Вам посылка!

***

Приятный прохладный воздух обдувает моё лицо, каждый раз, когда я взлетаю ввысь. Всё выше и выше. Отец пялится в телефон, но я не обращаю на это внимание, заливаясь смехом от радостного ощущения свободы полёта. Качели в нашем дворе появились, когда мне было пять — я хорошо это помню. В тот день я каталась без перерыва с час, под осуждающим взглядом других родителей, которые и сказать ничего не могут — я из детей на площадке самая младшая.

Странно, что это то воспоминание, что проносится в моей голове сейчас. У меня наверняка были моменты и по-счастливее чем качели с безразличным отцом… Мой мозг всегда был странной штукой, в конце концов. Длинная, худощавая рука, словно бы сломанная, свернуться в суставах в некоторых местах, лезет под кровать, пытается схватить меня, шарит, но не видит. Я вжимаюсь в стену, поджимаю все конечности и забиваюсь в самый угол, надеясь, что существо уйдет. Почему-то не слышно голоса Пугачёвой. Что, она сбежала? Всё таки она собиралась скормить меня этому. Пока рука шарилась под кроватью, было даже не так плохо. Плохо по настоящему стало в тот момент, когда сюда скрылась ещё и голова. Удивительно человеческая — лицо мужчины-алкоголика под пятьдесят. Сухая кожа, тонкие, худощавые черты, обвисшие щеки, как у бульдога, кривые зубы, жёлтые глаза с несколькими лопнувшими капиллярами. Существо (язык не поворачивается назвать это человеком) брызжет слюной, хрипит и пытается до меня дотянуться. Всё, это конец. — Блять-… ПэМэ, сходи нахуй, свалишь меня сейчас-… — раздражённо ворчит Наутилус, ворочаясь на тонком матрасе. Я чувствую каждое движение. Страшно. — Ууууууу… Откуда-то из коридора раздаётся протяжный звук, низкий, мягкий, приятный… Что-то рокочущее, словно звук трубы, только не совсем музыкальный, скорее… Не знаю даже, как сказать… В общем, трубящий никаких нот не знает, так что даже не пытается в музыку, так что никакой какафонии, просто долгий ровный звук. Моё сердце, стремящееся спрятаться где-то поглубже за лёгкими, замирает, почти успокаивается на секунду. Существо резко дёргается, ударяясь лысоватой головой о кровать и, не разбирая дороги, бросается прочь из комнаты. Звук приближается, смешивается с шагами — две пары ног, одни босые, другие… Цокают, так же, как цокали Пугачёвские туфли. — Успели, Слава богу успели… — Бормочет Пугачёва, судя по звуку, заглянув в комнату. Трубение замолкает. — Хаха… Трубящий Гавриил и Наутилус в одной комнате… Это в учебники надо… — Кряхтит Помпилиус, с хрустом меняя положение. — А этому лишь бы ёрничать, ну честное слово… Пугачёва фыркает так раздражённо, что я почти слышу, как она закатывает глаза. — А чего он так? Давно успокоился же… — произносит мягко, но обеспокоенно третий голос, незнакомый. — А ты под кровать посмотри и поймёшь, — хихикает Наутилус. — Там опять крыса мертвая? — Хуже, живая… Босые шаги приближаются к кровати, затем перед ней кто-то опускается на колени и склоняется к самой земле, любопытно разглядывая темноту под кроватью, а после натыкаясь взглядом на меня. Тоже юноша, наверное лет Наутилуса, с длинными волосами чуть ли не до пояса, большими голубыми глазами, очень печальными и осознанными, большим носом с горбинкой. Он одет странно, его наряд будто сшит из местных наволочек и простыней, напоминая одеяние Иисуса на бесчисленных иконах, висевших в доме моей бабки когда-то. Тонкие брови парни взлетели ко лбу. — Новенькая! — Спасибо за помощь конечно, но, только не надо мне тут… Никакая она не новенькая. Она тут не надолго. Юноша слабо улыбается, ничего не говоря Алле, и протягивает мне руку, помогая выбраться. Я вся в пыли и грязи, напуганная и трясущаяся, ну и ладно, главная живая. — Гавриил. —… Лена. — Бормочу, понимая, как глупо звучит моё человечье имя рядом с Гавриилами и Наутилусами. Гавриил кивает. В его руке — помятая бумажка, свернуться в трубку, источник того самого звука, спугнувшего существо. Он замечает, как я пялюсь на его инструмент и тушуется. — Не обращайте внимания… Меня Пугачёва на кухне застала, не было времени в комнату за трубой зайти… Пришлось импровизировать… — А что это… Было вообще? Гавриил смотрит через плечо на Пугачёву и та качает головой, упирая руки в боки. Гавриил отходит чуть в сторону, перебирая пальцы. — Спасибо ещё раз, милок, не знаю, как без тебя бы… Я ей объясню все, не переживай… А ты иди, чай то стынет. Гавриил мнётся немного, словно хочет возразить, но всё же дс неохотой