Сдаться, чтобы остаться

Город дышал августовской духотой, той самой, что липнет к коже и заставляет мир за окном плавиться и дрожать. Но в комнате Адель работал кондиционер, превращая ее в прохладный кокон. На экране ноутбука застыл «Шрек» на паузе — они так и не досмотрели его вчера, потому что важнее было обсуждать, кто из их компании какой сказочный персонаж. Адель, кудрявая брюнетка с неизменным дерзким пирсингом в губе, сидела, поджав под себя ноги, и невидящим взглядом смотрела на застывшего Осла. На самом деле, взгляд ее был прикован к телефону в руке. На экране мессенджера под ником «Вика» горело огоньком непрочитанное сообщение. Сердце Адель пропустило привычный, уже знакомый за последние недели, радостный удар. «Спокойной ночи, Звездочка. Пусть тебе приснится самый безумный и прекрасный сон, какой только можно вообразить. И помни: там, во сне, не смей меня не узнать.» Губы Адель сами собой растянулись в глупой, совершенно не вязавшейся с ее бунтарским имиджем, улыбке. «Звездочка». Это прозвище прилипло к ней после того, как она в три часа ночи, не выдержав, позвонила Вике и, заикаясь, рассказала, что боится темноты, потому что в детстве бабушка говорила, что в темноте живут не чудовища, а одиночество. Вика тогда молчала минуту, а потом тихо, серьезно сказала: «Дурная, ты не можешь бояться темноты. Ты же сама — звезда, ты светишься в темноте». С того дня она и стала Звездочкой. Она быстро набрала ответ: «Я узнаю тебя по твоим дурацким, вечно холодным кольцам на пальцах. Даже во сне. Сладких снов, еж» «Еж» — это она придумала. За выбритые виски и колючий, на первый взгляд, характер Вики, под которым скрывалась мягкая и ранимая душа. За карие глаза, которые могли смотреть жестко и насмешливо, а через секунду — с такой теплотой и нежностью, что у Адель подкашивались ноги. За тяжелый металл колец, которые она так любила перебирать, когда нервничала. Их переписки были бесконечным, непрекращающимся романом. Началось всё с общего чата универа, с шутки, скинутого мема. А потом понеслось. Тик-токи, которые они кидали друг другу пачками. Не просто смешные видео, а те самые, где пары держатся за руки, бегут куда-то под красивую музыку, или где текст на экране: «Этот человек вошел в мою жизнь и просто остался в ней, заполнив собой все пустоты». И под каждым таким видео от Вики была подпись: «Это ты. Это мы». Они могли переписываться до рассвета, обсуждая все на свете: от смысла жизни и теории струн до того, какая начинка в круассанах самая правильная. Адель, которая после тяжелого расставания два года назад поклялась себе никому не открывать душу, рассказывала Вике о своих страхах, о своем отце, о том, почему выбрала именно этот пирсинг. Вика, в свою очередь, присылала фотографии своих свежих татуировок и рассказывала их значение. Друзья Адель не могли не заметить перемен. Саша, ее лучшая подруга, как-то сказала, сидя в той самой комнате с кондиционером: «Адель, ты светишься. Честное слово. Я тебя такой не видела... никогда. У тебя глаза горят, как... как этот твой голубой, когда в него солнце попадает. И карий тоже, кстати. Ты вся горишь». Адель тогда отшутилась, но внутри все перевернулось от счастья. Особенно ярко она помнила один тихий вечер. Они сидели у Вики в машине, припаркованной у набережной. Шел дождь, барабанил по крыше. Вика, в своей неизменной черной футболке с закатанными рукавами, открывавшими татуированные предплечья, молча перебирала кольца на пальцах. Шайбакова смотрела на ее профиль, на острые скулы, на серьги-тоннели в ушах. — Знаешь, — вдруг сказала Вика, не поворачивая головы, и ее голос, низкий и чуть хрипловатый, заполнил все пространство, — я раньше думала, что вся эта хрень с бабочками в животе — просто метафора. Для подростковых книжек. Она замолчала. Адель затаила дыхание. — А оказалось, — Николаева наконец повернулась и посмотрела ей прямо в глаза. Карие напротив голубого и карего. — Оказалось, что это правда. И что это происходит с тобой, когда ты просто смотришь на человека. Адель не нашлась, что ответить. Она просто протянула руку и сжала холодные пальцы Вики, унизанные металлом. Брюнетка перевернула ладонь и переплела их пальцы. Ничего более правильного и важного в жизни Адель не было. Она и подумать не могла тогда, под этот убаюкивающий шум дождя, что ровно через месяц от всей этой нежности и тепла не останется ничего. Абсолютно ничего.

