Fallout - Рай под пеплом

      Лейтмотив: Evanescence - My Immortal       

1.

             Мягкий свет неярких ламп с потолка, ласково щекочущий веки Слабый писк приборов рядом, нарушивший тишину. Согревающие, теплые простыни. Под этими маркерами, убеждающими что все в порядке, Люси медленно открыла глаза.       Первое, что она видит – белые, чистые стены лазарета Убежища. Слева рядом с ней на стуле сидел Максимус который облегчённо улыбался и держал ее за руку. Рядом с ним стоял Хэнк с отеческой заботой на лице и аккуратно касался ее плеча.       — Люси! Ты очнулась! Слава Братству... — выдохнул Максимус и нервно целуя руку.       — Доченька… Мы думали, что потеряли тебя… — сказал Хэнк, но в его голосе звучали какие-то подозрительные нотки.       Люси заморгала моргает, пытаясь сфокусироваться и начала осматриваться еще сильнее. Она уже убедилась, что рядом папа и молодой человек, если их еще можно так назвать. За эти дни путешествия все кардинально поменялось и переосмыслилось. Однако, она не заметила того, кого она желала видеть сильнее всего и который помог ей все понять.        — Где... где Купер?       Улыбка Макса потускнела и пропала. Они с Хэнком переглянулись и в их взгляде было сложно что-то прочесть. После чего Маклин мягко произнес:       — Ты… о своем проводнике? Он ушёл, Люси. Получил награду и ушёл.       Люси почувствовала, что здесь что-то не так. После всего того, что она узнала об отце, ей сложно была поверить в его искренность. Она попробовала подняться, но боль в животе остановила:       — Ушёл? Неправда… Не может быть... он бы не...       Максимус, видя беспокойство, положил ей руку на голову:       — Тише, тише. Успокойся. Тебе нельзя волноваться. Главное, что мы тебя нашли. Что ты жива. Мы заберём тебя домой. Всё будет хорошо.       Люси посмотрела на него, потом на папу. Вроде бы знакомые слова, знакомые лица, знакомые касания. Но уже не было тех ощущений тепла, уюта и комфорта, которые были раньше. Внутри было пусто, словно скорлупа ореха.       Люси лишь тихо произнесла:        — Домой...       Но уже без прежней радости.       Через пару часов Люси еще не до конца восстановившись, в одной больничной рубашке, медленно шла опираясь на Макса к выходу Убежища, где снаружи ее ждал винтокрыл Братства. Рядом с ними шла смотритель Вера, решившая убедиться, что все в порядке.       Едва они дошли до гермоворот, Вера остановила Люси, взяв ее за руку.       — Девушка. Можно тебя на минуту?       Макс уже было напрягся, но смотритель оцепила его таким взглядом, что он не стал спорить и отошел подальше.       — Тот гуль, что тебя принёс... он не отходил от твоей койки ни на шаг. — сказала Вера, настолько тихо, что окружающие не услышали. — Пока ты была без сознания, он сидел здесь. Часами. Смотрел на тебя так, будто ты — всё, что у него есть. Я думала, он с ума сойдёт, когда тебя унесли в операционную.       Люси замерла.       — Но мне сказали...       — Я не знаю, что тебе сказали. м покачала головой Вера. — Но я знаю, что видела. Этот гуль нёс тебя на руках несколько километров. И если бы не он... — замолчала она, но вскоре добавила. — Береги его. Если он тебе дорог.       Вера развернулась и пошла в сторону убежища. Люси посмотрела ей вслед и как закрывается дверь. В голове – каша. И непонимание, почему ей не хотят сказать правду.       Люси лишь вздохнула и медленно зашагала к гермоворотам, где Макс уже шел ей на помощь.              

2.

