Пепел и Роза

Утро началось с тишины. Не с той тишины, что бывает после боя — тяжёлой, звенящей, пропитанной гарью и страхом. И не с той, что наступает перед бурей — напряжённой, электрической, заставляющей волосы вставать дыбом. Нет, это была другая тишина. Спокойная, почти умиротворённая. Такая тишина бывает только в домах, где ещё спят дети. Гермиона сидела на краю своей кровати и смотрела, как первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в занавесках. Свет ложился на пол неровными золотыми полосами, рисовал узоры на старых досках, и где-то за окном начинала петь одинокая птица. Сегодня был день рождения Роуз. Ей исполнилось семь лет. Семь. Цифра, от которой у Гермионы всегда перехватывало дыхание. Семь лет назад она впервые взяла на руки крошечный, кричащий комочек жизни и поклялась себе, что этот ребёнок никогда не узнает страха. Никогда не почувствует той боли, что чувствовала она. Никогда не окажется в лапах чудовищ, которые хотели использовать её как инкубатор. Семь лет — и каждый грёбаный год в этот самый день она просыпалась с камнем в груди. Тяжёлым, холодным, неподъёмным. Камень этот имел имя — правда. Правда, которую Гермиона не могла рассказать дочери. Правда, которая ждала своего часа где-то глубоко внутри, как бомба замедленного действия. Она ненавидела этот день. Ненавидела до тошноты, до скрежета в зубах. Но больше всего она ненавидела себя. За то, что не может радоваться искренне. За то, что её улыбка всегда чуть-чуть кривовата, а глаза — чуть-чуть печальны. За то, что Роуз, умная и чуткая не по годам, наверняка замечает это. Роуз замечала всё. Это было фамильной чертой. Гермиона заставила себя встать. Босые ноги коснулись холодного пола — приятное, отрезвляющее ощущение. Она накинула старый халат, висевший на спинке стула, и подошла к окну. Отодвинула занавеску. Штаб Сопротивления просыпался медленно, неохотно — старый дом, на который было наложено столько защитных чар, что он гудел от магии, как улей. Где-то на первом этаже уже гремели кастрюлями — наверное, миссис Уизли готовила завтрак. Где-то хлопнула дверь. Где-то раздался смех — удивительный, почти забытый звук. Жизнь продолжалась. Несмотря ни на что. Гермиона вздохнула и повернулась к маленькой кровати в углу комнаты. Роуз ещё спала, раскинувшись звёздочкой, сбросив одеяло на пол. Её волосы — точь-в-точь как у матери, густые, пушистые, вьющиеся крупными кольцами — разметались по подушке. Ротик был чуть приоткрыт, ресницы подрагивали во сне. Самая красивая девочка на свете. Самая любимая. Самая нежеланная — с точки зрения её отца. И возможно матери. Гермиона отогнала эту мысль. Не сейчас. Сегодня — праздник. Сегодня Роуз проснётся, и будет торт, и подарки, и объятия. Сегодня она будет счастливой матерью, даже если для этого придётся разбиться в лепёшку. --- Через час Роуз уже сидела на стуле перед старым зеркалом, а Гермиона расчёсывала её волосы. Это был их ритуал. Каждое утро, если не было тревоги, не было срочных собраний, не было очередного кризиса, — они садились перед зеркалом, и Гермиона распутывала непослушные пряди дочери. Медленно, осторожно, не дёргая. Это успокаивало их обеих. Расчёска скользила по волосам — вверх, вниз, вверх, вниз. Прядь за прядью. Узелок за узелком. Гермиона смотрела на их отражение и думала о том, как сильно Роуз похожа на неё. Тот же нос — чуть вздёрнутый. Тот же упрямый подбородок. И волосы — эти проклятые, прекрасные, непослушные волосы, которые она когда-то мечтала состричь под корень. Но было в Роуз и что-то другое. Что-то, что Гермиона не могла определить словами, но чувствовала интуитивно. В том, как дочь хмурила брови. В том, как она смотрела на мир — оценивающе, немного надменно, словно всегда знала чуть больше, чем говорила. В том, как двигались её руки, когда она рисовала или перелистывала страницы книг. Эти черты достались ей не от матери. — Мам, а почему у меня нет папы, как у других детей? Вопрос прозвучал так неожиданно, что Гермиона на мгновение замерла. Расчёска застыла в воздухе. Роуз смотрела на неё через зеркало — спокойно, серьёзно. Она не ныла, не капризничала. Она действительно хотела знать. — У тебя есть папа, Роуз, — тихо ответила Гермиона, возобновляя движение расчёски. — Просто… он не с нами. — А где он? — Далеко. — Он умер? Как дядя Фред? Гермиона прикусила губу. Фред умер четыре года назад — глупая, случайная смерть во время вылазки. Роуз помнила похороны. Помнила, как плакали все вокруг, как Джордж стоял с каменным лицом и не мог произнести ни слова. — Нет, милая. Он не умер. — Тогда почему он не приходит? Он нас не любит? Он плохой? В голосе девочки не было обиды. Только любопытство. Чистое, детское, невыносимое. — Это сложно, Роуз. Очень сложно. Когда ты станешь старше, я обязательно тебе всё расскажу. Обещаю. — Ты всегда так говоришь. Роуз надула губы, но больше не настаивала. Она была умной девочкой. Она знала, что есть темы, на которые мама не говорит. И она уважала это молчание — даже если не понимала его причин. Гермиона продолжила расчёсывать, и её рука двигалась механически, а мысли унеслись далеко-далеко — на семь лет назад, в холодную больничную палату, где всё началось. Она не могла рассказать дочери правду. Не сейчас. Может