко гудел вентилятор, звуки шагов гулко отдавались от кафельного пола. Молодой вернулся в кабинет врача.       Доктор сидел за столом, уже без маски, с кружкой остывшего кофе в руках. Поднял глаза на вошедшего и нахмурился, вид помощника не внушал доверия: лицо бледное, лоб покрыт испариной, очки съехали набок. — Ты чего такой? — спросил мужчина, ставя кружку на стол. — Выглядишь так, будто привидение встретил.

      — Доктор... — начал ассистент, запинаясь, чувствуя, как слова застревают в горле. Подошёл к столу, положил руки на деревянную поверхность, пытаясь унять дрожь. — Вы уверены, что мы поступаем правильно? Это ведь документация, если кто-нибудь проверит, вскрытие покажет...

      — Не покажет, — перебил врач, тон стал твёрже, почти стальным. — Ты слышал, что сказал? Я работаю здесь двадцать лет, уж знаю, как заполнять бумаги так, чтобы ни у кого не возникло вопросов.

      — Но ведь это нечестно! Парень умер мучительной смертью. Даже не получил нормального лечения, потому что у нас нет лекарств, нет денег, а вы хотите просто... — помощник замотал головой, поправляя очки дрожащей рукой.       — Что? — врач резко поднялся, стул с грохотом отодвинулся назад. — Что я хочу? Я хочу, чтобы мы закрыли это дело, не создавая проблем ни себе, ни его семье. Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? Думаешь, мне легко сидеть здесь и подписывать бумаги, зная, что мы могли бы спасти их, если бы у нас было оборудование, лекарства, нормальное финансирование? — Обошёл стол, остановился напротив ассистента, глядя на него сверху вниз. В усталых глазах горела усталость, смешанная с гневом. — Этот парень был обречён с того момента, как переступил порог этой больницы. Ты видел его лёгкие, а я видел. Они были чёрными, как смола, ему оставалось жить недолго, он сам выбрал, как уйти. Мы не можем ничего изменить. Можем только сделать так, чтобы эта смерть не превратилась в бюрократический кошмар, который уничтожит нас. Ты понял?       Молодой молчал, лишь смотрел на врача и чувствовал, как внутри разрастается ледяная пустота, понимая, что доктор прав. Система сломана, что они просто винтики в огромном механизме, который давно перестал работать, но что-то внутри сопротивлялось, какой-то тихий голос совести, который звучал из глубины души, шептал, что это неправильно.       — Но мы должны были хотя бы попытаться, — произнёс парень — Мы должны были сделать больше. Мы не имеем права просто списывать его как ещё одну статистику!

      Врач вздохнул, устало потирая переносицу, опускаясь обратно на стул. На мгновение лицо смягчилось, и ассистент увидел в нём не просто уставшего бюрократа, а человека, который когда-то тоже верил, что может помогать. — Послушай, — сказал доктор, — знаю, что тебе больно. Мне тоже. Каждый раз, когда я подписываю такие бумаги, часть меня умирает. Но если мы не будем этого делать, если мы поднимем шум, нас уволят. А на наше место придут другие, такие же, как мы, и будут делать то же самое. Нельзя это изменить, можно только смягчать удар. — Мужчина замолчал, в тишине кабинета стало слышно, как за окном капает вода, где-то протекала труба, капли падали на железный подоконник, создавая мерный, навязчивый ритм.

      Ассистент посмотрел на стол, где лежала папка с документами, краем глаза заметил, что на обложке, там, где было написано имя пациента, чернила слегка расплылись, словно по ним прошлась влажная рука.