             Вот оно, Убежище 33, которое по праву должно быть родным. Те же места, где проходили детство, школа, первые свидания, первые учебные достижения и первое звание «Образцовый житель». Тот же свет ламп. Те же чистые двери без единой царапины. Тот же запах очищенного, освежающего воздуха, дающего знать, что ужасы Поверхности позади и вот оно, единственное безопасное место.       Убежище 33. Жилой сектор. Люси идёт по знакомым коридорам. Всё на своих местах. Те же лампы, те же двери, тот же запах очищенного воздуха.       Только…. Все это казалось чужим. Чужим и неестественным. Словно… Мираж оазиса в пустыне. Вот только пустыня уже не казалась такой жуткой и пугающей, и безнадежной.       Все это сейчас испытывала Люси. Вымытая, расчесанная, одетая в новый, идеальный комбинезон убежища, она ходила по коридору в свою комнату в сопровождении Хэнка, бодро говорящего:       — Ну вот, доченька. Наконец-то ты дома. Отдохнёшь недельку-другую, и снова за работу. Дети по тебе очень соскучились.       — Да, папа. — сухо ответила Люси. Хэнк, словно заметив это, остановился:       — Люси. Я знаю, тебе пришлось через многое пройти. Но теперь ты в безопасности. Этот мутант... он тебя использовал. Обманывал. Внушал ложные идеи. Забудь всё, что он говорил. В его словах не грамма правды.       Люси взглянула на отца, понимая, что он сам говорит ей неправду. Особенно после того, что она сама нашла в терминалах и своими глазами видела тот роковой кратер, на месте которого когда-то был город с, казалось бы, такими же людьми.       — Он говорил, что ты связан с Анклавом. Что вы ставили эксперименты над людьми. Что ты… — слова застряли в горле от боли. — Что ты причастен… к исчезновению мамы…       Хэнк замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то тёмное — но тут же исчезло, сменяясь усталой улыбкой.       — Дочка. Это Пустошь. Там все врут. Особенно гули и особенно охотники за головами. Жители Поверхности ненавидят нас, людей с убежищ. Они бы легко порвали нас на части за то, что мы не такие, как они. А этому киллеру нужен был проводник, и ты попалась под руку. Тем более он оберегал тебя, только ради награды, которую он поучил и тут же смылся. — он ненадолго замолчал и положил ей руку на плечо. — Я твой отец. Я никогда тебя не обманывал. Помни это. А сейчас, давай пройдем к тебе в комнату, и ты забудешь о всех этих дурных мыслях.       Понимая, что большего от отца не добьешься, Люси молча кивнула и последовала за ним.              

3.