быть, никогда. Сказать семилетнему ребёнку, что он появился на свет в результате эксперимента? Что его зачатие было актом не любви, а холодного, расчётливого насилия над самой сутью жизни? Что его отец — один из Пожирателей, человек, который, возможно, даже не знает о его существовании? Нет. Это убило бы в Роуз всё светлое. Всё детское. Всё чистое. Но Гермиона помнила. Помнила всё. Каждую секунду. Каждый звук. Каждый запах. Воспоминания не тускнели со временем — они оставались такими же острыми, такими же яркими, как в тот самый день. Она закрыла глаза — и провалилась в прошлое. --- Второй год войны. Хогвартс. Это был год, когда надежда ещё не умерла. Когда крестражи казались конечной целью, а Том — уязвимым врагом, которого можно победить. Они были молоды. Им было по девятнадцать — смешной возраст, в котором всё ещё веришь в хэппи-энды. Трио узнало о диадеме Кандиды Когтевран — крестраже, спрятанном где-то в Выручай-комнате. Сведения были точными, проверенными, неоспоримыми. Нужно было только проникнуть в Хогвартс, найти артефакт и уничтожить его. Просто. Как два пальца об асфальт. Но Хогвартс уже не был их школой. С начала войны замок перешёл под полный контроль Пожирателей. Директором стал Северус Снейп — двойной агент, которому они не могли доверять до конца. Преподавателями — Кэрроу, сеятели страха и боли. Студентами — запуганные дети, которых с первого курса учили ненавидеть маглорождённых. Гермиона помнила, как стояла перед картой замка и водила пальцем по пергаменту, просчитывая маршруты. Помнила, как колотилось сердце — часто, тревожно, болезненно. Всем своим существом, всем своим чутьём она не хотела идти туда. Что-то внутри кричало: не сейчас. Подожди. Это ловушка. — Мы должны это сделать, Гермиона, — сказал Гарри. — Это последний крестраж. Если мы уничтожим его, Том станет смертным. — Мы не знаем, последний ли он, — возразила она. — Мы не знаем наверняка. — Это наш лучший шанс. — Это наша единственная зацепка, — добавил Рон. — Мы не можем сидеть сложа руки. Она смотрела на них — на двух мальчишек, с которыми прошла через ад и обратно, — и понимала, что не может их бросить. Не может остаться в стороне. Потому что мысль об уничтожении крестража заставляла кровь кипеть в жилах. Потому что где-то глубоко внутри она тоже верила: ещё один удар — и всё закончится. Она согласилась. Они выдвинулись ночью. Тайный проход, о котором не знали даже Мародёры — его нашла сама Гермиона, перерыв сотни старых карт и манускриптов. Узкий туннель, ведущий от подножия Запретного леса прямо в подземелья Хогвартса. Сырой, тёмный, пропахший плесенью. Они шли в полной тишине, освещая путь только кончиками палочек. Когда они выбрались в замок, Гермиона едва узнала его. Хогвартс, который она помнила, был полон света и смеха. Портреты болтали без умолку, привидения носились по коридорам, студенты спешили на занятия. Теперь здесь царила тишина. Мёртвая, гнетущая тишина, от которой волосы вставали дыбом. Факелы горели тускло, едва разгоняя мрак. Коридоры были пусты. Даже Пивз куда-то исчез — то ли прятался, то ли его изгнали. Они крались по замку, укрытые мантией-невидимкой. Каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах. Каждый скрип половицы казался сигналом тревоги. Гермиона чувствовала, как Гарри сжимает её локоть, как Рон дышит в затылок — горячо, прерывисто. Башня Когтевран встретила их холодом. Серая Дама парила у окна, глядя на луну, и не обернулась, когда они вошли. — Леди Кандида, — тихо позвал Гарри. Призрак медленно повернулся. Её прозрачное лицо было печальным, а глаза — бесконечно старыми, видевшими то, что не дано видеть живым. — Ты носишь в себе частицу Тьмы, мальчик, — произнесла она вместо приветствия. — Я чувствую её. Она прилипла к твоей душе, как грязь. Гарри вздрогнул, но не отступил. — Я знаю. Именно поэтому я здесь. Чтобы уничтожить то, что создал Том. Чтобы освободить нас всех. Пожалуйста, помогите мне. Разговор длился долго. Очень долго. Серая Дама не хотела говорить — может быть, стыдилась своей истории, может быть, боялась, что правда снова причинит боль. Но Гарри говорил с ней так, как умел только он: искренне, честно, без тени притворства. И она смягчилась. Рассказала. Показала. Диадема лежала в Выручай-комнате, погребённая под горами векового хлама. Гермиона помнила, как они втроём пробирались через этот лабиринт из сломанной мебели, старых книг, пыльных артефактов. Помнила, как Рон выругался, споткнувшись о какой-то сундук. Помнила, как Гарри внезапно замер и указал вперёд. Диадема сияла в темноте. Старая, потускневшая, но всё ещё хранящая отблеск древней магии. От неё веяло холодом — не физическим, а каким-то иным, проникающим прямо в душу. — Вот она, — прошептал Гарри. И тогда была совершена ошибка. Та самая, роковая, непоправимая. В порыве ярости, в отчаянии, в слепой надежде на скорую победу Гарри выхватил клык василиска и проткнул диадему. Тёмная магия, заточённая внутри десятилетиями, вырвалась наружу. Чёрный вихрь взметнулся к потолку, завыл, застонал — и этот звук, этот проклятый звук, был слышен во всём замке. — Чёрт! — крикнул Рон. — Надо уходить! Они побежали. План был безумным. Самый ужасный способ передвижения для Гермионы — мётлы. Она ненавидела летать с