кивает и направляется к двери, бросая мне на прощание: — Я в семнадцатой, это налево от кухни… Обращайся, если что. Ну, храни вас всех господь, да, вы знаете… Я не успеваю ответить, как он скрывается в коридоре, опустив голову. Почти стыдливо и неловко. — Кхм… В общем, ночью у нас тут все буйные активизируются. Этот — ну, не самый страшный. Злющий, бешеный конечно, но Гаврюшу боится, да и нас не трогает, новеньких только. Мы его Прожиточный минимум зовем. Ну, не мне о его имени говорить… Будет интересно потом у Наутилуса поинтересуешься, это его выдумка. В общем он алкоголик бывший. Не по своей воле бросил, вот его ломка и контузит. Раньше нормальный мужик был… Пугачёва вздыхает, отводя взгляд, и её губы сжимаются в тонкую линию. По её лицу проползает жирная зелёная муха, но она даже не отмахивается, продолжая пялиться в пол. Удивительно видеть такого сопереживающего человека в месте как это. Я (к счастью) видела не так много, но ясно, что обстановка тут не всегда дружеская. — Ага, как Жаба померла, он и того, поехал. — Прерывает мертвую тишину Помпилиус — А тебе лишь бы покойникам кости перемывать! Отличная баба была она, ясно? От-лич-на-я! Тебе до неё, как до ванной пешком! — Ещё бы я слушал мнение о людях сифозной куртизанки… Пока Пугачёва с Наутилусом спорят, я не могу отделаться от мыслей о Гаврииле. Он выглядит таким нормальным, даже приятным. Не гниёт, не кряхтит. Как он вообще сюдя попал? Он странный конечно немного, с этой одеждой, трубой, и почему Гавриил? Я бы его Наволочка назвала. — А… Гавриил… С ним что?.. Он тут… Почему? — Не в силах сдержать любопытство, спрашиваю я, прерывая монолог Аллы о том, что Наутилус — тунеядец и трус. Пугачёва не отвечает сразу, какое-то время видимо собирается с мыслями, даже лицо Наутилуса становится чуть серьезнее и мягче, все еще с насмешкой, но уже не такой ядовитой. — Гаврюша у нас из психдиспансера… Думает, что он ангел… Иногда что павший, иногда действующий. Ну, наверное, стоит сказать, раньше думал… Его выпустили, потому что не буйный, только вот жить он не может сам, работать там и всё такое… Вот сюда и въехал. Пугачева кажется поразительно печальной, почти скорбящей, рассказывая это. Она заправляет прядь тонких рыжих волос за ухо, словно через силу подняв на меня взгляд. Это настоящий дар, рассказывать о алкоголикам и шизиках так проникновенно и нежно. Мне даже на секунду становится жаль и Прожиточного, и Гаврилу, да и Наутилуса на пропитанном мочой матрасе тоже. Чтобы не пустить слезу, глядя на тоскливое лицо Аллы, я наклоняюсь и поднимаю с пола пакет с заказом. Всё это так глупо. То, что я проникаюсь к ним сочувствием, то, что я не сопротивляюсь этому бреду, то, что я вообще ничему тут не сопротивляюсь… Наверное это какой-то защитный механизм, потому что адреналин у меня не успевает за страшными событиями. — А чего мы Гавриила не спросили? Может это его заказ? Он тоже молодо выглядит, как и Наутилус… — Будет тебе, Лен, он у нас аскет тот ещё… Что Она даёт, тем он живёт. — Алла отмахивается от моих слов, как от полнейшей глупости. — Она? Кто Она?.. Наутилус ворочается на кровати, обыкновенно хрустя в своем слабом теле чем-то, о чем я не хочу ничего знать и раздражённо мычит, так, будто сейчас подвергается худшей пытке из возможных. — Ой, ну уже ныть… Ты ж тут так плесенью покроется на своей кровати, а никто и не заметит! Ну это у вас поколение такое, ни с кем не общаетесь, сидите каждый у себя… — Пугачёва осекается и смотрит на меня, — Ты прости Лен, не в обиду тебе конечно… Я отмахиваюсь. Много тут интересно представителей нашего с Наутилусом поколения, особенно интровертов? Гавриил вон ходит нечисть трубой разгоняет, на кухне сидит. Не могла ж Пугачёва на зумеров на воле наглядеться. Нет, конечно нет, степень разложения на её лице это не месяц и не два, а в нормальном мире она с вот этим бы не выжила точно. Это место ужасно странное, серьезно, какая-то параллельная вселенная, позволяющая такие метаморфозы! — С этим бесполезно разговаривать, честное слово, пойдем, Ленок, всё-таки я тебя у себя расположу… Пойдем, пойдем… Я тебе расскажу все, про Неё, про всех. Алла неопределенно машет мне и выходит из комнаты. Наутилус поворачивается через плечо и смотрит мне прямо в лицо, криво улыбаясь. — Удачи тебе, малая. Удачи справиться с теми, от кого Алла и Гаврик не спасут. С Ней в том числе. Ну, тебе старуха всё расскажет, наверное. Или сама узнаешь, если останешься…