             Прошло три дня.       Люси сидела на краю кровати в своей комнате. Всё было на своих местах — та же мебель из переработанного пластика, тот же ровный свет ламп, тот же запах стерильного воздуха. Система жизнеобеспечения гудела за стеной — ровно, успокаивающе, как колыбельная.       Она ненавидела этот звук.       Взгляд её был пустым, устремлённым куда-то сквозь стену. Руки сцеплены в замок на коленях — так сильно, что костяшки побелели. Она сидела неподвижно уже, наверное, час. Может, больше.       Волосы были собраны в хвост. Аккуратный, ровный, «образцовый». Как учили всю жизнь.       Дверь открылась с тихим шипением. Норм вошёл, ступая осторожно, будто боялся спугнуть. Он сел рядом. На кровать. Близко, но не касаясь. Минуту молчал, глядя на её профиль. После чего решился:       — Ты как?       Люси не сразу ответила. Голос, когда она заговорила, был чужим — глухим, плоским:       — Не знаю.       Норм сжал руки на коленях. Он явно что-то принёс с собой — не физическое, а то, что жгло его изнутри.       — Люси... Я хотел тебе сказать. Все никак не мог найти момент. Но лучше сейчас, чем скрывать. Я, кажется, нашёл кое-что. Про папу.       Она медленно повернула голову, как в замедленной съёмке. Посмотрела на него — и он увидел, что в её глазах нет удивления. Только усталость. Тяжёлая, взрослая усталость, которой не должно быть у девятнадцатилетней девушки.       — Я знаю. – тихо сказала она.       Норм замер:       — Знаешь?       Она кивнула:       — Не всё. Но достаточно.       — И ты молчала?       — А что бы я сказала? — В её голосе прорезалась та самая горькая ирония, которую она, кажется, привезла с собой с Поверхности. — «Папа, я тут узнала, что ты, возможно, причастен к концу света»?       Норм сжал зубы так, что желваки заходили на скулах.       — Он не просто причастен. Он... — Норм сглотнул, подбирая слова. — Там всё, Люси. Убежища — это эксперименты. Люди — подопытные. Мама... мама не просто погибла. Она сбежала от него. И он...       Он не договорил. Слова застряли в горле. Люси тихо ответила:       — Я знаю про маму.       Норм посмотрел на неё. В его глазах плескалась буря — боль, облегчение, злость, надежда. Он не один с этим грузом. Люси протянула руку и взяла его ладонь в свои. Сжала. Её пальцы были холодными.       — Мы справимся. Я не знаю как, но... мы справимся.       Они сидели так какое-то время. Держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что. Двое детей человека, который разрушил мир и который так ловко маскировался под миротворца.       В дверь тихо постучали. Люси вздрогнула всем телом. Реакция, которую она не могла контролировать, — тело всё ещё ждало опасности, всё ещё не верило, что стены могут защищать, а не скрывать врага. Она заставила себя расслабиться. С усилием. Как будто разжимала судорогу.       В комнату вошла Стеф. Остановилась на пороге, глядя на них. В её глазах была буря, которую она пыталась скрыть за маской спокойствия. У неё получалось плохо.       — Люси. Ты как? – спросила она.       Люси слабо улыбнулась. Улыбка вышла кривой, почти жалкой, но это была улыбка:       — Спрашиваешь уже второй раз за час.       Стеф подошла, села рядом с подругой и положила руку на плечо — коротко, но крепко. Люси снова дёрнулась — и снова заставила себя не отстраняться.       — Что бы ни случилось... ты не одна. – шепотом поддержала Стеф. Люси кивнула. Норм взглянул на Стеф — и в его взгляде было что-то большее, чем благодарность. Что-то, чему он сам ещё не мог подобрать названия.       Стеф поймала этот взгляд. На секунду её маска дала трещину — и в этой трещине мелькнуло то же самое, непрошенное, невозможное. Она моргнула. Маска вернулась на место. Стеф быстро поднялась с кровати:       — Мне пора. Дел много. И отчет надо доделать.       Она вышла, прежде чем кто-то успел сказать хоть слово.              Стеф почти бежала — оттуда, от них, от себя. Из-за угла вынырнул Чет. Они столкнулись бы, если бы Стеф не затормозила в последний момент.       — Стеф! Как там Люси? – спросил Чет с нарочитой заботой. - Я слышал, она вернулась. Ей помощь нужна?       Стеф остановилась и посмотрела на него так холодно, что в коридоре будто стало на пару градусов прохладнее. Чет, словно не ощутив ничего, продолжил:       — Я мог бы зайти. Поговорить. Мы же... когда-то были близки.       — Были. – резко ответила Стеф. - Пока я не поняла, что ты ухаживал за мной только чтобы быть ближе к ней.       Чет дёрнулся. Его лицо на секунду перекосило — но он быстро взял себя в руки.       — Ты ошибаешься. Я правда...       — Чет. Я сказала — нет.       Она шагнула, чтобы обойти его. Но едва она сделала пару шагов, как услышала в спину голос с плохо скрытой злобой:       — Думаешь, ты лучше меня? Думаешь, Норм на тебя смотрит просто так? Ты для него — способ насолить отцу. И только.       Стеф замерла. Очень медленно, она повернулась. В её глазах не было злости. Только усталость — такая же, как у Люси час назад. Голос прозвучал так, что стало сразу неуютно:       — А ты думаешь, я не знаю, что такое быть использованной? Я это с тобой уже проходила. И больше не наступаю на те же грабли.       Она развернулась и ушла. Чет остался в коридоре. Он долго сжимал и разжимал кулаки, потом, не найдя, на кого выплеснуть злость, ушёл в другую сторону.              Стеф зашла в свою комнату и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной — и только здесь, в тишине, позволила себе закрыть глаза и глубоко дышать для спокойствия.       «Ты грубо с ним. Слишком грубо. Он мразь, но грубость — не метод. Ты должна быть умнее. Ты должна быть... кем?»       Перед глазами встал взгляд Норма. Тот самый — когда он смотрел на неё, сидя рядом с Люси.       «Он смотрит на тебя так, будто ты — свет. А ты даже обнять его при сестре не можешь. Потому что боишься. Боишься, что это снова — ловушка. Что ты снова — пешка».       Она открыла глаза. Села за рабочий стол. Рука сама потянулась к вороту комбинезона — туда, где под тканью висел маленький кулон. Канадский кленовый лист. Потускневший, стёртый. Единственное, что осталось от той жизни. От той, кем она была до того, как её разморозили в этом мире.       «Ты хотела отомстить Хэнку. Ты хотела разрушить его планы. А вместо этого... привязалась к его детям. Особенно к младшему. И теперь не знаешь, что хуже — ненавидеть его или любить их».       Она сжала кулон в кулаке. Металл впился в ладонь — холодный, твёрдый, настоящий. Единственная правда в этом мире лжи.       Стеф посмотрела на своё отражение в тёмном экране терминала. Ей в глаза смотрело усталое лицо с глазами, в которых война.       Она разжала пальцы. Кулон упал обратно под комбинезон.       — Прости меня, Норм. Просто... дай мне время.              Норм ушёл, решив дать сестре побыть одной. Она сидела всё там же, на краю кровати. Тело затекло, но она не замечала. Она вообще перестала замечать своё тело — оно было просто оболочкой, внутри которой что-то болело.       Она подняла руку и посмотрела на пальцы. Те самые, которые он невольно касался, когда учил держать винтовку. В которые он вложил платок, когда она плакала. Которых он касался, когда...       Она резко убрала руку. Сжала в кулак.       Не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.       Но тело не слушалось. Оно помнило. Каждое прикосновение. Каждый взгляд. Каждое «спокойной ночи, принцесса Люси», сказанное в темноте.       Она встала и подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. На аккуратный хвост. На «образцовую жительницу», которая смотрела на неё чужими глазами.       — Ты где? — спросила она тихо. — Где ты, Люси?       Отражение молчало.       Она стянула резинку. Волосы рассыпались по плечам — длинные, спутанные, чужие.       Она попыталась заплести косу. Пальцы путались. Пряди выскальзывали, не слушались. Получалось криво, некрасиво, жалко. Она снова попробовала. И снова. И снова. С каждым разом всё хуже. Потому что она пыталась вспомнить не схему плетения — она пыталась вспомнить его. Его пальцы в её волосах. Его дыхание над ухом. Его молчание, которое было теплее любых слов.       Она смотрела на своё отражение. На это уродливое плетение. На торчащие прядки. На неровные ряды. И вдруг — впервые за несколько дней — уголки её губ дрогнули. Чуть-чуть. Почти незаметно.       — Оки-доки, — шепнула она. — Научусь.       Она не знала, научится ли. Не знала, вернётся ли он. Не знала, будет ли у них будущее.       Но она знала, что будет пытаться. Каждый день. Снова и снова.       Потому что, если она перестанет пытаться — значит, его действительно нет.       А пока она пытается — он есть. Здесь. В её пальцах. В её волосах. В этой дурацкой, кривой, некрасивой косе.       Она провела рукой по неровному плетению. Поправила выбившуюся прядь. И впервые за три дня — глубоко вздохнула.              