того самого позорного урока на первом курсе, когда метла мадам Хуч отказалась слушаться её команды. «Вверх», — скомандовала она тогда, и метла даже не шелохнулась, а Драко Малфой рассмеялся так громко, что слышала вся площадка. Сейчас было не до смеха. Гарри вызвал мётлы заклинанием — те самые, запасные, которые они всегда держали при себе на крайний случай. Гермиона схватилась за древко побелевшими пальцами и взмыла в воздух. Они летели по коридорам Хогвартса. Это было похоже на самый страшный ночной кошмар, только хуже — потому что это была реальность. Заклинания свистели мимо ушей, врезались в стены, выбивали каменную крошку. Факелы гасли один за другим, погружая замок во тьму. Позади слышались крики Пожирателей, их шаги, их смех. Гермиона не помнила, как уворачивалась. Тело действовало само, инстинктивно, пока мозг кричал от ужаса. Ветер хлестал по лицу. Волосы лезли в глаза. Слёзы застилали обзор. Она никогда не была хорошим пилотом. Она никогда не хотела быть пилотом. Но сейчас от этого зависела её жизнь. — Они окружают! — закричал Рон, уворачиваясь от зелёного луча. Пожиратели вылетали из боковых коридоров, отрезая пути к отступлению. Их было слишком много. Слишком. — Разделяемся! — крикнул Гарри. — Встречаемся в лесу, у старого дуба! Живыми, слышите? Живыми! Он рванул влево, уводя за собой основную группу. Конечно, почти все хотели поймать Гарри Поттера. Но не все. Нашлись и те, кто предпочёл более лёгкую добычу — грязнокровку, подружку Поттера, которую Лорд хотел видеть мёртвой уже много лет. Гермиона летела одна. Одна в тёмных коридорах школы, которая когда-то была её домом. Она видела выход. Видела свет в конце туннеля — холодный лунный свет, льющийся через распахнутые двери. И в тот самый момент, когда облегчение уже начало разливаться по груди, когда пальцы почти разжались в победном жесте, когда губы уже сложились в беззвучное «получилось»… …ей прилетело проклятие в спину. Она не видела, кто его послал. Не слышала заклинания. Только ослепительная вспышка боли — такой сильной, такой всепоглощающей, что мир на мгновение стал белым. Боль пронзила всё тело, от позвоночника до кончиков пальцев, от макушки до пяток. Позвонки вспыхнули огнём. Лёгкие сжались, отказываясь дышать. И темнота. Она падала, и темнота накрывала её, как чёрное одеяло. Тяжёлое. Удушающее. Беспросветное. Последнее, что она почувствовала, — как пальцы разжимаются и метла уходит из-под неё. Последнее, что она подумала, — «Гарри, прости». Разочарование. Вот что она чувствовала, проваливаясь в беспамятство. Не страх. Даже не боль. Разочарование. Горькое, едкое, как желчь. Потому что она не успела. Потому что они были так близко. Потому что всё было зря. --- Больница Святого Мунго. Пробуждение было медленным и мучительным. Сначала появились звуки — далёкие, неразборчивые, как через толщу воды. Потом свет — слишком яркий, режущий глаза даже сквозь закрытые веки. Потом запахи — больничные, резкие, пропитанные зельями и дезинфекцией. И только потом, когда сознание окончательно вынырнуло из темноты, пришла боль. Тупая, ноющая, пульсирующая боль в спине. Она расходилась волнами от позвоночника к рёбрам, отдавала в плечи, в шею, в затылок. Гермиона попыталась пошевелиться — и застонала. Она была жива. Осторожно, миллиметр за миллиметром, она приоткрыла глаза. Мир расплывался, двоился, рябил. Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы зрение сфокусировалось. Больничная палата. Белые стены. Высокий потолок с магическими светильниками. Окно, забранное решёткой. Дверь — прозрачная, из армированного стекла, за которым виднелась чёрная мантия охранника. Святой Мунго. Только это был не тот Мунго, который она помнила. Это был Мунго под контролем Реддла — мрачный, холодный, пропитанный страхом. Не больница, а тюрьма с медицинским уклоном. Гермиона медленно ощупала себя. Пальцы скользнули по лицу, по шее, по плечам. Никаких синяков. Никаких следов избиения. Странно. Очень странно. Когда она представляла плен — а она представляла его часто, слишком часто, каждый раз, когда разрабатывала планы эвакуации, — ей всегда казалось, что её будут пытать. Ломать. Унижать. Таковы были методы Пожирателей, она знала это по рассказам выживших. Но она лежала в чистой постели, в мягкой больничной ночнушке, укрытая одеялом. Ни синяков, ни ран, ни следов пыток. Только боль в спине и слабость, разлившаяся по всему телу. Над кроватью висели диагностические чары — сложное переплетение магических нитей, которое постоянно отслеживало состояние пациента. Рядом парил пергамент, на котором сами собой выводились показатели. Пульс — 92, повышен. Давление — 145/90, высокое. Магический фон — 87%, нестабилен. Состав крови — гемоглобин понижен, уровень витаминов критический, гормональный фон… Гермиона вглядывалась в эти цифры, как в самый важный текст в своей жизни. Она пыталась понять — что с ней сделали? Зачем её лечат? Почему она ещё жива? Через прозрачную дверь она видела охранника. Пожиратель в чёрной мантии, в маске, закрывающей лицо. Он стоял неподвижно, как статуя, и от этого было ещё страшнее. Лучше бы он ходил. Лучше бы он делал что-нибудь — кашлял, переминался с ноги на ногу, зевал. Но он просто стоял и смотрел. И ждал. Сколько прошло