Fallout - Рай под пеплом

      Лейтмотив: The Ink Spots - I Don't Want to Set the World on Fire       

1.

             2277 год, Пустошь.              Рассвет только начал подсвечивать горизонт бледно-розовым, когда они пришли. Купер спал в своём временном убежище — полуразрушенном гараже на окраине мёртвого города, — но проснулся за секунду до того, как первый сапог коснулся земли в радиусе ста метров. Двести лет Пустоши приучили его тело просыпаться раньше, чем мозг осознавал опасность.       Он вскочил, прижимаясь спиной к ржавому остову грузовика, карабин уже смотрел в сторону входа. Пятеро. Нет, шестеро. Один в силовой броне Т-60 — тяжёлой, модернизированной, с лазерной винтовкой, которая могла прожечь его насквозь раньше, чем он успеет выстрелить. Остальные — в усиленной броне Братства, с короткостволами наготове.       — Спокойно, — раздался женский голос. — Мы не стреляем. Пока.       Лидер шагнула вперёд и медленно, почти демонстративно, сняла шлем. Под ним оказалось усталое женское лицо — резкие скулы, плотно сжатые губы, серые глаза, которые смотрели прямо, без страха и брезгливости.       — Уже наготове? — спросила она, и в голосе скользнуло что-то похожее на одобрение. — Похвально. Ты тот самый, кого называют Гулем?       Купер не опустил оружие, но позволил себе расслабить палец на спусковом крючке.       — Допустим. А вы кто? Неужели те фашисты в консервных банках, которые забирают себе всё, что плохо лежит, а потом стреляют во всех, кто не вписывается в их представления о чистоте?       Один из бойцов — молодой, с горящими глазами — дёрнулся было вскинуть винтовку, но женщина остановила его одним движением руки. Даже не оглянулась.       — Интересная оценка деятельности Братства Стали, — сказала она спокойно. — Но не буду спорить. Ты прав. Это мы и есть.       Она сделала шаг вперёд, оказавшись на свету. Купер разглядел её лучше: лет тридцать пять, короткие русые волосы вечно выбиваются из-под подшлемника, на левой скуле тонкий шрам — память о первой зачистке, которую она получила, прикрывая своих. Тёмные круги под глазами выдавали многолетнюю усталость, но в серых глазах, усталых и прямых, всё ещё теплился свет — тот самый, который заставляет людей идти за командиром даже в самое пекло.       — Я паладин Сара, — представилась она. — А это мой отряд. Мы глубоко наслышаны о тебе. О том, как ты работаешь. О том, что ты знаешь эти земли лучше, чем кто-либо из живущих.       — Лесть? С самого утра? — Купер криво усмехнулся. — Вы, ребята, явно пришли не для того, чтобы сделать мне комплимент.       — Не для того, — согласилась Сара. — Мы пришли с предложением. Немногие соглашаются иметь дело с гулями, но те, кто согласился дать нам информацию о тебе, говорили одно: ты умеешь держать слово, если цена правильная.       Она выдержала паузу, давая ему осознать сказанное.       — Ты нужен нам как проводник. Комплекс «Атлас». Довоенный центр криогенных исследований. Нам нужно попасть внутрь, забрать технологии и вернуться. Ты знаешь эти места, как никто другой, — теперь она не спрашивала, она утверждала. — Проведёшь нас туда и обратно. Получишь долю и свободный проход по территориям Братства на год.       — Свободный проход для гуля? — переспросил Купер с той особой, горькой иронией, которую понимал только он сам. — Звучит как «мы тебя не пристрелим сразу» на языке Братства.       Она не улыбнулась в ответ. Но и не отвернулась с отвращением. Не сделала того привычного жеста, которым «чистые» отгораживались от таких, как он. Она просто смотрела — спокойно, открыто, оценивающе. И было в этом взгляде что-то, что заставило тот старый, почти забытый механизм, который когда-то назывался доверием, попытаться провернуться со скрипом.       Купер осмотрел её ещё раз. Не как женщину — как бойца, как командира, как человека, который может либо прикрыть спину, либо воткнуть нож в неё при первой возможности. И почему-то, сам не зная почему, он решил, что она из первых.       — Комплекс «Атлас», — повторил он, пробуя слово на вкус. — Криокамеры.       — Криокамеры, — подтвердила Сара. — И технологии, которые там хранятся.       Он согласился.       Потому что в «Атласе» были криокамеры. А в криокамерах могли быть имена. Имена, которые он искал двести лет.       — Когда выступаем? — спросил он, убирая карабин за спину.       Сара чуть заметно кивнула — то ли ему, то ли самой себе.       — Сегодня. Как только соберёшься.       Купер окинул взглядом свой скудный скарб. Собираться было особо нечего.       — Я готов, — сказал он и шагнул к ним из тени.       Тот молодой боец, что дёргался раньше, снова напрягся, увидев вблизи его изувеченную кожу. Но Сара даже не обернулась. Она просто развернулась и пошла вперёд, показывая спиной: «Я тебе доверяю. Попробуй не оправдать».       — Командир, зачем нам гуль? Мы вполне справимся сами, — спросил молодой боец, когда отряд тронулся.       — Приказ. И ты забываешься, рыцарь Том. Я здесь принимаю решения, — ответила Сара, не оборачиваясь.       Купер пошёл следом. Он не оглядывался. Не проверял, держат ли они дистанцию. Просто шёл, чувствуя спиной их присутствие.       И внутри, где-то глубоко, ворочалось странное, почти забытое чувство. Он не сразу понял, что это.       Надежда. Глупая, ничем не обоснованная надежда.              

