Fallout - Рай под пеплом

      Лейтмотив: Florence + The Machine - Shake It Out       

1.

             — На что ты намекаешь?       — Намекаю? — переспросил он, и в его голосе появилась та ледяная нотка, которую Люси уже научилась бояться. — Я утверждаю. Утверждаю, что твой Макс — идиот.       — Что?!       — Не ори. Я сказал то, что сказал. Он идиот, если считает, что можно любить и при этом держать дистанцию. Или трус. Одно из двух. И не любит он тебя, это даже кретину понятно.       — Ты ничего не понимаешь! — Люси почувствовала, как внутри закипает злость. — У него Кодекс! Обязательства перед Братством! Он не может просто…       — Он может, — перебил Гуль. — Но не хочет. Потому что для него Братство важнее. Важнее тебя. Важнее ваших «отношений», в которых вы даже не трахаетесь.       — Ты ничего о нем не знаешь! — вспыхнула Люси.       — Знаю Братство. Знаю их породу. — Гуль ткнул ножом в сторону углей. — Для таких, как он, есть только миссия, долг и сталь. А ты… ты для него просто тихая гавань. Перекур между заданиями. Удобная иллюзия нормальной жизни, которую не надо оплачивать своим сердцем. Как только штаб щёлкнет кнутом, он развернется и уйдет. И даже не оглянется. Потому что его настоящая любовь — это его порядок, его пушка и его благородная идея, ради которой можно растоптать кого угодно.       — Он не такой! — голос Люси дрогнул от ярости и обиды. — Ты просто бессердечный хам! Циник, который сам ничего не чувствует и другим не верит! Ты вообще способен понять что-то кроме выживания и ненависти?       Гуль резко встал, и его тень, огромная и уродливая, накрыла Люси.       — Я хотя бы понимаю, что выживание — это единственная честная вещь в этом мире. А твой рыцарь в сияющей броне — трус. Играет в чувства, но боится их до конца. Дорожит своим Кодексом больше, чем тобой. Скажи спасибо, что он тебя хоть не пристрелил ради "высших целей".       Люси резко поднялась:       — Значит он трус, а ты герой в сверкающей броне, да? Герой, который только и умеет, что язвить и прятаться за своей ненавистью! Оки-доки!       Она достала ту самую гильзу, которую Макс подарил ей, и швырнула в ноги Гулю.       — На! Подавись! Получай свою нашивку!       Гильза звякнула о камень и отскочила в пыль. Люси развернулась, взяла спальный мешок и зашагала куда-то в сторону.       — Эй, ты куда?? Жить надоело?? — крикнул Гуль.       — Не трогай меня! — услышал он в ответ.       — Ну и пиздуй, овца заблудшая! Больно нужна ты мне!       Люси отошла к одинокому валуну метрах в двадцати от тропы. Села на землю, обхватила колени руками и уставилась в горизонт.       Гуль смотрел на гильзу. Потом на Люси. Потом снова на гильзу.       — Охуенно, — буркнул он себе под нос. — Просто охуенно.       Полночь застал их в том же состоянии. Гуль подготовил лежанку на своём месте. Люси сидела у своего валуна на своем же мешке, даже не пытаясь подойти. Псина металась между ними, не понимая, почему её двуногие снова в ссоре.       — Иди сюда, — позвал Гуль собаку. — Пусть дуется.       Псина, поджав хвост, подошла и ткнулась носом ему в ладонь.       — Предательница, — беззлобно бросил Гуль, глядя на Люси.       Та не ответила.       Он сидел у костра, гладил собаку и смотрел на огонь. Вокруг — ни души, только ветер и потрескивание сучьев.       Час спустя костер догорал. Люси так и сидела у валуна, не шевелясь. Гуль смотрел на огонь, гладил собаку и говорил. Говорил впервые за двести лет.       — Бессердечный, значит, — начал он. — Хам. Циник.       Псина подняла уши.       — Сердце… У меня его давно нет. Вырезали. Или оно само сгнило. А знаешь, почему я такой? Потому что меня предавали все, кому я доверял. Жена. Друзья. Компаньоны. Все, до кого я дотрагивался, либо умирали, либо втыкали нож в спину.       Он усмехнулся, глядя на угли.       — Жена... Барб. Забрала дочку и ушла в бункер. Даже не обернулась. Я стоял у двери и смотрел, как она уводит Джейни. А потом рвануло.       На минуту он остановился, словно терпя какую-то боль.       — Двести лет я её ищу. Дочку. Джейни. Двести лет, понимаешь? И до сих пор не знаю, жива она или нет.       Он посмотрел на свои руки — розово-оранжевые, потрескавшиеся, чужие.       — И после этого меня называют монстром. А я просто... просто хотел, чтобы хоть кто-то остался. Хоть кто-то, кого я не потеряю. А эта… видит какого-то романтического изгоя. Думает, во мне что-то человеческое осталось. Смешно. Просто ре…       Он резко оборвал себя, почти фыркнул, помолчал немного и кинул:       — Чего уж там. Ревность — чувство для людей. У меня не ревность. У меня… опыт. И желание не смотреть, как еще один дурачок летит на огонь и обжигается. И все.       Гуль тяжело вздохнул и откинулся на спину, глядя на звезды.       — Она не спит, я знаю. Пусть слушает. Может, хоть это в ее смазливой головушке засядет. Ты не в счёт, — буркнул Гуль, но погладил Псину. — Ты собака. Ты не предашь. Просто сдохнешь когда-нибудь, как все.       Он замолчал. Потом, помолчав, добавил почти неслышно:       — Или как она... когда-нибудь...       Он покосился в сторону валуна, за которым сидела Люси. Она не шевелилась. Может, спала. Может, делала вид.       — Да и хуй с тобой, — буркнул Гуль и подбросил ветку в огонь.       Собака тихо тявкнула в знак согласия. И больше той ночью у костра не звучало ни слова.              

