Fallout - Рай под пеплом

      Лейтмотив: Nirvana - The Man Who Sold the World       

1.

             Гермодверь Убежища 66 возвышалась перед Гулем, как надгробная плита-шестерня. Старая довоенная модель, ещё с гидравликой, — такие ставили в стратегических бункерах. Индикаторы на панели тускло пульсировали зелёным: система работала, внутри кто-то был.       Купер подбежал вплотную. Люси висела на руках мёртвым грузом, её кровь уже напитала его плащ, сделала его тяжёлым и липким. Псина, вывалив язык, рухнула у двери, пытаясь отдышаться — она бежала за ним всю дорогу, но Гуль нёсся как одержимый, быстрее, чем бегал от смерти все эти двести лет.       Он ткнул кнопку вызова кнопкой, вдавил её до хруста.       — ОТКРЫВАЙТЕ! — голос сорвался в хрип. — У меня раненый! Человек! Ей нужна помощь!       Тишина. Секунда. Две. Три. Потом щелчок — ожил динамик.       — Кто такой? Откуда код? — голос охраны, молодой, настороженный.       — НЕТ У МЕНЯ КОДА, БЛЯДЬ! — Гуль вдавил лицо в решётку динамика, будто мог прорваться сквозь неё. — ОНА ИСТЕКАЕТ КРОВЬЮ! ОТКРЫВАЙ!       — Без кода не можем, — в голосе охраны прорезалась виноватая твёрдость. — Правила Убежища.       Купер зарычал. Не человеческим рыком — звериным, древним, тем, что просыпался в самые чёрные моменты. Он ударил кулаком в дверь — раз, другой, третий. Гул пошёл по всему отсеку, загудела обшивка, где-то внутри, должно быть, посыпались мелкие детали.       — ПРАВИЛА?! ПРАВИЛА, БЛЯДЬ??!!! — он бил и бил, не чувствуя боли. — У НЕЁ В ПИП-БОЕ ДАННЫЕ УБЕЖИЩА 33! ОНА ДОЧЬ СМОТРИТЕЛЯ! ЕСЛИ ОНА СДОХНЕТ У ВАС НА ПОРОГЕ, ВАШЕ УБЕЖИЩЕ ПРИДЁТСЯ ОБЪЯСНЯТЬСЯ С АНКЛАВОМ, БРАТСТВОМ И ВСЕМИ, КОМУ НЕ ЛЕНЬ И НЕ ПОХУЙ!       Псина подвывала, тыкалась носом в безвольную ногу Люси, лизала ей лодыжку, будто могла разбудить.       Динамик молчал долго. А потом:       — Я... я доложу... Смотрителю Вере.       — ДОЛОЖИ, БЛЯДЬ! — Гуль прижался лбом к холодному металлу. — БЫСТРО!       Дверь открылась не через минуту — через вечность. За ней стояла женщина. Высокая, худая, с резкими, будто вырезанными из камня чертами. Кожа — с лёгким сероватым отливом, глаза чуть светились в полумраке коридора. Тоже гуль. Но не дикая, не сломленная, не та, что воет на луну и грызет кости. А собранная, спокойная, властная.       На ней был белый халат поверх старого, но чистого комбинезона. На груди – мини-бейдж с надписью «Смотритель». Седые волосы острижены до ушей. В руке — старая деревянная указка, которой она постукивала по бедру, разглядывая пришельца. Вера окинула взглядом Гуля, потом Люси у него на руках, потом Псину, которая смотрела на неё с такой надеждой, что у любого другого сердце разорвалось бы.       — Заноси, — сказала она коротко. — Быстро.       Купер влетел внутрь, чуть не споткнувшись о порог. Охрана — двое молодых парней с винтовками — подались было вперёд, но Вера махнула рукой: отставить.       — Операционную, — бросила она подбежавшей медсестре. — Живот, пулевое. Стимуляторы, регенераторы, всё что есть. Живо.       Люси перехватили, уложили на каталку, умчали вглубь коридора. Гуль рванул было следом, но Вера выставила руку, преграждая путь.       — Ты подождёшь здесь.       — Я должен быть там. — Гуль возразил.       — Ты будешь здесь, — отрезала Вера. В её голосе появилась сталь. — Если хочешь, чтобы она выжила.       Купер замер и кивнул.       Вера мельком глянула на пип-бой Люси, который медсестра не сняла. На экране всё ещё горел идентификатор: «33»       — Убежище 33, — тихо сказала она, будто пробуя слова на вкус. Перевела взгляд на Гуля. — Откуда она?       — Долгая история.       Вера кивнула. Лицо осталось непроницаемым.       — У нас есть время. Я свяжусь с её руководством. А ты пока посиди. И не вздумай буянить. — Она усмехнулась уголком губ. — У меня свои методы успокаивать буйных.       Она ушла. Гуль остался один в пустом коридоре. Только Псина была рядом. Он сполз по стене на корточки, прислонился спиной к холодному металлу. Псина ткнулась носом ему в колено, потом улеглась рядом, положив голову ему на ногу. Тяжело вздохнула.       Купер погладил её по голове дрожащей рукой.       — Выкарабкается, — сказал он тихо, будто уговаривая сам себя. — Должна. Она же... она же сильная. — Пауза. — Идиот я. Старый, конченый идиот. Надо было сразу валить, а не давать ей лезть в перестрелку.       Псина вздохнула, лизнула его ладонь.       — Да знаю я, знаю... — Гуль закрыл глаза. — Поздно теперь.              