2.

             Четыре дня пути превратились в неожиданную проверку — для обеих сторон. Купер ожидал, что «чистые» будут сторониться его, шарахаться при каждом шаге, перешёптываться за спиной. Вместо этого случилось то, во что он сам не мог поверить: к нему привыкли.       Первым пробил лёд рыцарь Том — худой долговязый парень лет двадцати с небольшим, с вечно взлохмаченными русыми волосами и неловкой манерой двигаться, будто он до сих пор не привык к весу собственной брони. Глаза у него были большие, светло-карие, с той редкой смесью любопытства и наивности, которая обычно не выживает в Пустоши дольше первого года. Он везде таскался за Купером хвостом, задавая вопросы, от которых у любого ветерана Братства свело бы скулы:       — А это правда, что гули не спят?       — А ты помнишь войну? Ту, самую?       — А сколько рейдеров ты убил за свою жизнь?       Купер огрызался, посылал его подальше, советовал заняться делом. Том на минуту исчезал, а потом возвращался с новым вопросом. На второй день Купер сдался и начал отвечать. Коротко, грубо, но отвечать. Потому что в этом мальчишке, несмотря на его навязчивость, не было ни капли той брезгливости, к которой Купер привык за двести лет. Том смотрел на него не как на монстра, не как на ошибку природы, не как на «расходный материал». Он смотрел на него с искренним, почти детским интересом, за которым не чувствовалось ни подвоха, ни скрытой угрозы.       — А больно было? — спросил Том как-то вечером, глядя на обожжённую радиацией кожу Купера, на её странный оранжево-розово-серый оттенок в свете костра. — Когда превращался?       Купер долго молчал. Смотрел на огонь, и в его глазах плясали те же тени, что и в детстве Тома, только тени эти были старше на два столетия и видели куда больше смерти.       — Больнее было потом, — ответил он наконец. Голос был ровным, почти безразличным, но от этого слова звучали ещё страшнее. — Когда понял, что люди, которых ты знал, теперь смотрят на тебя как на мясо.       Том смутился. Его лицо, ещё не успевшее обрасти той коркой цинизма, что защищает выживших, пошло красными пятнами. Он пробормотал что-то невнятное, извиняясь, и уткнулся в свою миску.       Сара, сидевшая у костра напротив, подняла глаза. Встретилась с Купером взглядом и задержалась на секунду дольше, чем позволяли приличия. В её серых, усталых глазах не было жалости — той липкой, унизительной жалости, которую Купер научился ненавидеть больше всего. Там было что-то другое. То, чему он не сразу нашёл название. Почти уважение.       На третью ночь Сара подсела к нему сама. Не как командир к подчинённому — как равная. Протянула флягу, молча, не спрашивая.       — Не пью, — сказал Купер. — Бесполезно. Алкоголь не действует на гулей. Просто жидкость, которая пахнет горечью и не приносит облегчения.       — А что помогает? — спросила она просто.       Купер посмотрел на неё. В темноте, при свете умирающих углей, её лицо казалось почти мягким. Исчезла та жёсткость, которую она носила как броню днём. Осталась только женщина, уставшая настолько, что ей уже не было сил притворяться.       — Не знаю, — ответил Купер честно. — Ещё не нашёл.       Они сидели молча. Где-то далеко, за руинами, завыл одичавший гуль — протяжно, тоскливо, будто оплакивая себя. Сара даже не вздрогнула. Не повела плечом. Просто сидела и смотрела на огонь.       — У меня брат был, — сказала она вдруг. Без предисловий, без подготовки, будто эти слова давно ждали своего часа и вот просто вырвались наружу. — Тоже в Братстве. Погиб в зачистке. Если бы с ним случилось то же, что с тобой… я бы хотела, чтобы он остался собой. Как ты.       Купер не ответил. Не нашёл слов. Да и были ли они, эти слова?       Но внутри, где-то глубоко под слоями боли, цинизма и многолетнего одиночества, что-то дрогнуло. Тот самый старый, почти забытый механизм, который когда-то назывался доверием, попытался провернуться. Со скрипом, с хрустом, через силу. Но попытался.              