***

Сентябрь в этом году был обманчиво ласковым. Солнце еще грело, но в воздухе уже появилась та особенная, едва уловимая нота приближающейся осени — запах прелых листьев и остывающей земли. Адель ненавидела это время года теперь. Именно в сентябре три недели назад их общение с Викой сошло на нет, и с тех пор мир словно утратил часть своих красок. Она сидела на кухне у Саши, поджав ноги под себя на старой табуретке с облупившейся краской, и грела руки о горячую керамическую кружку. — Она просто перестала писать первой, — голос Адель звучал глухо, словно она рассказывала не о себе, а о какой-то скучной сводке новостей. — Понимаешь? Вот просто взяла и перестала. Ни ссоры, ни недомолвок, ничего. Мы даже не ругались. Ни разу за все время не ругались, Сань. Саша, высокая, с неизменным коротким срезом светлых волос, молча помешивала ложечкой свой чай. Она знала, что сейчас лучше просто слушать. — Сначала я думала, ну, занята. Бывает. У нее там что-то с учебой, или с семьей, или просто не в настроении, — Адель сделала глоток, обожглась, но даже не поморщилась. — Я писала ей. Не часто, но писала. «Как дела?», «Скучаю». Знаешь, что она отвечала? Саша покачала головой. — «Норм». Просто «норм», Сань. А потом вообще перестала отвечать. Или отвечала через день, сухо, односложно. Я как дура сидела и ждала уведомлений. Проверяла телефон каждые пять минут. Вздрагивала от каждого звука. Это жалко, да? — Это не жалко, — тихо сказала Саша. — Это по-человечески. Адель криво усмехнулась, и пирсинг в ее губе блеснул в тусклом кухонном свете. Усмешка вышла горькой, пропитанной той самой самоиронией, за которой она прятала самую уязвимую свою часть. — Знаешь, что самое смешное? Я ведь поклялась себе. Два года назад, после Дарины. Я сказала себе: «Всё, Адель, хватит. Никому не открываться. Никого не подпускать». Я построила такую классную стену, такую неприступную крепость. А тут пришла она. Со своими кольцами, со своими выбритыми висками, со своими дурацкими тиктоками. И я… я ведь сама ее впустила. Вот этими вот руками открыла ворота и сказала: «Заходи, чувствуй себя как дома». Она замолчала, уставившись в кружку. За окном ветер гнал по асфальту первые желтые листья. — Я ведь думала, что это всё было по-настоящему, — прошептала она. — Эти переписки до утра. Тупые шутки, которые понимали только мы вдвоем. Она присылала мне видео, где написано: «Когда ты находишь человека, который чувствует тебя без слов». И подпись: «Это про нас». Я верила в это, Саш. Я действительно, идиотка, верила. Она подняла глаза на подругу. Один голубой, другой карий. И в обоих сейчас стояла такая обнаженная, незамутненная боль, что у Саши сжалось сердце. — А теперь я сижу и думаю... — голос Адель дрогнул, и она на секунду замолчала, собираясь с силами. — Может, я сама себе всё придумала? Может, для нее это была просто игра? Обычное дело? Может, она со всеми так: такая вся из себя нежная, заботливая, а на самом деле это просто ее манера общения? Я же ничего о ней толком не знаю, если подумать. Я знаю, какая музыка ей нравится и что она терпеть не может изюм в булочках. Знаю, что у нее на ребрах выбита птица, а на предплечье — разбитое зеркало. Но я не знаю, что у нее внутри. Я не знаю, была ли я для нее хоть чем-то, кроме временного развлечения. Саша отставила кружку в сторону, и звук соприкосновения керамики с деревянной столешницей прозвучал как-то особенно громко в тишине кухни. — А ты спроси у нее, — сказала она твердо. — Просто спроси. Что ты теряешь? Вы и так уже не общаетесь. Адель покачала головой. Опустила взгляд. — Не могу, — выдохнула она. — Я не хочу навязываться. Если я для нее — пустое место, то мое «почему ты исчезла?» ничего не изменит. Только унизит меня еще больше. Понимаешь, я ведь уже была уязвимой перед ней. Я показала ей себя настоящую, без всей этой шелухи. А она... она взяла это и просто... выбросила? Не заметила? Не посчитала важным? Она подняла голову. Слезы уже бежали по щекам, но лицо оставалось почти спокойным. Только губы дрожали. — Я скучаю по ней, Сань, — сказала она совсем тихо, почти шепотом. — До скрежета в зубах скучаю. По голосу, по запаху, по тому, как она перебирала свои кольца, когда нервничала. По тупым шуткам. По всему. А самое страшное, что я не знаю, скучала ли она по мне хоть секунду. И никогда не узнаю. За окном сгущались сумерки. Чай остыл. Адель вытерла слезы рукавом толстовки и криво усмехнулась. — Прости, — сказала она. — Разнылась. Давай о чем-нибудь другом. Саша ничего не ответила на ее «давай о другом». Она просто встала, щелкнула чайником, заварила свежую порцию чая и подвинула к Адель тарелку с печеньем. Шайбакова покрутила кружку в ладонях, провела пальцем по ободку. — Знаешь, что самое странное? — начала она, и голос ее стал чуть более отстраненным, задумчивым, словно она читала лекцию по анатомии собственной боли. — Я ведь знаю о ней кучу всего. Просто вагон фактов. Что она терпеть не может запах лилий, потому что они напоминают ей о похоронах. Что в детстве у нее была собака по кличке Чапа, и она умерла, когда Вике было двенадцать. Что она любит дождь, но ненавидит, когда капли попадают за шиворот. Что она коллекционирует дурацкие магнитики из городов, где никогда не была. Что у нее шрам на коленке от падения с велика в пятом классе. Адель перечисляла все это монотонно, без интонаций, как список покупок. И от этого монотонного перечисления веяло таким одиночеством, что Саше стало не по себе. — Кажется, что знаешь человека вдоль и поперек, да? — Адель горько усмехнулась. — А на самом деле... Я поняла это только потом, когда все закончилось. Я села и попыталась вспомнить: а что я знаю о ней по-настоящему? Не эти вот факты из разряда «а давай расскажу, как я в детстве коленку разбила», а что-то важное. Она замолчала, уставившись в одну точку на стене. — И поняла, что ничего. Тишина в кухне стала почти осязаемой. Даже чайник перестал шуметь. — Она никогда... никогда ничем не делилась, Сань. Не по-настоящему, — голос Адель дрогнул. — Я рассказывала ей все. Про отца, про его уход, про то, как я полночи ревела в подушку, потому что чувствовала себя брошенной. Про свои страхи, про панические атаки в старших классах, про то, почему я сделала этот пирсинг. Я вывернулась перед ней наизнанку. Я ей душу на ладони выложила и сказала: «На, смотри, вот она я, вся как есть, со всеми трещинами». А она... Она осеклась и сглотнула ком в горле. — А она слушала. Кивала. Иногда брала меня за руку. Но никогда — никогда, Саша, — не говорила ничего в ответ. Ну, про себя. Про свое. Я сначала не замечала, честно. Думала, ну, не пришло время. Ну, надо подождать. А потом начала замечать. Задам вопрос: «Вик, а у тебя какая ситуация с родителями?». А она: «Да норм, неважно». Или: «Слушай, а что ты чувствовала, когда переезжала из родного города?». А она: «Да ничего особенного, переехала и переехала». Я сначала обижалась. Сильно. Думала: как так? Я тебе все, а ты мне — закрытую дверь. Я хотела знать, где у нее болит. Хотела быть той, кому она доверит свое «плохо». Хотела иметь право носить ее боль вместе с ней. Адель вздохнула и отпила уже остывший чай. Он был горьким, ромашка перезаварилась, но она даже не заметила. — А потом смирилась. Решила: значит, не может. Значит, не готова. Значит, привыкла сама все переживать, в одиночку. Что с нее взять? Это же не ее вина, в конце концов. Может, у нее травма какая-то. Может, ей так безопаснее. Я убедила себя, что это нормально. Что я ее понимаю и принимаю такой, какая она есть. Что я не буду давить. Я же хорошая, понимающая, тактичная. Я не буду лезть в душу, если меня туда не зовут. — Но тебя это задевало, — тихо сказала Саша. Адель подняла на нее взгляд. Разноцветные глаза блестели. — Да, — выдохнула она. — Задевало. Но еще больше меня задевало другое. То, что я даже себе боялась признать. Она поставила кружку на стол и обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь сжаться, стать меньше, незаметнее. — Я смотрела на то, как она общается с другими. У нее же куча этих знакомых, ты же знаешь. Друзья, приятели, бывшие одногруппники, какие-то левые люди из интернета. И она с ними всегда такая... легкая. Такая открытая, что ли. Могла зайти в сторис, выложить скрин переписки с какой-нибудь условной Машей, с которой познакомилась два дня назад на концерте, и подпись: «Эта девушка — солнце, я влюбилась». А я смотрела и думала... Она зажмурилась, словно признание давалось ей физически больно. — Я смотрела и думала: а почему не я? Почему ей легко быть милой и нежной с человеком, которого она видела раз в жизни, а со мной она как будто всегда... на расстоянии? Почему какая-то случайная знакомая удостаивается эпитета «солнце», а я... а я просто Адель? Мы знакомы почти год, я рассказала ей то, что не рассказывала никому, я пустила ее в свое сердце, я... Голос сорвался. Она замолчала, пытаясь справиться с дыханием. — Я не ревновала, — сказала она, и Саша вздрогнула. — Я просто хотела понять. Что во мне не так? Почему я недостойна того, что она с легкостью раздает другим? Я искала, постоянно искала — где она ко мне относится хуже. Сравнивала. Вот этой подруге она написала комментарий с сердечком, а мне просто лайк. Вот с этой она сфоткалась и выложила, а со мной — никогда. Вот этой она ответила через минуту, а мне — через час. Я не специально это делала, понимаешь? Это просто происходило само. Я листала ее соцсети и собирала доказательства того, что я — не особенная. Что я — одна из многих. И каждый раз, когда находила такое доказательство, мне становилось больно, но я все равно продолжала искать. Она подняла глаза на Сашу. По щекам текли слезы, но она их уже не вытирала. — Это же ненормально, да? Так нельзя. Это как-то... больно. Но я ничего не могла с собой поделать. Я просто хотела быть для нее важной. Самой важной. А вместо этого я чувствовала себя как одна из тех магнитиков на ее холодильнике — милая безделушка, которую приятно иметь, но без которой легко можно обойтись. Саша молчала. Она не знала, что сказать. Потому что любые слова сейчас были бы слишком мелкими, слишком пустыми. — Может, — прошептала Адель, — может, со мной что-то не так? Может, я слишком... сложная? Может, я требую слишком много? Может, нельзя было так открываться, и я сама все испортила, напугала ее своей откровенностью? — Может, хватит искать причину в себе? — тихо сказала Саша. — Может, дело вообще не в тебе? Адель покачала головой. То ли не поверила, то ли не смогла поверить — Саша так и не поняла. Слёзы текут сквозь пальцы, капают на стол. Адель даже не пытается их остановить. В какой-то момент она убирает руки и смотрит на Сашу. Глаза красные, лицо опухшее, голубой и карий словно выцвели. Она выглядит не как дерзкая девчонка с пирсингом. Она выглядит как человек, которого вынесли изнутри. — Я не знаю, как жить с этим. Я просыпаюсь каждое утро и первое, что я делаю — проверяю телефон. Хотя знаю, что там ничего нет. Я всё равно проверяю. Потом я смотрю в потолок минут десять, просто лежу и вспоминаю. И я чувствую физическую боль в груди. Это как рана, которая не заживает, потому что я её постоянно трогаю. Я постоянно трогаю эту рану. Она обводит руками комнату, будто показывает, как всё вывернулось наизнанку. — Я не могу ходить в универ. Я пропустила две недели. Я перечитываю наши диалоги, которые теперь кажутся мне фальшивыми. «Спокойной ночи, карамелька». Как я могла поверить в это? Как я могла принять это за любовь? Я просто была голодной. Голодной по теплу. И она дала мне его, но только по чуть-чуть. Как собаке с рук кормит — бросает кусочки, чтобы не подошла близко. А я тянулась. Я всегда тянулась. Она замолкает на секунду, потом продолжает, срываясь на шёпот. — Я начала курить. Много. Раньше я не курила. А теперь — пачка в день. Я просто выхожу на балкон и стою там, смотрю вниз, пока пальцы не начинают трястись. Мне кажется, если я перестану дёргаться, я просто растворюсь. Она берёт кружку, но не пьёт. Смотрит в неё, водит пальцем по краю. — Вчера я сидела в коридоре в общаге. Просто сидела на полу, спиной к стене, и смотрела на дверь. Я ждала. Я знаю, что она не придёт. Но я ждала. Соседки проходили мимо, смотрели на меня, но никто ничего не сказал. Я сидела там полтора часа. Пока ноги не затекли. Потом я встала и пошла к себе. Ложилась, укрылась одеялом, и мне стало так холодно, что я включила обогреватель. На улице сентября. А я греюсь обогревателем, потому что внутри меня зима. Адель тяжело вздохнула, кажется, внутри уже все смеркалось, но свой монолог она все не могла закончить. И подруга понимала это, поэтому спокойно слушала ее, не перебивая. — Я перестала ходить на пары. Мне всё равно. Я пыталась, честно. Я приходила в аудиторию, садилась на последний ряд, смотрела в конспект. Но я не видела буквы. Преподаватель что-то говорит, а я сижу и сжимаю ручку так, что она ломается. Я ничего не помню. Ни одной лекции. Мне даже не стыдно. Я не могу заставить себя ничего делать. Она кладёт голову на стол, лицом в сгиб локтя. Плечи трясутся. — Я вижу её везде. Я иду по улице — и мне кажется, что вон та девушка с кожаной курткой — она. Я оборачиваюсь, а там просто прохожий. Я захожу в кафе, где мы сидели — у меня сердцебиение начинается, я не могу заказать, у меня голос пропадает, я просто выхожу. Я перестала ходить в любимые места. Везде есть что-то, что напоминает о ней. Даже в моей комнате. Книга, которую она мне советовала, я её не читаю, но она лежит на тумбочке. Я смотрю на неё каждый день и вспоминаю, как она говорила: «Прочитай, это про нас». Я знаю, что ничего там нет. В книге нет ничего про нас. Кудрявую слегка отпускало, руки уже не так сильно тряслись, а голос окреп. — Я сплю только с её футболкой. Ты не знала. Я её не стирала. Там остался её запах, хотя он уже почти выветрился. Мне нужно чувствовать, что она рядом. Потому что когда она была рядом — я была живая. А сейчас я просто существо. Я не человек. Она поднимает голову, смотрит на Сашу — опухшими, пустыми глазами, вытирает лицо обеими ладонями, размазывая слёзы по всему лицу. — Она ведь не знает. Она не знает, что я сижу здесь и рассыпаюсь. Она не знает, что я не сплю уже который день. Что я не ем. Что я потеряла пять килограммов, и моя мама звонит и спрашивает, почему я такая бледная. А я ей говорю: «Всё хорошо, я просто устала». И она верит. Все верят. Потому что я научилась улыбаться, когда внутри всё горит. Гастелло молчит. Она не знает, что сказать. Она просто кладёт руку на колено Адель, и та накрывает её ладонь своей. Она замолкает. Саша чувствует, как рука Шайбаковой под её ладонью становится тяжёлой. Кудрявая смотрит в одну точку на столе — на царапину, оставленную вилкой. Взгляд расфокусированный, будто она сейчас не здесь. Будто она внутри себя, в другом времени, в другом месте. Гастелло не двигается, не говорит. Адель тонет в воспоминаниях.