4.

             Через пару дней Люси приступила к своей прежней работе учительницы. Хотя Хэнк и просил ее отдохнуть подольше, она лишь спокойно объяснила, что готова к прежней жизни. Дети встретили ее радостно, она обняла каждого. Люси искренне рада была видеть каждого, хоть и понимала, что теперь ей придется им говорить всю ту ложь, которую она несла до того рокового похищения. И от этого на сердце щемило.       Однажды она вела урок по теме «Этика выживания в изолированных сообществах». Дети слушали ее вполуха, но один мальчишка, коренастый и в очках, неожиданно поднял руку:       — Мисс Маклин, а правда, что на поверхности люди убивают друг друга за воду?       Люси посмотрела на него и была внутри удивлена. Вуди. Внук одного из ветеранов Убежища. Всегда отвечал на отлично и был весьма одаренным мальчиком. Но этот вопрос выбил ее из колеи. Потому что никто из его сверстников не решился бы на такое и явно, он задавал его не просто так. Но как учительница, она обязана ответить на любой вопрос ученика. Но как? Сказать правду? Или не до конца? Чтоб было меньше других вопросов от других людей, более высокопоставленных?       Люси вздохнула:       — Правда, Вуди.       — И что они не делятся, даже если у них много?       — Не всегда. — ответила Люси, глядя на плакат, на котором изображено нынешнее устройство мира по версии Vault-Tec. — Некоторые делятся. Некоторые... рискуют жизнью, чтобы помочь другим.       — А зачем?       — Потому что это единственное, что отличает нас от животных. Умение выбирать добро, даже когда вокруг зло.       Класс замолчал, а задний ряд начал перешептываться. Игра с огнем дала свои последствия. Главное, чтоб из маленькой искры не вырос большой пожар. Раньше времени. Осознав это, Люси плавно перешла к теме урока.              

5.