3.

             Комплекс «Атлас» встретил их тишиной. Мёртвой, тягучей, какой не бывает в живых местах. Купер знал эту тишину — она пахла засадой.       — Рассредоточиться, — скомандовала Сара едва слышно, и отряд скользнул в тени полуразрушенных стен.       Они не прошли и двадцати метров, как тишина взорвалась.       Первая турель ожила с противным механическим визгом, выплёвывая очередь, которая взрыла бетон в полуметре от головы Тома. Парень шарахнулся, споткнулся, и, если бы Купер не рванул его за лямку брони, мальчишка встретил бы свой конец прямо там, в пыли, под градом пуль, которые не разбирают, молодой ты или старый, чистый или гуль.       — Глаза разуй! — рявкнул Купер, втаскивая Тома за ржавый остов машины. — Или ты пришёл сюда подохнуть?       Том только моргнул, судорожно сглатывая, и кивнул. В его глазах плескался тот самый липкий ужас, который Купер видел тысячу раз. Ужас, который либо убивает, либо закаляет.       А потом началось.       Рейдеры высыпали из коридоров, как тараканы из щелей — грязные, злые, с перекошенными от ярости и химии лицами. Стреляли они косо, зато много. Пули выбивали крошку из стен, визжали рикошетом, оставляли на броне вмятины. Кто-то из бойцов Сары вскрикнул — коротко, сдавленно, — и Купер увидел, как один из рыцарей оседает на пол, зажимая простреленное плечо.       — Пятеро слева! Трое справа! — крикнул кто-то.       — Вижу! — Сара работала чётко, без паники. Её винтовка говорила короткими, злыми очередями, и каждый выстрел ложился в цель.       Купер стрелял. Не как человек — как зверь, у которого отобрали последнее. Карабин танцевал в руках, выплёвывая смерть, и каждый выстрел находил цель. Он не считал, сколько их было. Пять? Десять? Это не имело значения. Имело значение только то, что Том за его спиной ещё дышит, что Сара ещё стреляет, что они ещё живы.       Когда рейдеры кончились, включились турели. Старые, довоенные, но от этого не менее смертоносные. Они прятались в стенных нишах, в потолочных перекрытиях, за маскировочными панелями, и выплёвывали смерть без устали, без эмоций, без права на ошибку.       — Ложись! — заорал Купер, и отряд рухнул на пол за секунду до того, как над их головами пронеслась ещё одна очередь.       А потом балка, которая держала часть перекрытия, не выдержала.       Купер услышал этот звук — скрежет умирающего металла — за миг до того, как всё рухнуло. Сара оказалась ближе всех. Она даже не успела закричать — просто исчезла в облаке пыли и бетонной крошки.       — САРА!       Купер рванул туда, не думая, не анализируя, не взвешивая риски. Тело работало быстрее головы, подчиняясь старым рефлексам, которые он считал давно мёртвыми.       Он нашёл её под грудой обломков. Живая. Кашляла, материлась сквозь зубы, пыталась выползти, но плита придавила ногу.       — Не дёргайся, — бросил Купер, ухватившись за край плиты.       Она весила, наверное, полтонны. Может, больше. Купер рванул так, что жилы на шее вздулись, а глаза, казалось, лопнули бы от напряжения, если бы могли. Край плиты приподнялся на сантиметр. На два.       — Давай! — прохрипел он.       Сара выдернула ногу и откатилась в сторону. Плита рухнула обратно с грохотом, от которого заложило уши.       Купер рухнул рядом, хватая воздух ртом. В боку что-то противно хрустнуло, и он понял, что, кажется, сломал ребро. Или два. Или все сразу. Регенерация заработает, но сейчас было просто больно.       — Ты… — Сара смотрела на него, сидя в пыли, тяжело дыша, с безумными глазами. — Ты вытащил меня.       — Работа такая, — выдохнул он, пытаясь встать.       — Какая, нахрен, работа?!       Она поднялась, хромая, опираясь на винтовку, и вдруг шагнула к нему. Вплотную. Так близко, что Купер увидел каждую морщинку у её глаз, каждую пылинку на лице, каждую капельку пота, смешанного с кровью.       — Ты спас нас, — сказала она тихо. — Не раз. Тома прикрыл. Меня вытащил. Без тебя мы бы тут все полегли.       — Я сказал…       — Я слышала, что ты сказал. — Она не дала ему договорить. — Но это не работа. Это… ты человек, Купер.       Он отвёл взгляд. Эти слова жгли сильнее любой радиации, сильнее всех ран, которые он получил за эти двести лет.       Она смотрела на него ещё секунду, а потом развернулась к отряду:       — Том, он жив?       — Жив, командир! — донёсся дрожащий голос из-за обломков.       — Раненые?       — Двое. Но живы.       Сара перевела дыхание. Посмотрела на Купера. Теперь в её взгляде было что-то новое. То, чему он не решался дать имя.       — Когда вернёмся, — сказала она твёрдо, — я скажу Старейшинам. Ты заслуживаешь не просто доли. Ты заслуживаешь уважения.       Он хотел ответить привычной колкостью. Сказать, что уважение от Братства — это оксюморон, что они не способны уважать никого, кроме себя, что всё это кончится пшиком, как кончалось всегда.       Но он промолчал.       Потому что впервые за долгие-долгие годы ему захотелось в это поверить.       — Идём, — только и сказал он, поднимая винтовку. — Там ещё этаж.       Сара кивнула и пошла за ним.       В этот момент — всего на миг — Купер поймал себя на мысли, что за двести лет скитаний, предательств и одиночества он впервые чувствует что-то, похожее на… команду.       И это было почти приятно.              

4.