***

Это был конец августа. За окном лил ледяной дождь, а батареи в её комнате еле грели. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в телефон. Экран погас уже давно. Она не могла дышать. Она перечитывала последнее сообщение от Вики. «Я просто устала». Три слова. Три часа назад. И больше ничего. Она нажала на значок звонка. Гудки. Длинные, бесконечные. Сброс. Она нажала снова. Опять гудки. Сброс. Она набрала сообщение: «Вика, что случилось? Просто скажи мне, я не вывожу». Написала. Стерла. Написала. Стерла. Она отшвырнула телефон на кровать и зарылась лицом в ладони. Она не могла остановиться. Слёзы текли ручьём, она вытирала их, но они продолжали течь. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать, потому что соседи за стеной. Кровь была горькой и металлической. Она встала, пошла на кухню, налила стакан воды. Руки тряслись, вода расплескалась на пол. Ели как вернулась в комнату, рухнула на кровать, свернулась калачиком, прижала колени к груди и дышала ртом, потому что нос заложило от слёз. Телефон лежал рядом. Она смотрела на него. Молчал. Она зажмурилась, заставила себя дышать медленно. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Пять вещей, которые видит, четыре вещи, которые может потрогать, три звука, которые может услышать, две вещи которые чувствует на запах, одна вещь, которую может потрогать. Ей казалось, что она успокаивается. Потом она открыла глаза. Увидела погасший экран. И всё началось заново. Она закричала в подушку, чтобы никто не слышал. Зарылась лицом в неё и кричала, пока лёгкие не кончились. Поставила два стула на против друг друга, села на один из них. Долго сидела молча, смотрела, не знала, о чем лучше сказать: о своих чувствах или о переживаниях? Потом думала, что лучше: обнять, желая ласки или въебать со всей силы под влиянием эмоций? Встала, пнула стул, улетел в другой конец комнаты. Она снова взяла телефон. Набрала сообщение: «Мне плохо. Ты нужна мне». Стерла. Потому что не хотела быть слабой. Потому что не хотела, чтобы её жалели. Она хотела, чтобы её любили. Но она не знала, как попросить об этом, не выглядя жалкой. Она не спала до утра. Просто лежала, смотрела в потолок, чувствуя, как боль пульсирует где-то за грудиной. Под утро она наконец провалилась в сон. Во сне всё было по-другому. Они сидели на кухне у Адель, пили чай. На улице был тот же дождь, но он был красивым, а не мрачным. Вика сидела напротив, в своей старой толстовке, с мокрыми волосами после душа. Она улыбалась. Настоящая улыбка — не та, которой она улыбалась в сторис, а та, которая доходит до глаз, заставляя их светиться. Она смеялась. Не натянуто, не для галочки — по-настоящему. Вика тянула её на диван, они падали на него, обнимались, и Николаева целовала её в макушку, прижималась щекой к её щеке. Адель чувствовала её дыхание, её запах — тот самый, который она так любила. Вика шептала: «Никуда я от тебя не денусь.». И Шайбакова верила. Она знала, что это сон. Но даже во сне она цеплялась за это ощущение. Она просыпалась с чувством, что её вырвали из тепла в холод. Она лежала на мокрой от слёз подушке, в пустой комнате, и первые секунды не понимала, где она. Потом реальность возвращалась — как удар под дых. Она чувствовала вкус крови во рту, потому что прокусила губу во сне. Она больше не могла заснуть после этого. Она лежала, смотрела в потолок и прокручивала сон в голове. Ей хотелось плакать, но слёзы кончились. Внутри была пустота и сухость, как в выжженной степи. Она вставала, шла в ванную, смотрела на себя в зеркало. Красные глаза, опухшее лицо, раскусанная губа. Она не узнавала себя, умывалась ледяной водой, пока лицо не начинало гореть. Вновь возвращалась в комнату. Садилась на кровать, обхватывала колени и раскачивалась вперёд-назад, как маленькая девочка. Ей было страшно. Она боялась, что это никогда не пройдёт. Что она навсегда останется вот такой — разбитой, пустой, дрожащей. И всё равно она брала телефон. Смотрела на её имя в контактах. Ждала. И снова ложилась в кровать, сворачивалась калачиком, прижимала к груди её футболку, закрывала глаза и пыталась заснуть. Потому что только во сне у них было хорошо.

***

Она не говорила об этом Саше. Никогда. Но сейчас, сидя на её кухне и глядя в пустоту, она снова переживала всё это. Через какое-то время Шайбакова выдохнула. Тяжело. Глубоко. И сказала тихо, почти шёпотом: — Я не могу больше так. Я не хочу просыпаться и проверять телефон. Я не хочу видеть её во сне и просыпаться в холодной постели. Я хочу, чтобы это закончилось. Но я не знаю, как это остановить. Саша сжала её пальцы. И ничего не сказала. Потому что иногда лучше просто молчать и держать за руку. Она ещё сидела с мокрым лицом, сжимая кружку, когда Гастелло вдруг встала и начала ходить по кухне. Адель непонимающе следила за ней взглядом, но не спрашивала. — Слушай, — начала Саша, и в её голосе появились знакомые весёлые нотки, которых Адель не слышала уже несколько месяцев. — Я знаю, что ты хочешь лечь и умереть. Я вижу. Но мы не будем этого делать. Адель слабо улыбнулась, даже не пытаясь изобразить заинтересованность. — На следующей неделе у Веры день рождения. Помнишь Веру? — Саша придвинулась ближе, её глаза загорелись. — Она снимает коттедж на берегу водоёма. За городом. Там дом большой, веранда, мангал, музыка. Я знаю, что ты не хочешь никуда идти. Но там будет весело. Адель покачала головой. — Саш, я не могу. Я не хочу никого видеть. Мне даже вставать с кровати трудно, а ты предлагаешь ехать за город, где все будут смеяться, а я буду сидеть с кислой миной. — Ты будешь сидеть с кислой миной в красивом месте, — Саша улыбнулась. — Представь. Там вечер, костёр, вода. Ты сможешь сидеть на веранде, смотреть на отражение луны, пить вино и ни с кем не разговаривать, если не хочешь. Никто тебя не заставит. Я буду рядом. Мы можем просто сидеть и молчать. Но молчать в красивом месте. С хорошим вином. И с шашлыком. — Ты пытаешься меня подкупить едой?— оценивает ее взглядом Шайбакова — Да. И это работает. Ты же уже две недели не ешь ничего нормального. Ты похудела так, что я вижу твои ключицы через кофту. Вера обещала, что будет много мяса, овощи на гриле, свежая клубника. И там есть огромный гамак. Ты любишь гамаки. Адель на секунду представила. Она лежит в гамаке, над головой кроны деревьев, где-то слышен плеск воды, тихо играет музыка. Рядом кто-то смеётся. Саша сидит рядом. Нет Вики. Никаких воспоминаний. Просто тёплый вечер, воздух, пахнущий дымом и травой. — А кто там будет? — спросила она. — Свои. Там будет Лена с Артёмом, они приедут из другого города. Там будет Стас, ты его знаешь. Будет Настя с сестрой, они забавные. И ещё несколько человек. Я знаю почти всех. Всё будет хорошо. Никто не будет задавать вопросы. Если захочешь уйти в комнату — уйдёшь. Если захочешь остаться у костра — останешься. Это не обязаловка, Адель. Это просто возможность выдохнуть. Вдохнуть свежий воздух. Адель задумалась. Она смотрела на свои руки, на пирсинг в губе, на свои спутанные кудри. Может, Саша права. Может, ей действительно нужно другое пространство. Другой воздух. Другая жизнь, пусть на один вечер. — Я не обещаю, что буду веселиться, — предупредила она. — И не надо. Я просто хочу, чтобы ты была там. Была живая. Была с нами. Чтобы я могла на тебя посмотреть и не бояться, что ты свалишься от истощения. Саша встала, подошла к окну и повернулась к Адель. Вечерний свет подсвечивал её силуэт. — Мы поедем вечером в пятницу. Дом большой, всем хватит места. Там есть терраса с видом на воду, ты можешь сидеть там со своим пледом и просто смотреть, как темнеет небо. Я привезу твой любимый чай. Мы никуда не торопимся. Адель смотрела на Сашу и впервые за долгое время чувствовала что-то кроме боли. Тёплое, слабое. Желание согласиться. Она вспомнила, как выглядит вода ночью, когда в ней отражаются звёзды. Как пахнет дым от костра. Как тихо становится за городом, когда машины не шумят. — Хорошо, — сказала она. — Я поеду. Но если я начну плакать, ты будешь делать вид, что ничего не происходит. — Договорились, — улыбнулась Саша. — Ты можешь плакать сколько угодно. Там даже есть специальная беседка для истерик. Я её для тебя забронирую. Адель засмеялась. Смех был слабым, срывающимся, но это был смех. Она даже не заметила, как уголки губ дрогнули вверх. Саша подошла, обняла её за плечи, прижала к себе. Она не знала, что её ждёт в этом коттедже. Но пока она просто сидела на кухне у Саши и чувствовала, как внутри неё слабо, почти незаметно, снова зажигается маленькая искра. Она просто согласилась. Потому что Саша умела уговаривать. И потому что внутри неё всё равно уже не осталось ничего, что можно было потерять.