2.

             Время потеряло смысл. Купер не считал минут. Он просто сидел, смотрел в одну точку и ждал. Псина не отходила, положив голову ему на колени и тихо поскуливая во сне. Иногда мимо проходили разные люди в комбинезонах убежища. Косились, но ничего не говорили. Вера появлялась пару раз — мелькала в конце коридора и исчезала. Гуль не окликал. Боялся услышать плохие новости.       Потом дверь операционной открылась. Вышел врач — усталый мужик лет пятидесяти, в заляпанном халате, с глазами, провалившимися в тёмные круги. Он стянул маску и увидел Купера, который уже стоял перед ним, вцепившись в его плечи.       — Ну?!       — Жить будет. Пуля прошла по касательной, чуть не задела кишечник, но мы всё заштопали. Лекарства сделают своё дело. День-два — и очухается.       Гуль выдохнул. Так, будто из него разом выпустили весь воздух, который он копил двести лет. Плечи опустились, голова чуть склонилась. Псина, почуявшая перемену, тихо тявкнула и завиляла обрубком хвоста.       — Можно... — Купер сглотнул. Голос звучал хрипло, чуждо для него самого. — Можно к ней?       Врач кивнул:       — Пять минут. Не больше. Ей нужен покой.       Лазарет Убежища 66 был устроен просто: белые стены, тусклый свет, ряды коек. Люси лежала на одной из них — бледная, перевязанная, под капельницей. Лицо спокойное, будто спала.       Гуль вошёл. Остановился в дверях. Потом медленно, почти крадучись, подошёл и сел на табурет рядом.       Было тихо. Только писк приборов и тихое дыхание. Он смотрел на неё долго. Очень долго.       — Ты... — голос сорвался. Он откашлялся. — Ты как вообще?       Горькая усмешка тронула губы.       — Тупой вопрос. Лежишь, вся в бинтах, а я тут разговариваю.       Он продолжил тихо, почти беззвучно:       — И все-таки… Ты... дура. Самая большая дура во всей Пустоши. Зачем ты меня закрыла? Я же... я старый, гнилой, уродливый. А ты... ты свет. А я тебя в это дерьмо втянул.       Он замолчал и сглотнул.       — Только не смей умирать. Слышишь? Не вздумай! Я... я не переживу ещё одну. Я уже... уже не помню, как это — терять. А с тобой... с тобой я снова это чувствую. И это хуже любой радиации.       Словно забыв на время слова, он разглядывал её лицо. Такое спокойное во сне. Почти как тогда, у костра, когда она прижималась к нему, пытаясь согреться. Только тогда она была живая, тёплая, смеялась. А сейчас...       — Это я виноват, — сказал он тихо. — Надо было не давать тебе врать. Надо было сразу валить. А я... я размечтался, что мы прошли. Что теперь всё будет...       Он сглотнул. В горле стоял ком.       — Все из-за меня.       Он замолчал. В голове не было ни одной мысли — только глухая, ноющая боль в груди, там, где двести лет назад было сердце. Оглянулся. Никого. Врач ушёл, медсестра не заходила.       Гуль наклонился ближе. Просто чтобы рассмотреть. Ресницы. Скулы. Губы. Волосы. Какая она красивая. Дурацкая, наивная, упрямая — но красивая. Возможно, самая красивая, что он видел за двести лет.       Рука сама потянулась. Просто коснуться. Проверить, не горячая ли? Или просто... просто коснуться.              