             Вечером Люси, сидя на кровати и смотря в зеркало возле умывальника напротив, снова пробовала собрать косу. Она отчаянно пыталась проявить в памяти те плавные движения его пальцев, сумевшие превратить ее хвостик в чудо света, которое она прежде не носила. Лишь вспомнила, что надо как-то разделить волосы на три части и переплести их как канат. В итоге у нее получилась какая-то веревка с торчащими прядями, словно ее уже использовали много раз или ее делал какой-то подмастерье. Но Люси уже меньше расстраивалась, чем в прошлый раз. Раз она дала себе слово, что научится – значит, так и будет.       Тишину нарушила открывшаяся дверь.       — Можно?       — Заходи, — ответила Люси. Вежливо. Слишком вежливо.       Максимус вошёл, сел на кровать. И сразу замер, глядя на её голову.       — Ты... ты раньше так не носила.       Люси машинально коснулась косы, сразу убрала руку.       — Решила попробовать что-то новое.       — Новое, — повторил Макс. В голосе — металл. — Или старое? — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Это он тебя научил?       Люси молчала. В комнате вдруг стало очень тихо. Где-то в углу потрескивал приёмник, играло что-то тягучее, сентиментальное.       Макс повернулся, будто сбрасывая наваждение.       — Знаешь, сегодня у нас день прошёл обычно, но несмотря на это была одна очень хорошая новость – скорее всего через пару недель я получу повышение до Старшего Паладина.       — Я рада за тебя. – ровно и пусто ответила Люси. Макс подвинулся ближе, взял её за руку. Её пальцы на секунду одеревенели, потом расслабились — позволили.       — Но всё это время. Пока тебя не было. Я скучал. Правда. Каждый день думал о тебе. И боялся, как бы чего не случилось.       Люси почувствовала озноб, но руку не убрала.       — Я тоже... думала.       — Люси... я знаю, тебе было тяжело. Но теперь всё позади. Мы вместе. И никакие твари нам теперь не помешают.       Он потянулся к ней для поцелуя, столь желанного с того рокового момента. Но неожиданно она отстранилась, словно от льда.       — Макс.… не надо. Прошу.       — Почему? — губы Макса сложились в недоуменную гримасу. — Что случилось?       — Твой целибат, — быстро сказала Люси. — Братство. Ты сам говорил, что нельзя.       — Но мы же целовались раньше! — голос его дрогнул. — И ничего...       — Тогда было по-другому.       Макс заметно напрягся. В голове заметалось: «Она смотрит сквозь меня. Как на пустое место. Как тогда, в той комнате...»       — По-другому? — переспросил он тихо. — Или дело не в целибате? — неловкая пауза. — Это из-за него? Из-за того гуля?       — Нет. — ответила она слишком быстро. — Нет, конечно. - Она встала, рванулась к иллюминатору. — Я просто очень устала. Мне нужно побыть одной. И все обдумать…       Люси попыталась обойти его.       Максимус машинально схватил её за запястье.       — Не уходи... Пожалуйста.       Она резко выдернула руку.       — Отпусти меня.       Он отпустил. На секунду.       Сердце колотилось так, будто сейчас пробьёт грудную клетку. В голове одна за другой вспыхивали мысли: «Отпусти её. Просто дай ей уйти. Всё кончено.»       Но следом пришла другая:       «Нет. Она ошибается. Она просто не понимает. Если сейчас уйдёт, ты потеряешь её навсегда.»       Люси сделала ещё шаг к двери.       Максимус зажмурился.       — Люси…       Когда он снова открыл глаза, он уже шагнул вперёд. И тут он, неожиданно даже для себя, схватил её за руку. Сильнее, чем надо. Она дёрнулась — он не отпустил. В голове у него билось: «Не отпускай. Если отпустишь — потеряешь навсегда».       — Макс, отпусти!       — Почему ты врёшь? — Максимус уже не слышал себя. — Я же вижу! Ты смотришь сквозь меня! Чем он лучше меня?! Что в этом монстре такого, что он лучше меня?? ЧЕМ?!       Макс быстро прижал Люси к стене. Она билась, кричала — он был сильнее. Он рванул молнию на её комбинезоне, обнажая ее. Звук рвущейся ткани — и вдруг тишина. Приёмник захрипел и смолк.       Максимус замер. Посмотрел на свои руки. Потом на Люси. Растрёпанная, напуганная до шока, с распахнутым комбезом. Она не кричала больше – слова застряли в горле. По её щекам текли слёзы — тихие, беззвучные. И в её глазах он увидел себя. Не героя. Не паладина. Не того, кого можно любить. Того, от кого нужно бежать.       Максимус, осознавая, что натворил, отшатнулся. Его голос стал хрипеть:       — Люси... Я... я не... хотел… Я не… Прости. Прости меня.       Он выскочил, как ошпаренный.       Люси стояла, прижавшись к стене. Руки дрожали. Только через час она смогла заставить себя застегнуть комбинезон. Молния не поддавалась, будто даже пальцы перестали её слушаться. Затем она подошла к кровати, опустилась на неё и уткнулась лицом в подушку. Через несколько секунд ткань стала мокрой от слёз.       И вдруг она почувствовала, как что-то жёсткое царапнуло щёку. Люси провела рукой. Прядь. Из той самой косы, которую она пыталась заплести. Теперь от неё остался лишь спутанный колтун.       Люси долго смотрела на прядь. Не потому, что не могла отвернуться. А потому, что наконец поняла: косы больше нет.              