***

Пятница наступила быстрее, чем Шайбакова ожидала. Она почти не помнила, как прошли эти дни — она просто существовала, передвигалась по комнате, пила воду, когда Саша напоминала, и смотрела в одну точку. Но в пятницу утром Саша ворвалась к ней в общагу с огромной сумкой, полной каких-то вещей, и заявила: "Подъём. Мы уезжаем через три часа". Адель лежала на кровати в той же футболке Вики, которую не снимала уже неделю, и смотрела на подругу мутными глазами. Александра не обратила на это внимания. Она быстро зашторила окна, включила свет и начала доставать вещи из сумки. — Я принесла тебе платье, — сказала Саша, вытаскивая из сумки лёгкое летнее платье из натуральной ткани, светло-голубое, почти невесомое. — Ты будешь в нём красивой. Адель села на кровати, провела рукой по ткани. Она была мягкой, прохладной. Адель не носила платья уже полгода. Она вообще перестала следить за собой — джинсы, чёрные футболки, собранные в пучок волосы. Ей было всё равно, как она выглядит. Она встала, подошла к зеркалу, которое стояло на подоконнике, и посмотрела на себя. Оттуда на неё смотрело бледное лицо с тёмными кругами под глазами, спутанные кудри, осунувшиеся щёки. Она провела пальцами по лицу, по пирсингу в губе, по скулам, которые стали слишком острыми. Она не узнавала себя. Саша подошла сзади, положила руки ей на плечи и посмотрела в отражение вместе с ней. — Мы сделаем тебя красивой, — сказала она. — Но ты уже красивая. Просто забыла. — Где ты это взяла? — тихо спросила Адель, касаясь платья. — Купила. Думала, что тебе оно подойдёт. Сейчас сядем, я сделаю тебе причёску, накрашу тебя. Адель позволила усадить себя на стул перед зеркалом. Саша включила на телефоне музыку — что-то лёгкое, летнее, с гитарой. И начала расчёсывать её кудри. Кудрявая закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать — как пальцы Гастелло касаются её волос, как мягкая щётка распутывает узлы, как тепло разливается по голове. Это было приятно. — Ты слишком бледная, — сказала Саша, открывая тушь и помаду. — Я нанесу тебе немного румян, чтобы не выглядела как призрак. И подведу глаза. Ты будешь выглядеть очень красиво. Адель открыла глаза. В зеркале Саша уже наносила основу на её лицо, аккуратно, как художник, который восстанавливает картину. — Я не хочу, чтобы кто-то думал, что я пытаюсь кого-то впечатлить, — пробормотала Адель. — Ты просто хочешь чувствовать себя человеком. Это нормально. Когда Саша закончила, Адель посмотрела в зеркало. На неё смотрела другая девушка — не та, что плакала по ночам, а та, что могла смеяться. Красивая, с яркими глазами, с мягким румянцем. Она провела пальцами по голубому платью, по своей шее, по волосам, которые блондинка уложила мягкими волнами. Они выехали в начале седьмого. Солнце уже не пекло, воздух был прозрачным и тёплым. Адель сидела на переднем сиденье, открыв окно, и смотрела, как город уплывает назад. Она вдыхала этот воздух полной грудью и чувствовала, как лёгкие расправляются после долгого сжатия. Коттедж стоял на берегу небольшого водоёма, окружённый высокими соснами. Когда они подъехали, солнце уже клонилось к горизонту, и вода переливалась розовым и золотым. Адель вышла из машины и замерла. Дом был большим, деревянным, с широкой террасой, с которой открывался вид на воду. Где-то неподалёку дымил мангал, оттуда доносился запах углей и маринада. Играла музыка — что-то лёгкое, с гитарой, почти незаметное. На террасе сидели люди, смеялись, махали им руками. — Идём, — Саша взяла её за руку. — Я покажу тебе твою комнату. Они прошли через широкую гостиную с панорамными окнами, где уже стоял стол с закусками. Кто-то включил светильники вдоль дорожек, и они зажглись мягким тёплым светом. Комнату Адель выделили на втором этаже — небольшую, с окном на воду. Она стояла и смотрела, чувствуя, как в груди отпускает. Как будто кто-то ослабил тугой узел, который держал её внутри долгие месяцы. — Я внизу, если что, — сказала Саша. — Иди, когда будешь готова. Адель осталась одна на несколько минут. Она стояла у окна, смотрела на воду, на сосны, на небо, которое медленно темнело, переходя от розового к фиолетовому. Слышно было, как где-то смеются люди, как звякают бокалы, как трещат угли в мангале. И ей захотелось спуститься. На террасе уже собралась небольшая компания — человек десять. Кто-то сидел за столом, кто-то стоял у перил, разглядывая воду. Адель вышла, и все обернулись. Она почувствовала на себе взгляды, и внутри шевельнулась тревога. Но Саша подошла, взяла её под руку и повела к столу. — Это Адель, — сказала Саша. — Она та самая, о которой я вам рассказывала. Только она не плачет, она красивая. Кто-то засмеялся. Кто-то протянул ей бокал с вином. Адель взяла его, сделала глоток, и прохладное терпкое вино разлилось по телу, снимая напряжение. — Я Вера, — сказала девушка с короткой стрижкой, улыбаясь. — Саша много о тебе рассказывала. Я рада, что ты приехала. — Спасибо, — сказала Адель. — Коттедж красивый. — Спасибо, мы с ребятами его сняли на три дня. Тут хорошо, правда? Вода, лес. Завтра будем купаться. Но сегодня просто посидим, пожарим мясо, посмотрим на звёзды. Адель присела на край дивана, который стоял на террасе. Кто-то поставил перед ней тарелку с нарезанными овощами и фруктами. Она взяла виноградину, положила в рот, и сладкий вкус разлился по языку. Она почти забыла, как это — есть что-то простое и вкусное, не заставляя себя. Рядом сел парень с веснушками, Стас. Он улыбнулся и протянул ей ещё бокал. — Ты первое время будешь смотреть на воду и молчать, — сказал он. — Это нормально. Мы все здесь сначала смотрим на воду. А потом начинаем разговаривать. Вода успокаивает. Адель улыбнулась. Она взяла бокал, сделала глоток и действительно уставилась на воду. Там, внизу, в тёмной глади отражались огоньки из окон коттеджа, и они танцевали, покачиваясь на волнах. Она не вслушивалась в слова. Она слушала звуки, как музыку. Чувствовала ветер на лице, который приносил запах дыма и воды. Медленно, очень медленно её тело начинало расслабляться. — Я хочу есть, — сказала она, и все обернулись. Саша расцвела в улыбке и побежала к мангалу, крича кому-то: "Она хочет есть! Всё, чудеса случаются". Все засмеялись. Адель улыбнулась, чувствуя, как на её губах появляется искренняя улыбка — первая за много недель. Потом был шашлык, ещё вино, горячий чай с лимоном. Кто-то принёс огромный плед, и они завернулись в него вдвоём с Сашей, сидя на террасе и глядя, как над водой поднимается луна. Она была почти полной, и дорожка от неё тянулась через весь водоём, серебряная и мерцающая. Но внутри, глубоко, она знала — это временно. Вика всё ещё была там, внутри неё, как заноза. Но сейчас она не хотела об этом думать. Она хотела просто сидеть, смотреть на луну, слышать смех и чувствовать, как тёплый плед касается её плеч. — Ты как? — спросила Саша. — Хорошо, — ответила Адель. — Правда хорошо. Она откинулась на спинку дивана, запрокинула голову и увидела над собой миллиарды звёзд. Она смотрела и чувствовала, как её душа, израненная, потрёпанная, начинает потихоньку расправляться. Как будто кто-то невидимый гладит её по голове и шепчет: "Ты справишься". Она не знала, сколько так просидела. Может, час. Может, два. Время перестало существовать. Она смотрела на воду, на звёзды, слушала музыку и смех. Кто-то принёс гитару, и начали петь песни, старые, знакомые. Адель присоединилась к ним, сначала тихо, потом всё громче. Она пела. Вино лилось легко и незаметно. Адель не считала бокалы — она просто пила, когда кто-то подливал, и чувствовала, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, размягчая мысли. Это было приятное состояние — не пьяное, не тяжёлое, а какое-то скользящее, когда границы мира становятся чуть размытыми, а звуки приглушёнными, как будто ты смотришь на жизнь сквозь тонкую дымку. Она сидела на террасе, положив ноги на перила, и смотрела, как лунная дорожка колышется на воде. Она улыбалась сама себе. Глупая, расслабленная улыбка, которую она не контролировала. Ей было просто приятно быть здесь, слушать этот гул, чувствовать ветер на коже, вдыхать запах дыма, смешанный с ароматом ночных цветов. Внутри было тихо. Впервые за долгое время — тихо. Она закрыла глаза и запрокинула голову, подставляя лицо ветру. Ночь пахла рекой, травой и чем-то сладким — может быть, цветущим жасмином. Она могла бы сидеть здесь вечно, просто дышать и не думать. Кто-то встал и пошёл в дом за ещё одной бутылкой. Саша укутала её пледом плотнее и погладила по плечу. Кудрявая улыбнулась ей, не открывая глаз. Ей казалось, что она растворяется в этом вечере, в этом воздухе, в этом звуке воды. В какой-то момент компания начала редеть. Кто-то ушёл спать, кто-то пошёл купаться — Адель слышала плеск и смех с берега, но не открывала глаз. Голоса становились тише, музыка — дальше. Вечер медленно угасал, как огонь в мангале, который уже догорал, оставляя только тлеющие угли и запах золы. Она не заметила, как Саша сказала, что идёт в дом за водой. Не заметила, как Стас перебрался на другой конец террасы и заснул прямо на диване. Не заметила, как компания на берегу ушла, оставив после себя тишину. Она просто сидела, укутанная в плед, и смотрела на воду, которая всё так же мерцала под луной. А потом она почувствовала взгляд. Это было странное ощущение — когда кто-то смотрит на тебя, и ты это знаешь, даже не открывая глаз. Она медленно подняла веки и огляделась. Терраса была почти пуста, только Стас спал в углу, укрывшись чьей-то курткой. Гостиная за стеклянной дверью была тёмной. Но на другом конце террасы, у самых перил, стояла фигура, которую она узнала бы из тысячи. Те же выбритые виски, та же кожаная куртка, накинутая на плечи поверх лёгкой футболки. Те же кольца на пальцах, которые тускло блеснули в лунном свете. Николаева. Адель замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, разгоняя вино по венам. Она смотрела на неё, не веря своим глазам. Она смотрела и думала — это не может быть правдой. Это не здесь. Не сейчас. Не сегодня. Но она стояла там, на фоне тёмной воды, и смотрела на Адель так же, как Адель смотрела на неё. Долго, пристально, не отрываясь. Они смотрели друг на друга. Долго. Слишком долго. Шайбакова чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Она хотела отвернуться, встать, уйти. Но её тело не слушалось. Она просто сидела и смотрела, как Вика стоит там, в нескольких метрах от неё, и не двигается. Потом брюнетка медленно отвела взгляд. Она повернулась к воде, оперлась локтями о перила и застыла, глядя на лунную дорожку. Как будто ничего не произошло. Как будто она не заметила Адель. Как будто это просто совпадение — они оказались в одном месте, в одно время, и теперь смотрят в одну сторону. Шайбакова выдохнула, и только тогда поняла, что не дышала всё это время. Она перевела взгляд на свои руки, на плед, на пустой бокал. Она чувствовала, как внутри неё поднимается паника, смешанная с чем-то ещё — тем, что она старалась не называть. Надеждой. Она сжала пальцы в кулак, впилась ногтями в ладонь, чтобы привести себя в чувство. Нет. Не сейчас. Не здесь. Она встала, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются от вина и внезапного волнения. Она пошла в дом, не глядя в сторону Вики. Она прошла мимо, стараясь не смотреть, не дышать, не думать. Она чувствовала, как Николаева провожает её взглядом, как этот взгляд касается её спины, её плеч, её волос. Она прошла через тёмную гостиную, на кухню, взяла стакан воды, выпила залпом, прислонилась к стене и закрыла глаза. — Зачем, — прошептала она в пустоту. — Зачем ты здесь? Она стояла так несколько минут, пытаясь успокоить сердце. Вино больше не расслабляло. Оно только усилило все чувства, сделав их острыми и опасными. Она боялась выходить обратно. Она хотела уйти в свою комнату, запереться и не выходить до утра. Но что-то внутри неё не давало этого сделать. Что-то тянуло обратно. Она выдохнула, взяла себя в руки и вышла на террасу. Вики там не было. Только пустые кресла и догорающий мангал внизу, у воды. Адель почувствовала разочарование — острое, глупое, нелепое. Она хотела, чтобы Вика ушла, но теперь, когда она ушла, стало пусто. Она подошла к перилам, туда, где только что стояла Вика, и оперлась на них. Внизу вода казалась чёрной и бесконечной. Она смотрела на лунную дорожку и пыталась дышать ровно. — Я думала, ты не заметишь меня, — раздался голос за её спиной. Тихий, хрипловатый, с лёгкой насмешкой. Тот самый голос, который она знала наизусть. Адель обернулась. Вика стояла в двух шагах. Она сняла куртку и держала её в руке. В лунном свете её татуировки выглядели почти серебряными. Она слегка улыбалась — не той улыбкой, которой улыбалась на сторис, а той, что Шайбакова видела только ночью, когда они оставались вдвоём. — Я заметила, — сказала Адель. Голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я думала, ты не захочешь со мной разговаривать. — Я тоже так думала, — брюнетка сделала шаг ближе. Она пахла вином и чем-то знакомым — тем самым запахом, от которого у Адель всё переворачивалось внутри. — Но я стою здесь и разговариваю. Странно. Кудрявая не знала, что ответить. Она просто смотрела на Вику и чувствовала, как от её близости кружится голова — уже не от вина. Николаева подошла ещё ближе, встала рядом, тоже оперлась о перила. — Ты красиво выглядишь сегодня, — сказала Вика тихо. — Голубое тебе идёт. Я не знала, что ты носишь платья. — Я не ношу, — ответила Адель. — Саша заставила. — Хорошо, что заставила. — Вика повернула голову и посмотрела на неё. В лунном свете её карие глаза блестели, в них была какая-то мягкость, которой Адель не видела раньше. — Ты на меня злишься? — Я не знаю, — честно сказала Адель. — Я хотела злиться. Я много думала о тебе. Но сейчас... я не знаю. — Я тоже много думала о тебе, — сказала Вика. Она отвела взгляд, посмотрела на воду. — Я не знаю, зачем я приехала сюда. Я не знала, что ты будешь. Я вообще не знала, что этот коттедж, что Вера... я просто услышала, что тут будет весело, и приехала. А ты здесь. Странно. — Странно, — эхом повторила Адель. Вика молчала. Потом она повернулась к Адель и сделала ещё один шаг, почти вплотную. Адель смотрела на неё снизу вверх, чувствуя, как её дыхание касается её лица. — Я скучала, — сказала Вика. Голос её дрогнул. — Я не хотела скучать. Я пыталась не скучать. Но я скучала. Всё это время. Адель смотрела на неё, на её губы, на пирсинг в её ухе, на её выбритый висок, который хотелось погладить, и чувствовала, как внутри неё всё тает. Она просто стояла и смотрела, как Вика поднимает руку и касается кончиками пальцев её щеки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Адель закрыла глаза. — Ты дрожишь, — прошептала Вика. — Я замёрзла, — солгала Адель. — Ты врешь, — тихо сказала Вика. — Я знаю, когда ты врёшь. Ты всегда дрожишь, когда я рядом. И Адель поняла, что Вика права. Она дрожала. Её тело дрожало от близости, от прикосновений, от взгляда. Она чувствовала, как Николаева смотрит на её губы, как её взгляд скользит по её лицу. И она чувствовала, как сама тянется к ней. Всё внутри неё тянулось к Вике, несмотря на боль, несмотря на страх, несмотря ни на что. — Почему ты ушла тогда? — спросила Адель, открывая глаза. — Почему ты просто ушла? Вика замерла. Её пальцы всё ещё касались щеки Адель. Она смотрела в её глаза — голубой и карий, которые смотрели на неё с надеждой и болью. — Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, почему я ушла. Я просто испугалась. Я всегда боюсь. Я боюсь, что сломаю тебя. Что я — плохая для тебя. Что ты заслуживаешь кого-то лучше. Но я не хочу, чтобы у тебя был кто-то лучше. Я хочу быть с тобой. Даже если я сломаю тебя. Адель чувствовала её дыхание, её тепло, её голос. Она слышала, как дрожит этот голос, и понимала, что Вика говорит правду. Она тоже боится. Шайбакова подняла руку и коснулась её виска. Провела пальцами по выбритой коже, по татуировке, по шее. Девушка вздрогнула, но не отстранилась. — Я всё ещё хочу быть с тобой. Это странно, да? Что я хочу быть с тем, кто сделал мне больно. — промямлила кудрявая — Странно, — согласилась Вика. — Но я тоже хочу быть с тобой. Даже если это непривычно. Даже если это тяжело. Они стояли так, прижавшись лбами, и дышали одним воздухом. Вода плескалась внизу, луна освещала их, и весь мир казался далёким и нереальным. Только они двое существовали в этом моменте. — Я хочу поцеловать тебя, — прошептала Вика. — Но я боюсь. Если я поцелую тебя, я не смогу остановиться. А если я не остановлюсь, я сделаю тебе больно. Снова. — Тогда не останавливайся, — ответила Адель. — В этот раз — не останавливайся. Вика медленно отстранилась, посмотрела ей в глаза, ищуще, вопросительно. Потом наклонилась и поцеловала её. Легко, почти невесомо, словно пробуя на вкус. Адель закрыла глаза и ответила. Она чувствовала губы девушки — мягкие, тёплые, с привкусом вина. Она чувствовала, как рука Вики скользит по её плечу, по шее, зарывается в волосы. И внутри неё всё разрывалось от счастья и боли одновременно. Она отстранилась первой, чтобы перевести дыхание. Вика смотрела на неё, и в её глазах было что-то новое. Что-то, чего Адель не видела раньше. Смесь страха и нежности. Она взяла руку Адель и сжала её. — Мы можем сесть? — спросила она. — Я хочу поговорить с тобой. По-настоящему. Не убежать. Просто поговорить.