2.

             Люси проснулась первой.       Это было странное чувство — проснуться на свежем. Только ветер, потрескивание догорающих углей и тяжёлое, размеренное дыхание Гуля. Он спал сидя, прислонившись спиной к валуну возле костра, положив руку на винтовку и надвинув шляпу на глаза. Даже во сне — наготове.       Псина подняла голову, увидела, что Люси открыла глаза, и лениво вильнула хвостом.       — Тихо, — шепнула Люси, поднимаясь. — Пусть спит.       Она отошла за камни — справить нужду. А когда возвращалась, заметила.       В расщелине скалы, метрах в тридцати от их лагеря, что-то белело.       Люси подошла ближе, стараясь ступать бесшумно. Сердце забилось быстрее — вдруг там припасы? Или что-то опасное?       Это было гнездо. Огромное, сложенное из веток, костей и какого-то мусора. А в центре — яйца. Три штуки. Крупные, с хорошую дыню, с крапчатой зеленовато-серой скорлупой.       Люси замерла.       Яйца. Настоящие яйца. Не синтетические, из лаборатории Убежища, а настоящие, живые, из которых вылупляются... ну, она не знала, кто тут вылупляется, но это были яйца!       — Ух ты! — выдохнула она и сама удивилась своему тону.       Оглянулась. Гуль спал. Псина наблюдала за ней с любопытством.       — Только попробуй залаять, — шепнула Люси собаке.       Псина зевнула.       Люси осторожно протянула руку к самому крайнему яйцу. Скорлупа оказалась твёрдой, почти каменной на ощупь, и тёплой. Нагретой утренним солнцем.       Она взяла одно. Потом второе. Третье.       — Тяжёлые, — прошептала она, прикидывая вес. — Килограмма по три, не меньше.       Люси набрала их в рубашку и, стараясь не бежать, чтобы не уронить, двинулась обратно к лагерю.       Никто её не остановил. Никаких звуков, никакого движения.       

3.