времени? Час? День? Неделя? Она не знала. В палате не было окон, через которые можно было бы увидеть солнце. Только искусственный свет, горящий круглосуточно. Вечером — или ей показалось, что это был вечер, — в палату сквозь магический барьер проскользнул поднос с едой. Гермиона уставилась на него с подозрением. Суп, хлеб, стакан тыквенного сока. Пахло нормально. Выглядело нормально. Но она не притронулась. Кто знает, что они могли подмешать? Сыворотку правды? Усыпляющее зелье? Яд? Она отодвинула поднос в сторону и просто сидела на кровати, обхватив колени руками, глядя в одну точку. Проходили часы. Может быть, сутки. Она не могла уснуть. Каждый раз, когда веки начинали слипаться, она резко встряхивалась и снова всматривалась в темноту. На второй день дверь открылась, и в палату вошла мадам Помфри. У Гермионы перехватило дыхание. Поппи Помфри — школьный целитель, добрая, строгая, вечно ворчащая женщина, которая лечила их царапины и ушибы с первого курса. Она пропала месяц назад. Говорили, что ушла собирать травы для целебных зелий в Запретный лес и не вернулась. Все думали, что она мертва. Гермиона думала, что она мертва. И вот она стояла здесь — живая, настоящая, в белом халате целителя, с уставшим, осунувшимся лицом. — Мисс Грейнджер, — выдохнула мадам Помфри, и её голос сорвался. — Девочка моя. Гермиона бросилась к ней. Не думая, не размышляя, просто повинуясь инстинкту. Они обнялись — крепко, отчаянно, как могут обниматься только люди, которые уже не надеялись увидеть друг друга живыми. Гермиона уткнулась лицом в плечо целительницы, вдыхая запах трав и больничных зелий, и слёзы хлынули сами собой — горячие, неконтролируемые. Мадам Помфри плакала тоже. Молча, сдержанно, но слёзы всё равно текли по её морщинистым щекам, капали на воротник халата. — Я думала, вы умерли, — прошептала Гермиона, всё ещё не отпуская её. — Я думала, они вас убили. — Меня не так-то просто убить, детка, — ответила целительница дрожащим голосом. — Я нужна им. Здесь много работы. Слишком много. Они простояли так несколько минут. Потом мадам Помфри мягко отстранилась и усадила Гермиону на кровать. Её лицо изменилось — исчезли слёзы, исчезла дрожь в руках. Она снова стала той самой строгой, собранной целительницей, которую боялись даже самые отъявленные хулиганы Хогвартса. — Слушай меня внимательно, — сказала она, понизив голос до шёпота. — Времени мало. За мной следят. Ты поступила сюда две недели назад с очень тяжёлым проклятием в спине. Я думала, ты не выживешь, солнышко. Я молилась Мерлину каждую ночь, когда уходила из твоей палаты. Твоя спина была… — она запнулась, подбирая слова, — она была как обугленная. Проклятие задело позвоночник. Если бы не магия, ты бы никогда не смогла ходить. Но мы справились. Ты сильная, Гермиона. Очень сильная. Гермиона слушала, и её сердце сжималось. Две недели. Две долбаные недели она пролежала здесь, пока Гарри и Рон, наверное, сходили с ума от неизвестности. — Что происходит? — спросила она, глядя целительнице прямо в глаза. — Что они со мной сделали? Почему я здесь? Почему меня не убили? Мадам Помфри замерла. На её лице промелькнуло выражение, которое Гермиона не могла расшифровать, — смесь ужаса, отвращения и глубокой, неизбывной печали. — Скажите мне, — надавила Гермиона. — Пожалуйста. Я должна знать. Целительница взяла её за руки. Её пальцы были холодными как лёд. — Что ты знаешь об искусственном зачатии? — спросила она. — О том, как это делается у маглов? Вопрос был настолько неожиданным, настолько диким, настолько неуместным посреди этого кошмара, что Гермиона просто опешила. Она села на кушетку — ноги вдруг стали ватными — и несколько секунд просто молчала, переваривая услышанное. — Я… — она облизнула пересохшие губы, пытаясь собраться с мыслями. — Это медицинская процедура. Когда женщина не может забеременеть естественным путём, ей в матку подсаживают уже оплодотворённую яйцеклетку. Эмбрион. И она вынашивает его. Но это очень сложно. Организм должен быть полностью готов — гормональный фон, состояние эндометрия, совместимость тканей. У маглов приживается в лучшем случае одна попытка из трёх. Это целая наука, понимаете? Я читала об этом, но в деталях… в деталях я не разбираюсь. Это не моя область. А почему вы… Она замолчала на полуслове. Мадам Помфри закрыла рот рукой. В её глазах стоял такой ужас, такая глубокая, всепоглощающая паника, что у Гермионы всё внутри оборвалось. — Мерлин всемогущий, — прошептала целительница. — Они это сделали. Они правда это сделали. — Что сделали? — голос Гермионы сорвался почти на крик. — О чём вы? Мадам Помфри оглянулась на дверь — охранник всё ещё стоял там, неподвижный, безмолвный. Потом наклонилась к самому уху Гермионы и зашептала так тихо, что та едва разбирала слова: — Я найду способ передать Ордену, где мы. Где ты. У меня есть каналы. Будь готова, Гермиона. Жди. Будь готова ко всему. И ни в коем случае не ешь то, что они приносят. Ни крошки. Поняла меня? — Но… — Никаких «но». Мне пора идти, пока не заметили, что я здесь слишком долго. Держись, девочка. Мы вытащим тебя отсюда. Она резко выпрямилась, поправила халат и вышла из палаты быстрым, почти бегущим шагом. Дверь захлопнулась. Гермиона осталась одна. Вопросов было больше, чем ответов. Ответов