***

Они сидели рядом на диване, укрытые одним пледом, и молчали. Тишина была густой и напряжённой, но не неловкой — скорее предвкушающей. Как перед прыжком в воду, когда знаешь, что будет холодно, но всё равно хочется нырнуть. Вика потянулась к столу, взяла бутылку вина, которую кто-то оставил, и налила в два бокала. Один протянула Адель. Их пальцы встретились, и кудрявая почувствовала, как по руке пробежал разряд. Она взяла бокал, сделала глоток, не отрывая взгляда от Вики. Та смотрела на неё с лёгкой полуулыбкой, в которой читалось что-то новое. Что-то озорное, почти дерзкое. — Ты так смотришь на меня, — сказала Вика тихо, с хрипотцой, — что я начинаю думать, что ты хочешь меня съесть. Шайбакова поперхнулась вином. Она не ожидала такого поворота. Сердце забилось быстрее, а щёки начали розоветь. — Нет, не отводи глаза, — сказала она, наклоняясь чуть ближе. — Я же вижу, как ты на меня смотришь. Ты думаешь, я не замечаю? — Я не смотрю на тебя никак, — выдавила Адель, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Просто на тебя падает свет, вот и всё. — Лунный свет? — Вика усмехнулась. — Ты хочешь сказать, что я красивая при луне? — Ты всегда красивая, — ляпнула Адель и тут же прикусила язык, чувствуя, как краска заливает шею. Брюнетка засмеялась — тихо, низко, почти мурлыкающе. Она отставила свой бокал и повернулась к Адель всем корпусом. Теперь они сидели лицом друг к другу, разделённые всего несколькими сантиметрами. — Скажи мне что-нибудь ещё, — прошептала Вика. — Что-нибудь, от чего у меня сердце остановится. — Ты пьяна, — сказала Адель, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Немного. — Вика прикусила нижнюю губу, и этот жест был таким откровенным, что у Шайбаковой перехватило дыхание. — Но я знаю, что говорю. Ты очень красивая, когда смущаешься. Твои щёки краснеют. Она протянула руку и провела пальцами по щеке Адель. Медленно. От скулы к подбородку. Шайбакова затаила дыхание, чувствуя, как эти пальцы оставляют за собой огненный след. — А ещё, — продолжала Николаева, — ты краснеешь, когда я говорю тебе, что хочу тебя поцеловать. Я права? — Ты не говорила этого, — выдохнула Адель. — А ты хотела бы, чтобы я сказала? — Виктория наклонилась ещё ближе, её губы почти касались уха Адель. — Чтобы я прошептала тебе на ухо, что хочу тебя? Что я думала о тебе ночами? Что я не могу забыть, как ты пахнешь? Адель закрыла глаза. Каждая клетка её тела кричала от этого шёпота. Она чувствовала дыхание Вики на своей шее, и это сводило с ума. Она хотела ответить, но слова застревали в горле. Вместо этого она сделала то, что делала всегда, когда теряла контроль — попыталась отшутиться. — В тебе слишком много вина, — сказала она дрогнувшим голосом. — Завтра ты ничего не вспомнишь. Вика отстранилась, посмотрела ей в глаза. В её карих глазах плясали чёртики, но в глубине было что-то серьёзное, почти уязвимое. — А ты хочешь, чтобы я запомнила? — спросила она. — Чтобы я запомнила каждую секунду сегодняшней ночи? Потому что я запомню. Я запомню, как ты сидишь здесь, как ты смотришь на меня, как ты краснеешь. Я запомню, что ты в этом голубом платье, и я хочу снять его с тебя. Адель открыла рот, чтобы сказать что-то острое, но ничего не пришло в голову. Вместо этого она вдруг почувствовала, как внутри неё что-то переключается. Смущение уходит, уступая место чему-то другому. Чему-то более дерзкому, более смелому. Она вскинула подбородок, посмотрела прямо в глаза Вике и медленно, очень медленно провела языком по своей нижней губе, задевая пирсинг. — А ты уверена, что сможешь? — сказала она, и её голос уже не дрожал. В нём появилась та самая дерзость, которую все привыкли видеть в Адель. — Что у тебя хватит смелости? Вика удивлённо приподняла бровь. Она явно не ожидала такого поворота. Её глаза сверкнули — в них зажглась искра интереса, смешанного с вызовом. — О, ты хочешь поиграть? — протянула она, наклоняясь ближе. — Я думала, ты стесняешься. — Я умею играть, — ответила Адель, чувствуя, как внутри разливается странное, пьянящее чувство силы. — Просто я выбираю, с кем и когда. А сейчас я выбрала тебя. Она протянула руку и провела пальцами по татуировке на предплечье Вики. Медленно, едва касаясь. Вика вздрогнула, и это было заметно. Адель улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у людей подкашивались колени. — Тебе нравится? — спросила она, продолжая водить пальцами по коже. — Когда я касаюсь тебя? — Ты знаешь, что нравится, — выдохнула Вика. Её голос стал хриплым. — Ты знаешь это. Ты всегда знала. — А что ещё тебе нравится? — спросила Адель, и её голос стал низким, почти мурлыкающим. Она наклонилась к уху Вики, копируя её жест минуту назад, и прошептала: — Скажи мне. Я хочу знать, что заставляет тебя дрожать. Вика выдохнула, и этот выдох был прерывистым. Она взяла лицо Адель в обе руки, заставила посмотреть на себя. — Ты, — сказала она. — Ты заставляешь меня дрожать. Каждый раз, когда ты рядом. Каждый раз, когда я думаю о тебе. Ты. Адель смотрела на неё, и внутри неё всё горело. Вино, ночь, близость — всё смешалось в один коктейль, который она хотела пить до дна. Она подалась вперёд и поцеловала Вику. Не так, как в прошлый раз — нежно и пробующе. А жёстко, требовательно, с языком, с прикусом. Она чувствовала, как Вика отвечает, как её руки скользят по её спине, сминают ткань платья. И она хотела больше. Она оторвалась от губ Вики и посмотрела на неё. Глаза брюнетки были тёмными, зрачки расширены, дыхание сбито. — Я хочу в спальню, — сказала Адель. — Сейчас. Прямо сейчас. — Мы можем не дойти, — выдохнула Вика, но уже вставала, потянув Адель за собой. Они прошли через тёмную гостиную, стараясь не шуметь. Где-то в доме слышался чей-то храп, где-то тикали часы. Адель вела Вику за собой, сжимая её пальцы, чувствуя, как от прикосновений её ладони по телу бегут мурашки. Они поднялись на второй этаж, и Адель открыла дверь своей комнаты. Комната была залита лунным светом. Окно выходило на воду, и мерцающая дорожка тянулась через пол, освещая кровать. Адель закрыла дверь и повернулась к Вике. Та стояла в проёме окна, лунный свет падал на её лицо, делая его почти потусторонним. Она смотрела на Адель, и в этом взгляде было всё — желание, страх, нежность, голод. — Иди ко мне, — сказала Адель, и её голос дрожал, но не от слабости. От предвкушения. Вика шагнула к ней. Медленно. Как будто давая Адель шанс передумать. Но Адель не передумала. Она сама шагнула навстречу и обняла Вику за шею, прижимаясь к ней всем телом. Она чувствовала, как Вика дрожит под её руками. Как её руки скользят по её талии, как пальцы находят край платья и тянут вверх. — Ты такая красивая, — прошептала Вика. — Я хочу запомнить тебя такой. — Тогда запоминай, — ответила кудрявая, начиная расстёгивать пуговицы на рубашке Вики. — Но я хочу, чтобы ты не просто запомнила. Я хочу, чтобы ты осталась. Вика замерла на секунду. Посмотрела ей в глаза. Потом прижалась губами к её шее, целуя, покусывая. Адель запрокинула голову, чувствуя, как от этих поцелуев внутри разливается жар. Она провела пальцами по выбритому виску брюнетки, по её татуировке на шее, по ключицам. Она уже не думала о прошлом. О боли. О страхе. Она просто чувствовала. Жила этим моментом, этим телом, этим дыханием. Она откинула плед на кровать, потянула Вику за собой. Они упали на простыни, переплетённые, дышащие друг другом. Лунный свет освещал их, как свидетели чего-то важного. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — прошептала Адель, глядя на Вику сверху вниз. — Ты слышишь? Я хочу, чтобы ты была рядом, когда я проснусь. Вика смотрела на неё снизу, лунный свет делал её глаза почти чёрными. Она провела пальцами по губам Адель, коснулась пирсинга, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Адель останавливалось сердце. — Я никуда не уйду, — сказала она. — В этот раз я никуда не уйду. Адель наклонилась и поцеловала её, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю боль, все слёзы, все ночи ожидания. И любовь. Ту, которую она так долго прятала. Они растворились друг в друге, в шёпоте, в прикосновениях. Ночь была длинной, а луна — свидетельницей. Где-то внизу плескалась вода, и звёзды падали в небе, но они не замечали ничего, кроме друг друга. Вика прижимается губами к шее Адель. Медленно, чувственно, будто пробует на вкус. Она оставляет влажный след у основания челюсти, потом чуть ниже, втягивает кожу в засос — аккуратно, чтобы не сделать больно, но достаточно сильно, чтобы у Шайбаковой перехватило дыхание. Та запрокидывает голову, открывая шею ещё больше, и Вика принимает это как приглашение. Она целует ниже. Ключицы — мягко, почти невесомо, касаясь языком впадинки между ними. Адель выдыхает, пальцы сжимаются на плечах Вики. Она чувствует каждое прикосновение как электрический разряд, как что-то, что проходит сквозь кожу внутрь, заставляя тело прогибаться навстречу. Вика целует грудь — сначала через ткань платья, потом, когда Адель сама стягивает его вниз, уже без преград. Губы касаются сосков, обводят их языком, и Адель втягивает воздух сквозь зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается в такт этим движениям. Вика не торопится. Она наслаждается каждым моментом, каждым звуком, который срывается с губ Адель. Потом она опускается ниже. Целует живот — медленно, по дорожке вниз, оставляя влажные следы. Адель чувствует, как её тело начинает дрожать в предвкушении. Вика поднимает на неё глаза на мгновение — проверяет, всё ли в порядке. Девушка кивает, не в силах сказать ни слова, и этот кивок — разрешение, приглашение, мольба. Пальцы Вики скользят по внутренней стороне бедра, поглаживая, разогревая, дразня. Та выгибается навстречу, когда пальцы Вики касаются её там. Осторожно, нежно, но настойчиво. Вика следит за её лицом, за каждым движением бровей, за тем, как Адель закусывает губу, когда пальцы начинают работать внутри. — Ты такая красивая, — шепчет Вика, продолжая движения. — Я хочу запомнить тебя такой. Адель не отвечает. Она не может. Она только дышит, громко и прерывисто, чувствуя, как пальцы Вики находят нужный ритм. Как большой палец скользит по клитору, усиливая давление. Она вцепляется в простыни, когда внутри неё начинает нарастать волна, тёплая, тягучая. Вика ускоряется, чувствуя, как Адель приближается к краю. — Давай, — шепчет она. — Я здесь. Я с тобой. И Адель позволяет себе упасть. Волна накрывает её, прокатываясь по всему телу, заставляя выгнуться и задержать дыхание на несколько секунд, а потом выдохнуть с тихим стоном. Она чувствует, как пальцы Вики замедляются, как она убирает их, и вместо этого прижимается всем телом, обнимая Адель, целуя в висок, в плечо, куда достаёт. Они лежат, переплетённые, сбито дышащие. Вика гладит Адель по спине, успокаивая, и Адель чувствует, как её сердце постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. — Ты как? — спрашивает Вика. — Я… — Адель открывает глаза. — Я в порядке. Я просто… я не хочу, чтобы это заканчивалось. Вика улыбается, касается её губ своими. — Тогда мы продолжим, — говорит она. — У нас есть вся ночь. Адель лежала в руках Вики, чувствуя, как её сердце постепенно успокаивается, как дыхание выравнивается. Она смотрела в потолок, ощущая на коже тёплые пальцы Вики, которые всё ещё гладили её по спине, по плечу, по руке. И внутри неё поднималось что-то новое — не просто благодарность или нежность, а желание. Желание самой прикоснуться, самой исследовать, самой дать Вике то, что она только что получила. Она медленно перевернулась на бок, оказавшись лицом к лицу с Викой. Лунный свет падал на её лицо, делая глаза тёмными и глубокими. Адель провела пальцами по её брови, по скуле, по губам, чувствуя, как Вика чуть приоткрывает рот от этого прикосновения. — Теперь моя очередь, — прошептала Адель, и в голосе её не было робости — только тёплая, спокойная уверенность. Она поцеловала Вику медленно, углубляя поцелуй, чувствуя, как та отвечает ей, как её пальцы сжимаются на её талии. Адель отстранилась и начала спускаться. Она целовала подбородок, шею, впадинку между ключицами, оставляя дорожку влажных поцелуев. Вика выдохнула, запрокинув голову, и Адель почувствовала, как под её губами бьётся пульс — быстрый, взволнованный. Она опустилась ниже, целуя грудь Вики. Провела языком по соску, чувствуя, как Николаева вздрагивает и прикусывает губу. Адель сделала это ещё раз, медленнее, с нажимом, и услышала тихий стон, сорвавшийся с губ Вики. Это было приятно — знать, что она тоже может так влиять на неё. Что не только Вика владеет этим телом. Адель продолжала спускаться, целуя каждую татуировку на пути. Рисунок на ребре, надпись на боку, линии на бедре — она касалась каждой губами, запоминая, как кожа Вики реагирует на её прикосновения. Вика дышала всё быстрее, пальцы её вцепились в простыни, когда Адель добралась до низа живота. Она поцеловала внутреннюю сторону бедра. Медленно, с нажимом. Потом другую. Вика выгнулась, и кудрявая видела, как её тело напрягается в ожидании. — Ты такая красивая, — прошептала Адель, повторяя слова Вики. — Я хочу тебя чувствовать. Я хочу, чтобы ты запомнила это. Она наклонилась ниже, касаясь губами самого чувствительного места. Вика вздохнула громко, пальцы её вцепились в волосы Адель, но не отталкивая, а наоборот — притягивая ближе. Девушка действовала медленно, осторожно, пробуя на вкус, чувствуя, как Вика реагирует на каждое её движение — вздохами, тихими стонами, тем, как её бёдра приподнимаются навстречу. Адель ускорилась, когда поняла, что Вика близка. Она чувствовала её дрожь, слышала её прерывистое дыхание, видела, как её пальцы сжимают простыни в кулаки. Она хотела, чтобы Николаева запомнила этот момент. Чтобы она знала, как сильно Адель хочет быть с ней. — Пожалуйста, — прошептала Вика, и её голос срывался. — Пожалуйста, не останавливайся. И Адель не остановилась. Она продолжала, чувствуя, как Вика достигает пика, как её тело выгибается, как с губ срывается её имя — «Адель» — сорванное, хриплое, полное всего, что они не говорили друг другу. Шайбакова чувствовала, как Вика дрожит под её губами, как её пальцы сжимаются в её волосах, и понимала, что в этот момент они стали по-настоящему близкими. Она поднялась, прижалась к Вике всем телом, чувствуя, как та всё ещё дрожит в её объятиях. Адель поцеловала её в лоб, в нос, в губы — нежно, почти невесомо. Вика обняла её, пряча лицо у неё на плече, и девушка чувствовала, как её дыхание постепенно успокаивается. — Ты невероятная, — прошептала Вика. — Я даже не знала, что так бывает. — Я тоже, — ответила Адель, гладя её по волосам. — Но теперь знаю. Они лежали так, переплетённые, под лунным светом. Где-то за окном плескалась вода, и тишина была полной и тёплой. И Адель чувствовала, что впервые за долгое время она была по-настоящему счастлива. Адель лежала, чувствуя, как по коже пробегают мурашки от прохладного ночного воздуха. Она потянулась за пледом, но Вика опередила её. Она встала с кровати, прошлась по комнате, подняла с пола свою длинную чёрную футболку и протянула девушке. — Надень, — сказала она, улыбаясь. — А то замёрзнешь. Адель взяла футболку, провела пальцами по мягкой ткани. Она была большой — явно на пару размеров больше, чем носила Николаева. Адель натянула её через голову, и ткань упала до середины бедра, скрывая всё, что нужно. От футболки пахло Викой — тем самым запахом, от которого у кудрявой всегда кружилась голова. — Твоя очередь, — сказала Адель, протягивая Вике свою пижаму — мягкие шёлковые шорты и лёгкую майку, которые она привезла с собой, но так и не надела. — Вот. Чтобы ты не сказала, что я тебя не угощаю. Вика засмеялась. Она взяла пижаму и начала натягивать шорты, которые оказались ей немного малы, отчего она выглядела смешно и одновременно чертовски привлекательно. Майка на ней сидела чуть плотнее, чем надо, и Адель не могла оторвать взгляда. — Ты выглядишь как подросток, который влез в одежду младшей сестры, — сказала Адель, усмехаясь. — А ты как младший брат, который надел мою футболку, — ответила Вика, закатывая глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Классно смотришься, кстати. — Я знаю, — Адель подбоченилась, изображая крутого парня. — Я вообще во всём классно смотрюсь. Мне идёт быть высокой и угрюмой. — Высокой и угрюмой? — Вика прыснула. — Ты на десять сантиметров ниже меня, а говоришь «высокой». Я сейчас лопну от смеха. — Зато у меня харизма, — Адель подошла к Вике и ткнула её пальцем в плечо. — А у тебя — только татуировки и наглость. — И кольца, — Вика подняла руку, демонстрируя блестящие украшения. — Не забывай про кольца. — О, да, — Адель взяла её руку и провела пальцем по кольцам. — И кольца. Ты с ними даже спишь? — Иногда да. Если не лень снимать. — А сейчас лень? — А сейчас я вообще не хочу никуда двигаться, — призналась Вика, и улыбка её стала мягче. — Мне хорошо. Прямо здесь. Они залезли под одеяло. Адель прижалась к Вике, положив голову ей на плечо, и почувствовала, как та обнимает её за талию, притягивая ближе. Тепло разливалось по телу, и Адель закрыла глаза, наслаждаясь этим моментом. Но внутри, где-то глубоко, шевельнулся страх. Он был тихим, но настойчивым. Она приподняла голову и посмотрела на Вику. Та лежала с закрытыми глазами, но Адель знала, что она не спит. — Вика, — позвала она тихо. — М? — Вика приоткрыла один глаз. — Я боюсь. — Адель почувствовала, как голос её дрогнул. — Мы пьяные. Обе. И это было… это было невероятно. Но я боюсь, что завтра утром ты проснёшься, и всё исчезнет. Ты просто уйдёшь, как в прошлый раз. И мы опять будем делать вид, что ничего не было. Что мы просто случайно встретились, случайно переспали, и всё. Она замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Она не хотела плакать сейчас, когда всё было так хорошо. Но страх был сильнее. — Я не хочу, чтобы это снова повторилось, — продолжила она. — Я не хочу просыпаться и чувствовать, что меня бросили. Я не хочу снова страдать. Если ты уйдёшь — скажи мне сейчас. Скажи, что это была просто ночь. Я пойму. Мне будет больно, но я пойму. Только не делай вид, что всё нормально, а потом исчезни. Пожалуйста. Вика открыла глаза полностью. Она смотрела на Адель, и в её взгляде не было насмешки или желания уйти. Только нежность и что-то ещё — что-то, что Шайбакова боялась назвать. — Ты думаешь, я способна на это? — тихо спросила Вика. — После всего, что было сегодня ночью? — Я не знаю, — честно ответила Адель. — Я не знаю, на что ты способна. Я вообще тебя не знаю, Вика. Ты никогда не открывалась мне. Я знаю, как ты пьёшь кофе, как ты касаешься колец, когда нервничаешь. Но я не знаю, что у тебя внутри. А я хочу знать. Я так хочу знать. Вика молчала. Потом она медленно поднялась, села на кровати и посмотрела на девушку сверху вниз. В лунном свете её лицо казалось серьёзным, почти торжественным. — Я не уйду, — сказала она. — Я не уйду завтра утром. И послезавтра. Я не уйду, пока ты сама меня не прогонишь. — Она взяла лицо Адель в ладони, заставляя посмотреть в глаза. — Я люблю тебя. Я, наверное, любила тебя с того самого момента, как ты прислала мне тот дурацкий тикток с котом. Я просто не знала, что с этим делать. Я никогда не умела говорить о чувствах. Я боюсь их. Они пугают меня больше, чем что-либо. Но я люблю тебя. И это не исчезнет утром. Даже если мы проснёмся с больной головой и полным ртом ваты — это не исчезнет. Вика наклонилась и поцеловала её в нос. Легко, почти по-детски. Потом в лоб — долгим, тёплым поцелуем. Потом в обе щеки, сначала в одну, потом в другую. И наконец — в губы. Медленно, нежно, как обещание. — Ты моя, — прошептала Вика, отрываясь от её губ. — И я никуда не уйду. Адель обняла её, уткнулась лицом в её шею и почувствовала, как руки Вики обвивают её, прижимают к себе. Они упали на подушки, переплетённые, укрытые одним одеялом. Адель чувствовала, как дыхание Николаевой становится ровнее, как её тело расслабляется в объятиях. — Спи, — прошептала Вика. — Я здесь. Я буду здесь, когда ты проснёшься. Адель закрыла глаза. Она слышала, как за окном плещется вода, как ветер шевелит занавески, как бьётся сердце Вики под её ухом. И впервые за долгое время она засыпала без страха. Она знала, что утром откроет глаза и увидит Вику рядом. И это было лучшее чувство в мире. Кудрявая проснулась от того, что кровать рядом с ней опустела. Она резко открыла глаза, сердце бешено заколотилось, и она инстинктивно выбросила руку в сторону — пусто. Простыня была ещё тёплой, но Вики рядом не было. Она села в кровати, растерянно оглядывая комнату. За окном уже было светло, где-то внизу слышались голоса и смех. Паника нарастала, когда она услышала тихие шаги у двери. Она замерла, готовая сорваться с места. Вика появилась в дверях — уже одетая в свои джинсы и майку, с влажными после умывания волосами. Она увидела испуганное лицо Адель и тут же шагнула ближе. — Ты куда? — голос Адель сорвался на шёпот, в котором слышался страх. Вика подошла к кровати, присела на край, взяла её лицо в ладони и поцеловала. Долго, успокаивающе. — Я вниз, к ребятам, — сказала она, глядя в глаза Адель. — Саша уже проснулась, я слышала её голос. Я хочу с ней поговорить. Я скоро вернусь, хорошо? — Ты не уйдёшь? — всё ещё не верила Адель. — Я обещала, что не уйду, — Вика поцеловала её в лоб. — Спи ещё. Я приду через полчаса. Она встала и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Адель слышала её шаги на лестнице, потом голоса внизу — Вика здоровалась с кем-то, смеялась. Сердце постепенно успокаивалось. Она выдохнула и упала обратно на подушки, чувствуя, как тело снова проваливается в сон, но на этот раз — спокойный.