6.

             Выбежав в коридор, Максимус прислонился к стене, пытаясь прийти в себя. Руки тряслись так сильно, как никогда. Легкие напряглись, словно после долгого марафона. А внутри было так паршиво, как у самого гадкого изменника в мире       Из темноты внезапно появился Чет с легкой, почти незаметной улыбкой.       — Тяжёлый вечер?       Максимус дернулся и взглянул на Чета волком.       — Не твоё дело.       — Всё, что касается Люси — моё дело. — пожал плечами Чет. Он подошел поближе, встал рядом, прислонившись к стене и продолжил говорить, смотря в потолок:       — Я знаю, каково это. Когда она смотрит сквозь тебя. Когда ты для неё — пустое место. Она меня тоже выкинула. Знаешь? Просто взяла и сказала «всё». Даже не спросила. Даже не объяснила. Я для неё был... вещью, которую можно разлюбить за одну ночь.       — Ты не понимаешь. – хрипло ответил Макс. — Ты хоть не пытался её... – слова оборвались.       — Не понимаю? — переспросил Чет, словно не услышав. — Думаешь, ты первый, кого она променяла на кого-то другого? Думаешь, ты особенный? — Чет сделал шаг ближе. — Она в мыслях и не только теперь с гулем. С мутантом, который старше её в десять раз. А ты... ты тут, в коридоре, трясёшься, потому что сам всё проебал.       — Заткнись. — сжал кулаки Макс. Но Чет не остановился:       — Я просто хочу, чтобы ты понял: она не вернётся. Никогда. Даже если этот гуль сдохнет. Даже если ты станешь героем. Ты для неё теперь — пустота. - помолчав, он продолжил. — Я это понял поздно. Ты ещё можешь понять сейчас.       Максимус смотрел на него. В глазах — смесь ярости, боли и.. страха, потому он понимал, что Чет прав. И это самое страшное.       — Чего ты хочешь?       Чет пожал плечами:       — Хочу, чтобы она поняла. Что я не хуже. Что я заслуживал хотя бы объяснения. Но она не поймёт. Никогда.       Он уже собрался уйти, как Макс задал ему вопрос:       — И что теперь?       — Теперь? Теперь мы сами выбираем. Кем стать. И кого ненавидеть. – не оборачиваясь ответил Чет. Чет уже сделал шаг в темноту, но на секунду замер. Пол-лица ещё освещено тусклой лампой. Уголок губ дёрнулся — то ли усмешка, то ли судорога.       — Знаешь, что самое смешное? — не оборачиваясь. — Она могла бы нас обоих любить. Если бы умела. Но она умеет только выбирать. И всегда выбирает не тех.       Шаг — и он растворился в темноте.       В коридоре стало тихо. Так тихо, что Макс слышал, как гудит где-то далеко вентиляция. И как стучит его собственное сердце. Гулко. Медленно. Будто отсчитывая последние минуты чего-то, что уже не вернуть. Максимус остался один в коридоре. Долго стоял, глядя в пол, потом медленно сполз по стене, сев на пол, и закрыл лицо руками. Которые снова затряслись.              

7.

             Люси лежала на кровати, глядя в потолок. Глаза были красные, опухшие от многочасовых слез. Рядом на тумбочке — та самая гильза, что когда-то подарил Макс.       Она взяла её, посмотрела и положила обратно.       — Где ты, Купер? – шепотом спросила она. Но ответа не последовало.       За окном — искусственный рассвет Убежища. Лампы загораются ровно, как каждый день.       Но внутри Люси — ночь.