не было вообще. --- Последующие два дня тянулись бесконечно. Как смола. Как патока. Каждая минута была наполнена ожиданием, страхом и неопределённостью. К Гермионе никто не заходил. Только подносы с едой появлялись три раза в сутки — и она не притрагивалась к ним ни разу. Голод скручивал желудок, сушил горло, но страх был сильнее. Она пила только воду из-под крана в крошечной ванной комнате, смежной с палатой. И ждала. Диагностические чары писали показатели, и Гермиона изучала их с маниакальной дотошностью. Она читала эти цифры так, как когда-то читала учебники по трансфигурации — внимательно, вдумчиво, пытаясь найти скрытый смысл. Стресс — зашкаливает. Уровень кортизола в крови превышал норму в три раза. Отсутствие сна — хроническое, глубокая стадия истощения. Витамины группы B, D, C — на критическом минимуме. Гемоглобин — 87, анемия средней тяжести. Иммунитет — практически отсутствует, лимфоциты на нижней границе нормы. Гормональный фон — нестабилен, с резкими скачками, которые не поддавались объяснению. У неё не было ничего в норме. Ничего. Она была ходячей катастрофой. И только магия — та самая магия, которую так презирали Пожиратели, — каким-то чудом удерживала её тело от полного коллапса. Гермиона смотрела на эти цифры и думала. Думала о том, что сказала мадам Помфри. «Искусственное зачатие». «Они это сделали». Что «это»? Кто «они»? Почему целительница была так напугана? Ответы начали приходить на третий день. Ближе к вечеру — или к тому, что казалось вечером, — она услышала шаги. Много шагов. Тяжёлые, уверенные. В коридоре зазвучали голоса — мужские, низкие, с теми характерными аристократическими интонациями, которые она ненавидела больше всего на свете. Сердце подпрыгнуло к горлу. Может быть, это Орден? Может быть, мадам Помфри удалось передать весточку? Дверь распахнулась, и в палату вошёл Нотт-старший. Гермиона узнала его мгновенно. Это лицо она запомнила по ориентировкам Ордена, по газетным вырезкам, по рассказам выживших. Высокий, сухощавый, с бледной, почти прозрачной кожей и тонкими, словно вырезанными из пергамента чертами лица. Аристократ до мозга костей. И садист — тоже до мозга костей. Его рот кривился в улыбке — широкой, неестественной, дикой. Так улыбаются люди, которые наслаждаются чужой болью. Глаза горели холодным, безжалостным огнём. Гермиона подскочила на кровати, инстинктивно поджав ноги к груди, и вжалась спиной в холодную стену. Её тело помнило то, чему разум ещё не находил объяснения. Оно помнило опасность. Оно дрожало. — Привет, золотая девочка, — прошептал Нотт, и его голос был похож на шорох змеиной чешуи по камню. — Хотя теперь ты, пожалуй, золотая птичка в клетке. Красивая клетка, не правда ли? Просторная. Светлая. С удобной кроватью. Тебе должно нравиться. Он прошёлся по палате, заложив руки за спину, как экскурсовод в музее. — Ты, наверное, хочешь узнать, почему ещё жива? — он повернулся к ней и склонил голову набок, как любопытная птица. — Действительно, зачем сохранять жизнь грязнокровке, когда можно просто убить её и покончить с этим? Рациональный вопрос. Мне нравится твой ум, Грейнджер. Всегда нравился. Жаль, что ты родилась не в правильной семье. Гермиона молчала. Челюсти были сжаты так, что зубы скрипели. Она не доставит ему удовольствия видеть её страх. — Видишь ли, — продолжил Нотт, — твоя миссия изменилась. Тебе оказана огромная честь. Ты, грязнокровка, станешь началом нового чистокровного мира. Нового рода. Твоё чрево даст жизнь будущему поколению волшебников. Разве это не прекрасно? Он говорил это с энтузиазмом проповедника, обращающего неверных в истинную веру. Его глаза сияли. Его руки дрожали от возбуждения. Гермиону замутило. — Ты больной ублюдок, — выплюнула она. — Лучше убей меня сейчас, потому что я никогда не соглашусь на это. Никогда. Нотт рассмеялся. Сухо, каркающе, неприятно. — О, смерть ты тоже получишь, не переживай, солнышко. Всему своё время. Но пока твоя миссия — выносить ребёнка. Здорового, сильного, магически одарённого ребёнка. Так что расслабься. Побереги нервы. Говорят, стресс вреден для будущих матерей. Даже для таких, как ты. Гермиона застыла. Смысл его слов доходил до неё медленно, толчками, как яд, растекающийся по венам. — Что? — прошептала она, и её голос был едва слышен. — Что вы со мной сделали? Нотт смотрел на неё с нескрываемым наслаждением. Он видел всё — как наливаются кровью её руки, как вздуваются вены на запястьях, как скачут показатели давления на диагностическом пергаменте. Красные чернила вспыхивали тревожными символами, предупреждая о критическом состоянии пациента. Но Нотту было плевать. — Мерлин, почему грязнокровки такие неблагодарные? — произнёс он, обращаясь куда-то в потолок, словно жалуясь высшим силам. — Ты должна быть на коленях. Должна целовать мне ноги за такую честь. Для этой миссии избирались только полукровки — мы не хотели разбавлять кровь слишком сильно. Но у тебя, Грейнджер, невероятно мощный магический след. Просто поразительно мощный. Я сам видел твои показатели. Они впечатляют. Поэтому ты здесь. Поэтому ты ещё дышишь. Он снова повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — Ты станешь началом чистокровного дома. Правда, скорее всего, тебя не укажут в домовых книгах. Ни