***

Когда она открыла глаза во второй раз, солнце уже поднялось выше, комната была залита мягким дневным светом. На тумбочке рядом стояла бутылка минеральной воды и тарелка с бутербродами — с маслом и сыром. Аккуратно нарезанные. Адель улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она знала, чьи это руки. Она села, потянулась, чувствуя лёгкую ломоту в теле. Вспомнила прошлую ночь, и улыбка стала шире. Она взяла бутылку, открыла и сделала несколько больших глотков. Потом съела бутерброд, чувствуя, как организм оживает. Нашла свои короткие велосипедки, натянула их под футболку Вики. Посмотрела на себя в зеркало — длинная чёрная футболка до середины бедра, на которой явно был чужой размер, и короткие шорты. Она не стала ничего переодевать. Просто подошла к раковине, умылась, расчесала свои спутанные кудри пальцами и спустилась вниз. В гостиной было шумно и весело. Саша сидела на диване, в кругу ребят, и что-то оживлённо рассказывала. Рядом с ней сидела Вика. Всё в тех же джинсах и майке, в которых она спускалась утром. Майка обтягивала её плечи, открывая татуировки, джинсы сидели как влитые. Она выглядела как всегда — собранной, слегка дерзкой, расслабленной. Все обернулись на звук шагов. Адель стояла на пороге в футболке Вики, которая ей была велика, и с влажными кудрями. У неё на шее красовались засосы — несколько ярких пятен, которые она не заметила в зеркале. Тишина длилась ровно секунду. Потом Саша вскочила с дивана и заорала: — Я ЗНАЛА! Я ЗНАЛА, ЧТО ВЫ ВМЕСТЕ! Все засмеялись. Адель покраснела до корней волос. Вика спокойно сидела на своём месте, но улыбалась, и в глазах её танцевали чёртики. Саша подлетела к Адель, схватила её за руки и начала рассматривать, как экспонат в музее. — Ты в её футболке! Господи, да это же как сцена из фильма! — Гастелло развернулась к Вике. — Я спросила тебя, когда ты спустилась, кто дал тебе пижаму, в которой ты утром была. Ты сказала «девушка». Я думала, ты про какую-то местную. А ты про мою лучшую подругу! — Я не врала, — спокойно ответила Вика. — Это была девушка. Я просто не уточнила, какая. И я переоделась, как видишь. — Да вы издеваетесь! — Саша закатила глаза, но улыбалась во весь рот. — Вы хотя бы подробности расскажете? Или так и будете стоять и улыбаться? Вика посмотрела на кудрявую. В её глазах был вопрос — можно ли рассказывать, что говорить. Адель слегка качнула головой — не сейчас, потом. Она подошла к брюнетке ближе, та взяла её за руку, переплетая пальцы. — Мы просто хорошо провели время, — сказала Адель, чувствуя, как щёки всё ещё горят. — Выпили, поговорили. А потом она украла мою пижаму, а я её футболку. Всё честно. — Выпили, поговорили, — Саша передразнила её, прищурившись. — И заодно поставили друг другу засосы, да? У тебя на шее, Адель, их как минимум три. Или ты просто комаров ловила? Адель инстинктивно прикрыла шею рукой, чувствуя, как краска заливает не только щёки, но и шею, и уши. Вика тихо засмеялась и сжала её пальцы в успокаивающем жесте. — Саш, не смущай её, — сказала Вика, глядя на подругу. — Всё хорошо. Мы просто… решили не спать всю ночь. Все засмеялись. Блондинка махнула рукой, улыбаясь, и вернулась на своё место, но было видно, что она просто счастлива — за Адель, за то, что та наконец улыбается, за то, что она не одна. Шайбакова села рядом с Викой, всё ещё держа её за руку. Кто-то протянул ей кружку с чаем. Она взяла её, чувствуя, как тепло разливается внутри. Рядом с ней, на этом диване, в кругу смеющихся людей, она чувствовала себя почти нормальной. Она посмотрела на Вику, и та улыбнулась ей той самой улыбкой — тёплой, настоящей. И Адель знала — это только начало.