             Они нашли зал криокамер на третьем уровне. Сара отдала приказ рассредоточиться, проверить коридоры, а Купер… Купер просто исчез. Она заметила это не сразу — бой был слишком жарким, чтобы следить за каждым, — а когда оглянулась, его уже не было.       — Где Гуль? — спросила она у Тома.       Тот пожал плечами, утирая пот со лба.       — Туда пошёл. — Он махнул рукой в сторону западного крыла.       Сара кивнула и двинулась следом.       Она нашла его в зале криокамер.       Огромное помещение, залитое тусклым аварийным светом. Ряды капсул уходили в темноту, как надгробья на кладбище, которое никто не посещает. Многие были разбиты — мародёры, время, рейдеры, которым нужен был металлолом. Некоторые стояли целые, со стёклами, затянутыми изморозью, за которой угадывались смутные силуэты.       Купер стоял в центре, медленно поворачиваясь, вглядываясь в таблички на каждой капсуле. Его рука скользила по замёрзшему металлу, стирая пыль, и с каждым прочитанным именем его спина становилась всё жёстче, всё прямее, всё мертвее.       Сара подошла ближе. Остановилась в нескольких шагах, не решаясь нарушить тишину.       Он дошёл до последней капсулы. Вгляделся. Замер.       — Гуль? — тихо позвала она.       Он не ответил. Просто стоял, положив руку на холодное стекло, за которым никого не было.       Пусто. Как и все остальные.       — Ты нашёл, что искал? — спросила она, хотя уже знала ответ.       Купер усмехнулся. Страшно, сухо, без капли веселья. Этот звук в пустом зале прозвучал как выстрел.       — Двести лет, — сказал он хрипло. — Двести лет я ищу лаборатории, бункеры, криоцентры. Всё, где могли сохраниться довоенные записи. Всё, где могли выжить люди.       Он отнял руку от капсулы и посмотрел на свои пальцы — серые, потрескавшиеся, покрытые вековой пылью.       — Моя дочь, — сказал он. — И жена. Я искал их двести лет.       Сара молчала. Она не знала, что говорить. Да и были ли здесь слова?       — Я думал… — Он не договорил. Снова усмехнулся. — Дурак.       — Ты не дурак, — тихо сказала Сара. — Ты отец.       Купер повернулся к ней. В его глазах, в этом единственном живом глазу, который ещё сохранил способность выражать эмоции, было что-то, отчего у Сары сжалось сердце.       — Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Я ведь почти перестал надеяться. Годы, десятилетия — просто шёл, искал, убивал, выживал. А потом появилась ты со своим отрядом. И я… я позволил себе поверить. Что в этот раз получится.       — Мне жаль, — сказала Сара       — Не надо. — Он покачал головой. — Привык.       Он отвернулся и пошёл к выходу. Сара смотрела ему вслед. Хотела что-то сказать, но слова застревали в горле.       У самой двери Купер остановился. Не оборачиваясь:       — Твои ребята молодцы. Хорошо дрались сегодня. Ты отличный командир, Сара.       И вышел.       Сара ещё долго стояла в этом зале, среди рядов пустых капсул, и думала о том, сколько таких, как Купер, бродит по Пустоши. Сломанных людей, которые когда-то были отцами, матерями, детьми. Которых война и радиация превратила в монстров, но не смогла убить в них то единственное, что делает человека человеком.       Память.       Любовь.       Надежду.       Даже когда надеяться уже не на что.       Она вышла следом, догнала отряд. Купер уже был там, помогал Тому грузить ящики, отпускал привычные колкости, даже улыбнулся чему-то — криво, по-своему.       Никто бы не догадался, что несколько минут назад он стоял в пустом зале и хоронил надежду, которую носил в себе двести лет.       Никто, кроме Сары.              

5.