в одной родословной. Ты останешься безымянной. Бесправной. Невидимой. Но это не беда — я думаю, ты и не расстроишься. Ты сделаешь своё дело и исчезнешь. А ребёнок останется. Сильный, чистокровный (ну, почти чистокровный) ребёнок, который продолжит род. — А возможно, — добавил он с притворным сочувствием, — тебе повезёт, и тебя не убьют. Оставят служанкой в каком-нибудь поместье. Будешь мыть полы и выносить ночные горшки. Ребёнка, конечно, заберут сразу после рождения — но я думаю, ты не будешь переживать. Вы, грязнокровки, не особенно сентиментальны. Вам не свойственна материнская привязанность. Это научный факт. Гермиона собрала всю свою волю в кулак. Всю, до последней капли. Она заставила себя выпрямиться — позвоночник прострелило болью, но она не подала виду. Она посмотрела Нотту прямо в глаза, и в её взгляде не было страха. Только холодная, концентрированная ярость. — Объясни, больной ублюдок, что всё это значит. Чётко. По порядку. Без твоих театральных пауз. В ту же секунду электрический разряд пронзил её тело. Резкая, обжигающая боль — от макушки до пяток, до самых кончиков пальцев. Мышцы свело судорогой. Она вскрикнула и рухнула на кровать, хватая ртом воздух, чувствуя, как по телу растекается онемение. — Ты ведёшь себя не как леди, грязнокровка, — прошипел Нотт, убирая палочку в складки мантии. — Веди себя прилично, и больно не будет. Ну, почти не будет. Он поправил воротник и продолжил — тем же мерзким, почти интимным тоном, каким говорят о своих грязных секретах. — Единственное, что маглам удалось придумать путного, — это продолжение никчёмного рода. Искусственное оплодотворение. Экстракорпоральное, кажется, называется? Я не запоминал эти ваши магловские термины, они такие уродливые. Суть проста: яйцеклетку оплодотворяют вне тела, а потом подсаживают женщине. И она вынашивает. Удивительно, правда? Я, признаться, был впечатлён, когда узнал. Даже немного возбуждён. Он облизнул губы и продолжил. — За два года войны волшебный мир изрядно поредел. Потери среди чистокровных невосполнимы. Некоторые семьи прервались полностью. Некоторые — закончены на стариках, которые от своей старческой ущербности не могли заделать наследника даже при помощи стимулирующих зелий. А Великий Лорд в своей бесконечной мудрости понимает, что мир нужно заселять. Нужны новые волшебники. Сильные. С хорошей магией. Поэтому он позволил… эксперимент. Нотт подошёл ближе, и Гермиона почувствовала запах его дыхания — кислый, с примесью дорогого табака и чего-то ещё, неуловимого, но отталкивающего. — Мы берём полукровок. Тех, у кого один родитель магл, а второй волшебник. Или маглорождённых с особенно сильным магическим следом — таких, как ты. И подсаживаем им эмбрионы от чистокровных отцов. От Пожирателей. Лучших из лучших. Так появляются новые чистокровные семьи. Не идеальные, конечно, — он скривился, — с примесью грязной крови. Но лучше, чем ничего. Лучше, чем позволить магическому миру вымереть. — Магическая беременность очень капризна, — продолжил он, расхаживая по палате. — У чистокровных жён часто случаются выкидыши, рождаются сквибы. А этот метод — магловский метод — даёт удивительные результаты. Дети рождаются здоровыми. Сильными. С хорошим магическим потенциалом. Мы проверили. У нас уже есть несколько успешных… проектов. Он улыбнулся, и от этой улыбки у Гермионы кровь застыла в жилах. — Ты лакомый кусочек, Грейнджер. Многие уже в очередь встали. Лестрейнджи, Яксли, Эйвери, Долохов… даже Макнейр, представляешь? Палач Макнейр хочет наследника. Твоё чрево — ценный ресурс. Но решение о том, чьё семя тебе подсадят, будет принимать лично Лорд. Он изучит твои показатели, твой магический профиль и выберет наилучшую комбинацию. Он резко остановился и хлопнул в ладоши. — А пока — восстанавливай силы. Ешь. Спи. Набирайся здоровья. Ты теперь не просто грязнокровка. Ты — инкубатор для будущего великого рода. Разве это не почётно? Гермиона молчала. Её мозг работал с бешеной скоростью, перерабатывая информацию, раскладывая её по полочкам, пытаясь найти выход. Найти лазейку. Найти способ избежать этого. — Я не удивлена, — произнесла она наконец язвительно, хотя голос предательски дрожал. — Как обычно. Двойные стандарты Реддла. «Только чистая кровь», но параллельно он делает детей от полукровок. Лицемерие в каждом слове. В каждом «идеале». Вы сами себе противоречите. Нотт улыбнулся ещё шире. — Ну что ты, крошка. Ты же умная девочка, ты должна понимать. Подумай сама. В магическом мире двадцать восемь чистокровных семей. Двадцать восемь, Грейнджер. Часть из них уничтожена. Часть вымерла сама собой. Часть — закончена на стариках, которые физически не способны произвести потомство. Часть из этих семей на дух не переваривают друг друга — многовековая вражда, знаешь ли. Блэки не могут заселить магический мир в одиночку, как бы они ни старались. А маглорождённые — они как… свежий ингредиент. Новая кровь. Сильная, дикая, не испорченная близкородственными браками. Мы просто используем ресурсы эффективно. Он наклонился ещё ближе, почти к самому лицу Гермионы. — Многие уже в очереди, Грейнджер. Яксли хочет сына. Долохов хочет дочь. У каждого свои предпочтения. Но последнее слово — за Лордом. Так что молись своему магловскому богу, чтобы