             Первые лучи солнца едва пробивались сквозь туман, когда Гуль проснулся от знакомого острого чувства опасности. Но опасности не было — был запах. Неожиданный, почти забытый: топленое масло, жареное яйцо и сыр. Он приоткрыл один глаз.       У потухшего, но заново разожженного костра сидела Люси. Перед ней на треноге дымилась маленькая кастрюлька, где шипел и пузырился золотистый омлет с мелкими кусочками накрошенного сыра. Ее поза была скованной, а взгляд устремлен в огонь, будто она репетировала речь.       Гуль негромко кряхтя поднялся. Люси вздрогнула и обернулась. Ее лицо было бледным, под глазами легли тени — явно не спала.       — Ты... — начал Гуль, садясь.       — Доброе утро, — перебила Люси, не оборачиваясь. — Я нашла гнездо. Там были яйца. Не знаю, чьи, но пахнут нормально. Омлет будет через минуту.       Гуль молчал.       Люси обернулась. В её глазах — усталость, но не злость.       — Я... насчёт вчерашнего... — Она запнулась. — Прости. Я не должна была кидаться в тебя значком. И вообще... наговаривать.       Гуль продолжал молчать.       — Ты не бессердечный. — Она снова отвернулась к котелку. — Ты просто... устал. Я понимаю. Ну, не совсем понимаю, но... пытаюсь.       — Ты извиняешься? — наконец выдавил Гуль. — Передо мной?       — А что такого? — Люси пожала плечами. — Я была груба. Ты имел право на своё мнение. Даже если оно мне не нравится. Ты спас мне жизнь, а я...       Гуль стоял и молча смотрел на нее. Его изуродованное лицо ничего не выражало, но во взгляде светящихся глаз мелькнуло нечто вроде искреннего изумления. Он ждал чего угодно — холодного молчания, новых упреков, — но не этого. Не акта мирного предложения, приготовленного своими руками.       — Ладно, — наконец прохрипел он, подходя к костру и опускаясь на корточки напротив. — Принимаю. Да и… я тоже… наверное вспылил… громче чем обычно…       Люси улыбнулась и протянула ему согнутый мизинец. Гуль понял ее намерения и поморщился:       — Ты, блядь, прикалываешься? Что еще за детский сад?       — Мы пришли к общему консенсусу. И вполне можем помириться. Или ты не хочешь?       Гуль лишь вздохнул, стянул зубами перчатку с руки и протянул свой морщинистый мизинец навстречу. Пальцепожатие было трехкратным и теплым. Убрав медленно руку, Гуль произнес наконец:       — Ты... реально странная.       — Знаю. — Она улыбнулась. — Садись есть.       Он сел. Она протянула ему миску с омлетом. Он взял, понюхал.       — Нормально, — признал он. — Для первой готовки в Пустоши.       Люси просияла:       — Правда?       — Ешь давай.       — Оки-доки!       Они ели молча. Люси впервые за долгое время чувствовала что-то похожее на покой. Омлет, оказывается, можно было есть и без синтетических добавок. Гуль рядом. Псина дремлет у ног.       А потом земля дрогнула.       Сначала Люси подумала, что ей показалось — от усталости, от пережитого. Но Псина вскочила, шерсть на загривке встала дыбом, и из горла собаки вырвался низкий, вибрирующий рык.       — Что это? — прошептала Люси.       Гуля что-то быстро осенило, из-за чего его смешалось в гримасу, наполненную чудовищным опасением.       — Гнездо. Ты же сказала — гнездо.       Он медленно повернул голову к гнезду, откуда она взяла яйца. Потом к ней.       — Это, — сказал он очень спокойно, — мамочка, которая хочет вернуть свои яйца.       Гуль поднялся:       — Не двигайся!       Люси замерла. Сердце колотилось где-то в горле.       Тишина. Только ветер и потрескивание костра. А потом из-за скалы, нависающей над их лагерем, показалась она.       Люси видела Когтей Смерти только на голографических картинках в учебном терминале Убежища. «Мутировавшая форма жизни, результат воздействия ВРЭ на местную фауну. Рекомендуется избегать». Картинка была плоской, серой, безжизненной.       Реальность оказалась совсем другой.       Тварь была огромной — выше Гуля раза в три, даже если бы он встал на цыпочки. Мускулы перекатывались под чешуйчатой шкурой, покрытой шрамами и наростами. Голова... господи, её голова. Пасть, полная жёлтых, сточенных клыков, из которой капала слюна, шипела при соприкосновении с землёй. Маленькие, злые, умные глаза горели жёлтым огнём. И когти. Три огромных лезвия на каждой руке, которыми эта тварь могла разрезать броню, как консервную банку.       Коготь Смерти смотрел прямо на них. И главное — он смотрел на гнездо. Пустое гнездо, из которого Люси утром так гордо выгребла яйца.       — Ой, — выдохнула Люси.       — Ой, — эхом отозвался Гуль. — Твою ж мать, убеженка.       Тварь заревела. Звук был такой, что Люси показалось, будто её внутренности сейчас вывернутся наизнанку. Ни один голо-урок не мог передать этот звук. Это была ярость, боль, голод — всё вместе, сжатое в один удар по ушам.       — ЧТО ТЫ СТОИШЬ?! — заорал Гуль, вскакивая и выхватывая мачете. — БЕЙ!       Люси не помнила, как выхватила пистолет. Руки действовали быстрее головы.       Коготь бросился на них.       Гуль рванул в сторону — тварь пролетела мимо, но задела его плечом, и Гуля отбросило к камням, как тряпичную куклу.       — Гуль! — закричала Люси.       — СТРЕЛЯЙ, ДУРА!       Она выстрелила. Пули вошли твари в бок, но та даже не замедлилась. Шкура была как броня.       Коготь развернулся и снова пошёл в атаку — теперь на Люси.       Время замедлилось.       Люси видела, как огромная лапа заносится для удара. Видела жёлтые глаза, в которых не было ничего, кроме голода. Видела, как Псина отчаянно вцепилась твари в ногу, пытаясь её затормозить.       И вдруг Гуль оказался между ними.       Он прыгнул. Прямо под удар, закрывая её собой.       Коготь врезал ему — Гуля отбросило, но он успел вонзить мачете твари в предплечье.       Тварь взвыла — уже от боли.       — ГУЛЬ! — Люси рванула к нему, но он заорал:       — НЕ СМЕЙ! ЦЕЛЬСЯ В ГЛАЗ!       Люси поняла. Пока Коготь был занят Гулем, пытаясь стряхнуть его с руки, она выбежала вперёд, подняла пистолет и выстрелила.       Первый выстрел — мимо. Второй — попал в щёку, разорвал чешую, но не убил.       Коготь повернулся к ней.       — Давай, — прошептала Люси, целясь. — Давай, смотри на меня.       Третий выстрел.       Пуля вошла прямо в жёлтый зрачок. Тварь замерла на секунду. Дёрнулась. И рухнула на землю с таким грохотом, что Люси показалось — сейчас разверзнется земля.       Тишину нарушало тяжёлое дыхание Люси и хрип Гуля, который пытался встать из-под туши.       — Слезь... с меня... мразь... дохлая... — прохрипел он.       Люси бросилась к нему, оттаскивая тяжёлую лапу.       — Ты жив? Ты жив?!       — Жив, — прохрипел Гуль, ощупывая спину. — Ребра, кажется, целы. Регенерация заработает.       Он посмотрел на неё. Люси была вся в пыли, руки тряслись, но глаза горели.       — Ты... — начал Гуль. — Ты... убила Когтя.       — Мы убили, — поправила Люси, и вдруг её прорвало. — МЫ УБИЛИ КОГТЯ СМЕРТИ! ТЫ ВИДЕЛ?! Я В НЕГО ВЫСТРЕЛИЛА! В ГЛАЗ! КАК ТЫ УЧИЛ!       Гуль смотрел на неё и не верил. Эта девчонка, которая ещё пару дней назад боялась пистолета, только что хладнокровно застрелила одного из опаснейших хищников Пустоши.       — Ну... — сказал он наконец. — Молодец.       Люси замерла.       — Что?       — Молодец, говорю. — Гуль отвернулся, делая вид, что осматривает раны. — Быстро учишься.       Через пару часов они сидели у костра, собирая припасы. От разделки Когтя смерти пришлось отказаться – его мясо оказалось слишком непригодным в пищу. «У Когтей железы с ядом под чешуёй. Если не вырезать их за час — всё мясо пропитывается. И сдохнешь ты не красиво, принцесса. Животом наружу» - ответил Гуль. Люси ждала: сейчас начнётся.       — Хоть ты и идиотка, — сказал Гуль, не глядя на неё и осматривая свой плащ, который на удивление остался цел после удара когтистой лапой. — Пиздить яйца у Когтя Смерти... это надо уметь.       — Я не знала!       — А спросить?       — У кого? У тебя? Ты спал!       Гуль вздохнул.       — Ладно. Забудь.       Люси замерла:       — В смысле — забудь? Ты не будешь меня отчитывать?       — А смысл? — Он пожал плечами и поморщился от боли в плече. — Ты уже всё поняла. И если бы я был на твоём месте — сделал бы то же самое. Яйца — это еда. А еда в Пустоши дороже страха.       Люси смотрела на него, и в её голове что-то переворачивалось.       — Гуль... можно спросить?       — Валяй.       — Почему ты так ненавидишь Братство?       Он замолчал надолго. Люси уже решила, что не ответит, когда он заговорил:       — Потому что я знаю, что это такое — быть для них «своим», пока ты полезен. А потом стать «нелюдем», потому что ты не вписываешься в их сраный чистенький кодекс.       — Ты... ты был с ними? — Люси смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не жалость. Понимание.       — Был. — Он криво усмехнулся. — Давно. Очень давно…