             Они вышли из комплекса на рассвете.       Солнце только начало подниматься над горизонтом, окрашивая руины в болезненно-розовый цвет — тот самый, от которого у выживших сосёт под ложечкой, потому что красивых рассветов в Пустоши не бывает. Бывает только передышка между смертями.       Отряд выползал наружу, как нашкодившие псы из подвала — усталые, перепачканные, но живые. Броня в пыли и крови, лица в копоти, руки дрожат от перенапряжения. Но живы. Все, кто дошёл до комплекса, вышли из него на своих двоих. Для Пустоши это чудо покруче любого довоенного чуда.       Купер нёс ящик с технологиями. Тяжёлый, зараза, но это была его доля, его оплата за четыре дня ада, за сломанные рёбра, за кровь, которая уже начала сворачиваться на коже. Он поставил ящик на землю, разминая затёкшую спину, и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время… не один.       Том, этот долговязый щенок, улыбался во весь рот, размахивая руками и расписывая, как он будет дома рассказывать про гуля, который дерётся лучше любого паладина.       — …а он как прыгнет! Прямо на турель, с мачете! Вы видели? Я такое только в довоенных комиксах читал, честное слово! — Том хохотал, абсолютно счастливый, и даже грязь на лице не могла скрыть его сияющих глаз.       Сара шла впереди, но то и дело оборачивалась. Смотрела на Купера. И в её взгляде было что-то новое — не просто уважение командира к полезному наёмнику, а что-то другое. Тёплое. Почти человеческое.       Купер отводил глаза, но внутри, в том самом месте, которое он считал давно мёртвым, что-то шевелилось.       Четыре дня. Четыре дня они были командой. Настоящей.       — Эй, Гуль! — крикнул Том. — А научишь меня так же мачете и карабином работать?       — Научу, — неожиданно для себя ответил Купер. — Если выживешь и не будешь докучать вопросами.       Том засмеялся и показал большой палец.       А потом мир рухнул.       Из-за развалин, из утреннего тумана, который ещё не успел рассеяться, вышли они.       Десяток. Нет, больше. Полтора десятка бойцов в тяжёлой броне, с оружием на изготовку. Они двигались как единый механизм — слаженно, без лишних звуков, без единого слова. Только лязг сервоприводов и хруст щебня под сапогами.       Впереди шагал Старейшина Моррис. Он был сух, как пустошный кактус — высохший, жилистый, с кожей, обветренной до состояния пергамента. Лет шестьдесят, может, больше, но держался так, будто годы для него — пустой звук. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, и в них никогда не было ничего, кроме долга. Ни злости, ни жалости, ни сомнений. Только холодный, расчётливый механизм, который просчитывал варианты, взвешивал риски и выносил приговоры, не моргнув глазом.       На его броне, идеально вычищенной, не было ни пылинки. Шлем висел на поясе — он хотел, чтобы его видели. Чтобы его запомнили.       — Отлично сработано, паладин Сара, — произнёс Моррис. Голос у него был такой же, как глаза — пустой, безэмоциональный, ровный, как лазерный прицел. — Задание выполнено.       Сара шагнула вперёд, всё ещё улыбаясь. Она не видела. Не понимала. Ещё не поняла.       — Да. Гуль нам помог. Без него мы бы…       — Гуль? — перебил Моррис. Даже бровью не повёл. — Где?       Она обернулась.       Купер стоял в десяти метрах. Ящик уже лежал на земле. Рука сама собой легла на рукоять мачете. Другая — на карабин за спиной. Он всё понял. За секунду до того, как Моррис открыл рот, он уже знал.       — Приказ Верховного Старейшины, — ровно произнёс Моррис. — Все нелюди, сотрудничающие с Братством, подлежат ликвидации после выполнения задания. Чистота рядов.       Сара побелела. Так, что даже сквозь грязь и копоть стало видно, как кровь отхлынула от лица.       — Нет. — Голос дрогнул. — Он… он спас нас. Не раз. Он человек!       — Он — гуль. — Моррис даже не повысил тона. — Это не человек. Это ошибка, которую надо исправить.       Он кивнул. Коротко, почти незаметно. Бойцы вскинули оружие.       Том шагнул вперёд. Этот долговязый мальчишка, который ещё пару дней назад сомневался в полезности Гуля, ещё час назад смеялся и просил научить его драться, вдруг встал между Купером и стволами.       — Я не буду.       Моррис перевёл на него взгляд. Холодный. Пустой. Страшный.       — Ты будешь делать то, что приказано, или разделишь его участь.       Том замер. Его лицо дёрнулось. Он посмотрел на Купера — и в этом взгляде было всё: боль, стыд, бессилие, и где-то глубоко — отчаянная, безнадёжная мольба о прощении.       Купер смотрел на Сару.       — Ты знала?       Она молчала. И это молчание было громче любого выстрела.       Знала. С самого начала. Все эти четыре дня, все эти взгляды у костра, все эти разговоры про брата, про то, что он человек — это было… что? Частью плана? Приманкой? Или она правда верила, что будет по-другому?       — А я повёлся, — сказал Купер тихо. Голос был ровным, но от этой ровности веяло могильным холодом. — Как последний дурак.       Мачете вылетело из ножен.       Он не помнил, как вырвался. Память выкидывала куски, оставляя только обрывки, вспышки, крики.       Кровь. Чья-то рука, отрубленная у запястья. Очередь, вспоровшая воздух в миллиметре от виска. Том, который вдруг закричал что-то нечленораздельное и бросился не на него, а на своих — бросился с голыми руками, без оружия, как безумный.       Он упал сразу. Очередь прошила его насквозь, и долговязый мальчишка, который всего час назад смеялся и показывал большой палец, рухнул в пыль и затих.       Дымовые шашки. Сара сунула ему одну в руку, когда он пробегал мимо? Или он сам сорвал её с пояса убитого? Неважно.       — БЕГИ! — заорала Сара.       Он обернулся на секунду и увидел: она стреляет не в него. В Морриса. Пуля попала старейшине в плечо, сбила его с ног, разорвала идеально чистую броню.       — БЕГИ! БЕГИ!       Он побежал.       Прыгнул в старый коллектор метро, заваленный обломками. Сзади гремели выстрелы. Крики. Мат. И один женский голос.       А потом тишина.       Он не знал, сколько просидел в том коллекторе. Может, час. Может, сутки. Время потеряло смысл. Он просто сидел в темноте, прижимая руку к ране в боку, и смотрел на тьму перед собой.       Потом выполз.       Наружу. В пустоту. В утренний свет, который казался теперь издевательством.       Он рухнул на колени посреди руин. Весь в крови — своей и чужой. Рубашка прилипла к телу, рана пульсировала болью, но боль была где-то далеко, не здесь.       Он смотрел на свои руки. Потрескавшиеся. В чужой крови.       Перед глазами стояли лица.       Том, который опустил глаза, а потом закричал и бросился в никуда.       Сара, которая выбрала его ценой всего.       Моррис, который назвал его «ошибкой».       Он поднял голову к небу. В небе не было звёзд — только радиоактивная дымка, серая, безнадёжная, бесконечная.       — Хватит, — сказал он вслух.       Голос был хриплым, чужим. Таким, каким говорят только мёртвые.       Он встал.       — Больше никогда. Никому. Никогда.       И пошёл. Не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что.              