3.

             И в этот момент.       Дверь распахнулась с грохотом. Максимус влетел в лазарет, как ураган. В одной руке — лазерный пистолет, второй он отшвырнул какую-то тумбочку, не глядя.       — ГДЕ ОНА?!       И застыл. Потому что увидел, как Гуль сидел рядом с койкой Люси. Наклонившись. Рука почти касалась её лица. Максимус побелел, потом резко побагровел.       — ТЫ! — голос сорвался в визг. — ЧТО ТЫ С НЕЙ ДЕЛАЕШЬ?!       Гуль медленно, очень медленно выпрямился. На лице — привычная маска сарказма. Но глаза — глаза были пустыми.       — А, пополнение. Я смотрю, тут сегодня день открытых дверей.       Максимус подлетел к койке, оттолкнул Гуля плечом, вгляделся в лицо Люси, потом снова в Гуля.       — Она ранена! Ты её ранил?!       Гуль встал. Руки демонстративно подняты. Но в глазах — холод, от которого у Максимуса на секунду перехватило дыхание.       — Я её принёс, дурачина. На руках. Полтора километра. Из-под огня. А ты где был? На собрании «Как стать героем, ничего не делая»?       Максимус сглотнул. Попытался взять себя в руки.       — Не твое дело! Кто ты вообще такой?       Гуль уже шёл к выходу.       — Прохожий. Путник. Тот, кто тащил её на себе, когда её «рыцарь» где-то прохлаждался. Уже ухожу.       Максимус шагнул, преграждая дорогу.       — Не так быстро. Я выполнял приказ!       — Ах, приказ. Это многое объясняет. Приказ — и ты готов продать кого угодно, да? Друзей, совесть, девушку, которая в тебя верила. Лишь бы нашивку побольше.       — Заткнись! Ты ничего не знаешь! Если ты ее тронешь, ты… — и Максимус уже приготовил пистолет к стрельбе.       Гуль остановился. Медленно, очень медленно повернулся. В его глазах была та самая холодная ярость, от которой у рейдеров подкашивались ноги. От которой даже самые отбитые головорезы начинали пятиться. Та, что копилась двести лет. Одним движением он выбил пистолет, схватил Макса за горло и припер к стене. Макс захрипел, пытаясь вырваться, но хватка Гуля — на удивление стальная.       — Слушай сюда, вор в консервной банке, — голос звучал тихо, почти ласково. — Я двести лет выживаю в аду. Я убивал таких, как ты, пачками, пока ты ещё в себя ссать ходил. И если я скажу, что не трогал её — значит, не трогал.       — Отпусти... ублюдок...       — А если ты ещё раз посмеешь мне угрожать... — Гуль оказался вплотную. — Я сниму с тебя этот сраный комбез вместе с кожей. Понял?       Максимус сглотнул.       — Она не твоя, — выдавил он сквозь зубы.       Гуль усмехнулся. Криво, страшно.       — Она вообще ничья. И если ты этого не понял — ты ещё глупее, чем я думал.       В коридоре раздались шаги.       — Что здесь происходит? — голос Хэнка разрезал напряжение, как нож.       Хэнк стоял в проходе. Безупречный комбинезон Смотрителя, лицо — каменная маска, за которой ничего нельзя прочесть. Он оглядел сцену: Гуль, прижавший Максимуса к стене. Воздух между ними звенел от напряжения.       Гуль отступил мгновенно. Поставил Макса на пол. Руки в стороны, лицо — само спокойствие.       — Ничего. Просто... разговаривали.       Максимус перевёл взгляд с Гуля на Хэнка. В глазах мелькнуло что-то холодное, расчётливое.       — Я пойду в ангар. Проверю снаряжение.       Он прошёл мимо Хэнка, но на прощание бросил на Гуля взгляд. Такой, что Гуль сразу понял: этот не забудет. Этот будет ждать. И однажды этот взгляд станет пулей.       