выбор пал на кого-нибудь… поприличнее. Он резко выпрямился, развернулся на каблуках и направился к двери. — Восстанавливай силы. Набирайся здоровья. И веди себя хорошо. Иначе, — он бросил на неё последний взгляд через плечо, — мы можем передумать насчёт того, чтобы сохранить тебе жизнь после родов. Дверь захлопнулась. И Гермиона осталась одна. Она заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не слышали охранники. Плечи тряслись. Дыхание сбивалось. Слёзы текли по щекам, пропитывали наволочку, и она не могла остановиться — тело само избавлялось от напряжения последних дней. Это было самое страшное. Не боль. Не плен. Не перспектива смерти. Самое страшное — быть использованной. Как вещь. Как инкубатор. Как кусок мяса с «хорошим магическим следом». Но даже сквозь пелену отчаяния, сквозь ужас и отвращение, в её голове билась одна мысль, одна искра надежды: ей ещё ничего не подсадили. Она была чиста. И пока она чиста — у неё есть шанс. Она не будет есть их еду. Не будет пить их воду. Она будет ждать. Ждать спасения. Ждать Орден. Она не спала несколько дней. Лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому звуку за дверью, к каждому шагу в коридоре, к каждому шороху. Она знала — Грюм не бросит своих. Гарри не бросит. Рон не бросит. Они придут за ней. Обязательно придут. Нужно только дождаться. --- Спасение пришло на пятый день. Грюм, как всегда, всё просчитал. Он выбрал момент, когда Пожиратели праздновали очередную «победу» — какую-то тёмную дату в их календаре, день рождения какого-то древнего тёмного мага. Большинство охраны покинуло посты, отправившись в главный зал на собрание. Гермиона услышала взрыв. Стены дрогнули. С потолка посыпалась штукатурка. Магические светильники замигали и погасли, погрузив палату в темноту. Где-то в коридоре раздались крики — не человеческие, а боевые, полные ярости и боли. Она подскочила на кровати. Сердце бешено заколотилось, отсчитывая удары, как барабан перед боем. Дверь распахнулась, и в палату влетела мадам Помфри. Её лицо было перепачкано сажей, волосы выбились из пучка, но глаза горели решимостью. — Давай, родная! Это наш шанс! Орден здесь! Нужно бежать, времени мало! — она почти кричала, хватая Гермиону за руку и поднимая с кровати. Гермиона не колебалась ни секунды. Она соскочила с постели, босая, в одной тонкой больничной ночнушке, и бросилась за целительницей. Коридор встретил их клубами чёрного дыма. Густого, удушливого — результат чьих-то боевых заклинаний. Где-то впереди слышались звуки боя: взрывы, треск магических разрядов, лязг металла. Пахло гарью, кровью и озоном — запах сражения, который Гермиона узнала бы из тысячи. Она бежала на ощупь, одной рукой прижимаясь к стене, другой цепляясь за локоть мадам Помфри. Дым щипал глаза, забивался в лёгкие, заставлял кашлять. Но она не останавливалась. И вдруг она услышала детский плач. Тонкий, жалобный, пронзительный звук, который невозможно было спутать ни с чем. Он доносился из-за закрытой двери справа. Гермиона замерла. — Не останавливайся! — крикнула мадам Помфри. Но Гермиона уже рванула дверь на себя. Палата была точно такой же, как её собственная. Белые стены. Диагностические чары. Кровать. А на кровати сидела молодая женщина — почти девочка, лет семнадцати-восемнадцати — и прижимала к груди младенца. Ребёнок плакал, испуганный грохотом взрывов, и мать пыталась укачать его. — Выходите! — крикнула Гермиона, распахивая дверь шире. — Орден здесь! Мы можем бежать! Сейчас! Скорее! Женщина подняла на неё глаза — пустые, безжизненные, как у куклы. Она покачала головой. — Куда бежать, милочка? — спросила она тихо, почти равнодушно. — У меня никого нет. Родители мертвы. Дом сожжён. Кому я нужна? Кому нужен этот ребёнок? Нас и там, — она кивнула куда-то в сторону, — убьют. Может, не сразу. Может, не Пожиратели. Но свои же. За то, что я была здесь. За то, что родила от врага. Нет, милочка. Мы останемся. — Но… — Уходи. Спасайся. Пока можешь. Гермиона стояла, оцепенев. Её мозг отказывался принимать услышанное. Как можно отказываться от свободы? Как можно выбирать плен? Она бросилась к следующей двери. Ещё одна палата. Ещё одна женщина — постарше, лет двадцати пяти. Тоже с ребёнком. — Выходите! Там помощь! Женщина покачала головой. — Поздно, — сказала она. — Слишком поздно. Следующая дверь. И следующая. И следующая. Гермиона распахивала их одну за другой и кричала, кричала до хрипоты, до слёз, до срыва голоса. Но выходили немногие. Кто-то бросал детей в кроватках и бежал, не оглядываясь. Кто-то хватал младенцев и устремлялся к выходу. Но большинство оставалось. Они сидели на своих кроватях, прижимая детей к груди, и смотрели на Гермиону пустыми, безжизненными глазами. — Грейнджер! — раздался голос Грюма из дыма. — Аппарируем! Живо! — Там ещё люди! — закричала она, упираясь. — Мы должны… — Нет времени! — рявкнул Грюм и схватил её за плечо. Мир сжался в точку, провернулся вокруг своей оси, и всё исчезло. --- Они приземлились в штабе. Гермиона упала на колени прямо посреди гостиной. Вокруг уже суетились люди — миссис Уизли с полотенцами, Джинни с бокалом воды, Люпин с палочкой наготове, сканирующий пространство на предмет возможной слежки. Но Гермиона ничего не видела. Её трясло — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. — Они остались! — кричала она, захлёбываясь слезами. — Они все остались! Мы должны вернуться! Мы должны спасти их! — Гермиона, успокойся, — попытался сказать Рон, но она не слушала. — Ты не понимаешь! Там дети! Младенцы! Они все сидят там и ждут смерти! Мы не можем их бросить! Мы не имеем права! Она билась в истерике, отталкивая руки, которые пытались её удержать. Она кричала так, что срывала голос. Она не помнила, сколько это продолжалось — минуту, час, вечность. Потом мадам Помфри влила ей в горло успокоительное зелье, и мир начал гаснуть. Медленно, как свеча, на которую опустили стеклянный колпак. Крики стихли. Дрожь унялась. Тело обмякло. Гермиона провалилась в темноту. --- Она пришла в себя через два дня. Открыла глаза и долго лежала, глядя в знакомый потолок штаба. Трещина в углу — та самая, которую она помнила. Пятно от сырости возле окна — тоже знакомое. Она была дома. Мадам Помфри сидела рядом на стуле и держала её за руку. Целительница выглядела измученной, но на губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. — Ты дома, Гермиона. Всё хорошо. Всё позади. — Почему? — прошептала Гермиона, и голос её был хриплым, чужим. — Почему они не бежали? Мадам Помфри тяжело вздохнула. Её пальцы чуть сильнее сжали руку Гермионы. — Потому что им некуда бежать, детка. У многих из этих девушек убиты семьи. Друзья отвернулись. Мир магии для них закрыт — с обеих сторон. Для Пожирателей они грязнокровки и полукровки. Для Сопротивления — предательницы, родившие от врага. Им негде спрятаться. Не на что надеяться. А в Мунго им обещают жизнь. Пусть такую. Пусть в неволе. Пусть в качестве служанок. Но жизнь. С крышей над головой. С едой. С гарантией, что их детей не убьют. — Это отвратительно, — выдохнула Гермиона. — Да, — согласилась целительница. — Но не нам их судить. Ты молода, Гермиона. Ты сильная. Ты не сломалась. А они — сломались. И это не их вина. Гермиона закрыла глаза. Она видела лица тех девушек. Совсем юные. Почти дети. Некоторым, наверное, и восемнадцати не исполнилось, когда они попали в плен. Их использовали. Растоптали. Сломали. А потом предложили иллюзию безопасности — и они ухватились за неё, как утопающий хватается за соломинку. Она не стала осуждать их. Не было ни сил, ни морального права. Она села на кровати. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна, но сознание было ясным — пугающе ясным. — Мадам Помфри, — произнесла она, и каждое слово звучало чётко, как удар молоточка по стеклу. — Я хочу знать. Вы сказали — «искусственное зачатие». Вы сказали — «они это сделали». Что «это»? Кто был выбран отцом? И мне что-то подсаживали? Целительница замерла. Её лицо дрогнуло. — Гермиона, я… — Пожалуйста. Я должна знать. Мадам Помфри долго молчала, глядя на свои руки. Потом подняла глаза. — Я не знаю, кто был выбран отцом. Лорд держал это в секрете ото всех, кроме самого узкого круга. Я пыталась выяснить — но это было за пределами моего доступа. Что касается подсадки… в мою смену её точно не проводили. Я бы знала. Я следила за каждым пациентом. Но я не могу поручиться за то, что было до меня. Она помедлила. — Однако, судя по твоим показателям, организм был слишком истощён. Гормональный фон нестабилен. Слизистая матки не готова. Подсадка в таком состоянии просто не прижилась бы. Скорее всего, они ждали, пока ты окрепнешь. Поэтому я и сказала — не ешь их еду. Они добавляют в неё восстанавливающие зелья. Готовят тебя. Гермиона медленно выдохнула. Воздух выходил из лёгких с присвистом, словно из проколотого шара. — Значит, не успели, — прошептала она. — Скорее всего, нет. — Слава Богу. Но даже в этот момент, лёжа в безопасности, в окружении друзей, она чувствовала странное, глухое беспокойство. Где-то глубоко внутри шевелилось зерно сомнения. Крошечное, почти незаметное. Потому что она знала — магия иногда работает непредсказуемо. И тело женщины, побывавшей в лапах Пожирателей, могло скрывать секреты, о которых она ещё не догадывалась. Пройдёт время — и это зерно прорастёт. Но тогда, в тот день, она просто закрыла глаза и позволила себе поверить в лучшее. --- Настоящее. Гермиона открыла глаза. Воспоминания всё ещё стояли перед ней, как живые, но она усилием воли загнала их обратно в глубину сознания. Не сейчас. Сегодня день рождения Роуз. Сегодня она будет улыбаться. Она закончила заплетать волосы дочери — две аккуратные французские косички, которые та очень любила. Легонько поцеловала Роуз в макушку, вдохнула запах детских волос — чистоты, мыла, чего-то неуловимо нежного. — Готово. Ты красивая, как принцесса. Роуз повернулась на стуле и посмотрела на мать сияющими карими глазами. — Мам, а какой подарок ты мне приготовила? — Увидишь вечером, милая. А теперь беги — тебя, кажется, бабушка Молли звала помогать с тестом для пирога. Роуз спрыгнула со стула и умчалась, хлопая босыми пятками по деревянному полу. Её косички подпрыгивали в такт шагам. Гермиона смотрела ей вслед. И в её сердце, как всегда в этот день, боролись два чувства. Огромная, всепоглощающая любовь — и тихая, ноющая боль. Любовь к дочери. И боль от того, что эта дочь появилась на свет таким чудовищным образом. Она ненавидела этот день. Но ради Роуз она будет улыбаться. Всегда.