6.

             Настоящее время.              Гуль замолчал.       Угли перед ним давно погасли, но он всё смотрел на них, словно видел там, в темноте пепла, те самые лица. Тома, который пытался. Сару, которая выстрелила.       Люси сидела напротив. Она не перебивала. Просто смотрела на него — впервые не с любопытством исследователя, не с вызовом, а с чем-то, чему она сама не могла подобрать названия.       — Для них мы — расходный материал, — сказал Гуль, и его голос стал жёстким, почти чужим. — Или угроза чистоте генома. И если твой Максимус — настоящий паладин, то его долг рано или поздно прикажет ему выбрать сторону. И это будет не твоя сторона, девочка.       Люси молчала.       Она смотрела не на него, а на свои руки, сложенные на коленях. В них всё ещё жила память о первом выстреле, о том, как пуля вошла в плоть рейдера, как тело упало на пыльный пол.       И в её уверенности, в её романтических воспоминаниях о Максимусе — о его улыбке, о его обещаниях, о его кодексе чести — появилась трещина.       Небольшая. Но глубокая.       А если Гуль прав? Что если за благородной внешностью, за нежными словами и красивыми жестами скрывается что-то тёмное? Готовность предать того, кто верит? Выбрать долг перед системой вместо человека?       Она не стала спорить. Не стала защищать Макса, как делала раньше. Она просто подняла глаза и посмотрела на восток, туда, где за горизонтом, за километрами радиоактивной пустоши, лежало её Убежище. И её паладин.       И в её взгляде теперь жили не только тоска по дому. Там появились первые, робкие сомнения. Пока ещё маленькие, как трещина во льду.       Псина, лежавшая у ног Люси, подняла голову и ткнулась носом в её ладонь. Люси машинально погладила собаку, не отрывая взгляда от горизонта.       Гуль покосился на неё. Хотел сказать что-то язвительное, привычное — «вот видишь, убеженка, я же говорил». Но увидел её лицо и промолчал. Вместо этого он просто сидел рядом.