***

Они вышли из дома, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согревать, но не палить. Воздух был свежим, пахло водой и разогретой травой. Где-то за домом слышались голоса — кто-то уже жарил что-то на мангале, кто-то смеялся. Но Адель и Вика свернули к воде, где в тени старой ивы стояли деревянные качели, сколоченные из грубых досок. Вика села первой, похлопав по месту рядом. Адель опустилась рядом, и качели качнулись под их весом. Они сидели бок о бок, глядя на воду. Она была гладкой, как зеркало, отражала небо и редкие облака. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начала Вика. Она смотрела на воду, а не на кудрявую. Пальцы её теребили кольца — знакомый нервный жест. — Ты можешь слушать или не слушать. Но я хочу, чтобы ты знала. — Я слушаю, — тихо сказала Адель. Вика глубоко вздохнула. — Я всегда боялась чувств. Всегда. С детства. Мне казалось, что если я привяжусь к кому-то — меня бросят. Или я сделаю им больно. Или они увидят меня настоящую и уйдут. Поэтому я научилась не показывать. Улыбаться, флиртовать, быть лёгкой. Со всеми. И когда появилась ты... я испугалась. Не потому что ты была плохой. А потому что ты была слишком хорошей. Слишком настоящей. Ты смотрела на меня так, будто видишь всё. И я не знала, что с этим делать. Она замолчала. Качели медленно покачивались. — И я начала убегать. Другие девушки, сторис, игнор — я думала, что если отдалюсь, всё пройдёт. Что я остыну, и ты забудешь. Но я не остыла. Я думала о тебе каждую ночь. Каждую чёртову ночь. Я проверяла телефон, ждала твоих сообщений, но боялась отвечать. Я боялась, что если отвечу — провалюсь снова. Что не смогу остановиться. И тогда я дала себе слово. — Какое? — шёпотом спросила девушка. — Что если судьба сведёт нас снова — я откроюсь. Полностью. Я расскажу тебе всё. О своих страхах, о прошлом, о том, что я боялась, что ты не примешь меня такой. Я обещала себе, что если мы встретимся — я перестану убегать. И я здесь. Я перед тобой. И я хочу попробовать. По-настоящему. Адель смотрела на Николаеву. Солнце играло в её волосах, делая их почти золотыми. Она видела, как Вика дрожит — несмотря на тёплый день. Как её пальцы сжимают кольца. Как она боится того, что скажет дальше. — Ты не представляешь, как я скучала, — сказала Адель, и голос её дрогнул. — Я не спала ночами. Я перечитывала наши диалоги. Я плакала в подушку. Мне казалось, что я схожу с ума. Я думала, что ты просто играла со мной. Что я была для тебя просто развлечением. — Нет, — Вика резко повернулась к ней. — Никогда. Ты никогда не была развлечением. Ты была всем. Я просто боялась это признать. Даже себе. Она взяла лицо Адель в ладони, заставляя посмотреть в глаза. В её карих глазах стояли слёзы — первые слёзы, которые Шайбакова видела у неё. Не от боли — от искренности. — Я люблю тебя, — сказала Вика. — Я люблю тебя так, что мне страшно. Я никогда не говорила этого никому. Но я говорю тебе. Потому что ты — моя. И я хочу быть твоей. Настоящей. Адель почувствовала, как слёзы начинают течь по её щекам. Она не вытирала их. Она просто смотрела на Вику и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, огромное, всепоглощающее. — Да, — прошептала она. — Да, я хочу. Я хочу попробовать. Я хочу быть с тобой. Всю жизнь, если получится. Вика улыбнулась сквозь слёзы. Наклонилась и поцеловала её — долго, нежно, обещая всё, что не могла сказать словами. Когда они отстранились, Адель рассмеялась — счастливым, лёгким смехом, который не слышала от себя уже много месяцев. — Мы теперь, что, официально встречаемся? — спросила она, улыбаясь. — Официально, — кивнула Вика. — Я хочу, чтобы все знали. Чтобы никто не сомневался. Ты — моя девушка. И я не собираюсь никуда уходить. Они ещё долго сидели на качелях, болтая ногами, глядя на воду. Говорили о простых вещах — о том, что любят на завтрак, какие фильмы смотрят, когда грустно, и о чём мечтают. Вика рассказывала о своём детстве, о том, как начала делать татуировки. Адель слушала и чувствовала, как стена между ними исчезает, оставляя место чему-то настоящему.

***

Через час к ним присоединились остальные. Саша выбежала на берег с воплем: — Купаться! Все купаться! Вода уже прогрелась, я проверяла! И действительно, день разгорелся, воздух стал горячим, и вода манила прохладой. Толпа ребят с криками и смехом побежала к воде. — Идём? — спросила Вика, снимая майку. На ней оставался только купальник, и Адель на секунду задержала взгляд — татуировки на плечах и рёбрах, мягкие линии тела. — Идём, — ответила Адель, стягивая футболку. Они вошли в воду вместе. Вода была прохладной, но не холодной. Адель взвизгнула, когда вода коснулась её живота, а Вика засмеялась и плеснула в неё водой. Они ныряли, плавали, гонялись друг за другом, как дети. После купания жарили шашлык, пили лимонад, пели караоке под старенькую колонку. Адель пела громче всех — дурацкие песни из девяностых, которые знали все. Вика смотрела на неё, смеясь, и думала о том, как ей повезло. Как это странно — быть счастливой. И как легко это оказалось. Когда стемнело, они сидели на террасе, укрывшись одним пледом. Кто-то включил тихую музыку, кто-то уже ушёл спать. Адель чувствовала, как Вика гладит её по руке, как её дыхание становится ровным и тёплым. — Я так устала, — прошептала Адель. — Пойдём спать? — предложила Вика. Они поднялись в свою комнату. Всё было так же, как прошлой ночью — лунный свет, тишина, только вода плескалась за окном. Они легли в кровать, прижимаясь друг к другу. Вика целовала её — в висок, в щёку, в губы. Медленно, как обещание. — Спокойной ночи, кудрявая — прошептала Вика. — Спокойной ночи, — ответила Адель. — Ты останешься? — Навсегда, — ответила Вика, и это слово прозвучало как клятва.

***

Утром они собирались вместе. Ребята махали им с крыльца, Саша кричала что-то смешное про то, что они будут скучать. Адель улыбалась, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от солнца, а от того, что Вика держит её за руку и не отпускает. Они сели в машину Вики. Николаева завела мотор, посмотрела на Адель. — Ну что, — сказала Вика. — Поехали домой? — Поехали, — ответила Адель. Вика выехала с дорожки. Дом оставался позади, лес сменялся полями, небо было чистым и голубым. Адель положила руку на колено Вики и сжала. — Я хочу, чтобы мы всегда так делали, — сказала Адель. — Говорили друг другу всё. Даже если это страшно. Даже если кажется, что другой не поймёт. Вика кивнула, не отрывая глаз от дороги. — Договорились. Мы будем говорить. Всё. Даже если тяжело. Даже если кажется, что другой не поймёт. — Она перевела взгляд на Адель на секунду. — Я больше не хочу тебя терять. — А я больше не хочу тебя искать, — ответила Адель. — Ты теперь всегда со мной. Они ехали в тишине, но это была не та тяжёлая тишина, которая давила раньше. Это была тишина двоих, которым не нужно говорить, чтобы чувствовать. Они ехали уже около часа, когда Адель заметила, что Вика периодически поглядывает на неё с лёгкой улыбкой. — Что? — спросила Адель, улыбаясь в ответ. — Ничего, — Вика пожала плечами. — Просто смотрю на тебя и думаю, как же мне повезло. — Ты такая милая, когда не строишь из себя плохую девочку, — Адель рассмеялась и накрыла ладонь брюнетки своей. — Только для тебя, — ответила Вика, сжимая её пальцы. Они замолчали. Машина ехала по извилистой дороге, впереди уже виднелись окраины города. Всё было обычным — дорога, солнце, лето. Но внутри Шайбаковой всё пело. Она чувствовала, как с ней рядом человек, который не уйдёт. Который останется. — Я люблю тебя, — сказала Адель, глядя в окно, но улыбаясь так, что щёки начинали болеть. — Я тоже тебя люблю, — ответила Вика, и в голосе её была та самая искренность, которую Адель так долго ждала. Они въехали в город. Впереди был их новый день, новая жизнь, новое «мы». И ничего больше не имело значения. Только они. Только их руки, переплетённые на рычаге коробки передач. Только их дыхание и их обещание. — Остановимся где-нибудь? — спросила Вика. — Может, поедим мороженое? — Конечно, — ответила Адель. — Но только если ты купишь мне два шарика. Я заслужила. — Ты заслужила весь мир, — тихо сказала Вика, и Адель почувствовала, как внутри разливается тепло, которое, она знала, теперь будет с ней всегда. Они остановились у маленького кафе, взяли мороженое и сели на лавочку у воды. Вика обняла Адель за плечи, и они сидели, глядя на городской пруд, на уток, на бегущих мимо детей. Просто сидели и были счастливы. Адель повернулась к Вике, поцеловала её в щёку и прошептала: — Ты будешь моим счастьем? Вика улыбнулась. — Ты уже стала моим. Они поцеловались — легко, нежно, под солнцем, на виду у всего города. И в этом поцелуе было всё. Их прошлое, их настоящее и их будущее. Теперь — навсегда вместе.