Дверь закрылась. Они остались вдвоём. Хэнк и Гуль секунду смотрели друг на друга. Хэнк вглядывался в обезображенное лицо, и что-то внутри него ёкало. Где-то он видел эти глаза? Эту манеру стоять? Этот поворот головы? Мысль ускользала, как сон, который пытаешься вспомнить утром.       Гуль тоже смотрел. Вроде бы незнакомый человек. Но... что-то было. Какая-то тень. Что-то, от чего внутри заскребло знакомое, давно похороненное чувство. Но память, выжженная радиацией и годами, молчала. А стресс ей будто зажимал рот.       Хэнк заговорил первым:       — Вы привезли мою дочь.       Гуль кивнул:       — Привёз.       — Спасибо. Я ценю то, что вы сделали. Убежище 33 не останется в долгу. Любые припасы, медикаменты, даже крышки, что скажете.       Гуль криво усмехнулся:       — Мне не нужны ваши припасы.       — А что же вам нужно?       Гуль посмотрел прямо в упор.       — Информация. У вас есть доступ к довоенным архивам. Мне нужны координаты бункеров с криокамерами. Конкретно — камеры с Барб Говард и Джейни Говард.       Хэнк замер. Внутри — ледяной удар. Лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнула тень. Говард. Эти имена... он помнил. Он не мог не помнить. Барб — та самая, что работала с ним. Джейни — её дочь. И муж...       — Откуда вы знаете эти имена? — голос Хэнка звучал ровно, но внутри всё сжалось.       — Не твоё дело. Знаешь или нет?       Хэнк задумался. Слишком многое стояло на кону. Если этот гуль найдёт то, что ищет... Но с другой стороны — пусть ищет. Пусть суётся. Может, даже сдохнет там. А если нет — тогда можно будет решить вопрос иначе.       — Есть один бункер, — сказал Хэнк. — Старая лаборатория Vault-Tec, сектор 7. Я помню, что там были камеры с этими именами. — Он продиктовал координаты. — Но я не гарантирую, что они до сих пор работают.       Гуль запомнил. Кивнул.       — Сойдёт.       Он развернулся, чтобы уйти. У самых дверей остановился. Не оборачиваясь, бросил:       — Знаете, что самое смешное в Vault-Tec?       Хэнк напрягся:       — Что?       — Они думали, что контролируют всё. А в итоге даже свои архивы не уберегли. Иронично, блядь.       Дверь закрылась. Хэнк остался один. В голове — холодная, ясная мысль: «Этот гуль знает слишком много. И эти имена... если он их найдёт...»       Он достал рацию.       — Соедините меня с этим садистом-работорговцем, — голос тихий, но в нём звенела сталь. — Скажите, что у меня есть информация, которая его заинтересует.              Купер вышел из Убежища. Псина, ждавшая у входа, вскочила, радостно тявкнула, но, уловив его настроение, притихла и пошла рядом.       Они отошли метров на сто. Гуль остановился. Посмотрел на свои руки — на них всё ещё была её кровь. Засохшая, тёмная.       — Двести лет, — сказал он тихо. — Двести лет я шёл к тебе, Джейни. Прости, что не сразу. Прости, что так долго.       Он обернулся. Сквозь бронированную дверь Убежища ничего не было видно. Но он знал: там, внутри, за этими стенами, лежит она. Люси. Убеженка. Принцесса. Дорогуша       — Мне жаль, — сказал он ещё тише. — Но я вернусь. Если смогу. Если... если ты захочешь меня ждать.       Псина ткнулась носом в его ногу, скулила тихонько, будто понимала. Гуль погладил её по голове.       — Идём, дворняга. У нас ещё есть дела.       Они ушли в Пустошь. Ветер заметал следы. Где-то далеко, на востоке, ждал бункер. А может — смерть. Но Гуль шёл. Потому что идти было некуда, кроме как вперёд.       Конец первой части