Пепел и Роза

Драко Малфой аппарировал к поместью Малфой-мэнор как всегда у самых ворот. Воздух с тихим хлопком сомкнулся за его спиной, и наступила тишина. Та особенная, глубокая тишина, которая бывает только в старых поместьях, окружённых вековыми деревьями и защитными чарами. Даже птицы здесь пели как-то приглушённо, словно понимали — это место не терпит громких звуков. Драко на мгновение замер, позволяя телу привыкнуть к перемене. Аппарация всегда давалась ему легко — он освоил её в шестнадцать, едва получив лицензию, и с тех пор перемещался с точностью, которой позавидовали бы даже старшие волшебники. Но сегодня переход ощущался иначе. Мягче. Спокойнее. Как будто сама магия знала, что он возвращается домой не с очередного задания, а просто... возвращается. Он открыл глаза и посмотрел на мэнор. Тот возвышался на холме в конце длинной подъездной аллеи — огромный, величественный, как спящий дракон, в честь которого семья получила своё имя. Заходящее солнце окрашивало серый камень стен в оттенки розового и золотого, зажигало огни в стрельчатых окнах, и казалось, что замок дышит. Что он живой. Что он ждёт. Драко поправил мантию — машинально, не задумываясь, — и зашагал по гравиевой дорожке. Этот путь от ворот до парадной двери занимал ровно семь минут. Драко знал это точно, потому что однажды, ещё в детстве, зачем-то засёк время. Тогда ему было десять, и он считал минуты, потому что у ворот его встречал отец — они вместе шли к дому, и Люциус рассказывал о политике, о магии, о величии рода. Теперь Люциуса не было. Не было и тех минут. Но привычка ходить пешком осталась. Гравий хрустел под подошвами дорогих ботинок — handmade, драконья кожа, заказанные в Италии ещё до войны. Драко принципиально не носил ничего, что не соответствовало его стандартам. Даже в разгар боевых действий он умудрялся выглядеть так, словно только что вышел из ателье на Диагон-аллее. Это был не просто стиль. Это был доспех. Маска. Способ показать миру — и самому себе, — что он всё ещё контролирует свою жизнь, даже если на самом деле она давно уже катилась в пропасть. Он провёл ладонью по волосам — светлым, почти платиновым, унаследованным от матери. В двадцать семь лет он выглядел старше своего возраста, но старше не в смысле «постарел», а в смысле «заматерел». Юношеская худоба давно ушла, уступив место сухой, жилистой мускулатуре. Плечи стали шире. Челюсть — тяжелее. Черты лица, когда-то по-мальчишески заострённые, теперь обрели ту хищную, аристократическую чёткость, которая заставляла людей нервничать в его присутствии. Он знал, что красив. Знал и использовал это — как использовал всё остальное. Внешность была таким же оружием, как палочка, как деньги, как имя. Холодные серые глаза — фамильная черта Малфоев, которой гордились поколениями, — смотрели на мир с выражением постоянного, немного усталого превосходства. Он не носил маску Пожирателя, когда был дома. Ему не нужно было скрывать лицо. Все и так знали, кто он. Все и так боялись. Сегодня его мантия была безупречна. Он стянул перчатку с правой руки — медленно, по одному пальцу, — и осмотрел ладонь. Ни следов крови. Ни грязи. Ни малейшего намёка на то, чем он занимался последние несколько часов. Непривычно. За годы войны кровь стала для него почти аксессуаром — он перестал замечать её, как не замечают пыль на ботинках. Её отсутствие сегодня казалось почти подозрительным. Он усмехнулся своим мыслям и пошёл дальше. Высокие тисы вдоль аллеи были подстрижены в форме шахматных фигур — традиция, которую завела ещё его прабабка. Ладьи, кони, слоны — они стояли, как безмолвные стражи, охраняя подступы к дому. В детстве Драко играл между ними в прятки. Теперь он просто проходил мимо, едва замечая. Где-то в глубине сада журчал фонтан — старый, мраморный, с каменными нимфами, которые лили воду из кувшинов. Их лица стёрлись от времени, но позы оставались грациозными, как и двести лет назад. Отец говорил, что эти нимфы когда-то были настоящими женщинами, которых прапрадед превратил в камень за то, что они отказали ему. Драко не знал, правда ли это. Но в детстве верил. Теперь он не верил ни во что. Кроме одного. Он поднял голову и посмотрел на окна восточного крыла. В одном из них горел свет — слабый, дрожащий, словно от свечи. Там стояла его жена. Астория. Он увидел её силуэт — тонкий, почти прозрачный, в неизменном сером платье. Она стояла неподвижно и смотрела куда-то вдаль, за холмы, за лес, за защитный купол поместья. Может быть, мечтала о чём-то. Может быть, просто ждала. Увидев его, она вздрогнула — едва заметно, но Драко заметил. Заметил, как напряглись её плечи, как рука метнулась к горлу. А потом она отвернулась и исчезла в глубине комнаты. Наивная дура. Снова играет в свои игры, которые заранее проигрывает. Драко усмехнулся и пошёл дальше. Его мысли, как всегда, не знали покоя. Они роились в голове — жужжали, сталкивались, перебивали друг друга. Он старался не думать ни о чём конкретном, но возможно ли это? Возможно ли вообще приказать мозгу замолчать? Ему казалось, что мысли постоянно циркулируют по замкнутому кругу с такой скоростью, что рано или поздно черепная коробка просто не выдержит. Взорвётся. Разлетится на куски. И врагов даже не понадобится — он сам себя уничтожит. Парадная дверь отворилась сама, узнав хозяина. Магия дома была древней, намного древнее самого Драко, намного древнее его отца, деда, прадеда. Она впиталась в камень за столетия, пропитала каждую балку, каждую ступень, каждый гобелен. Малфой-мэнор был не просто зданием. Он был живым организмом. И он признавал только одну кровь. В холле его уже ждали домовые эльфы. Их было трое. Старый Тоби — высохший, морщинистый, с ушами, похожими на кожистые листья, — служил ещё его деду, Абраксасу. Тоби помнил времена, когда мэнор был полон гостей, когда балы гремели до утра, а имя Малфоев произносили с трепетом и завистью. Теперь он был просто старым эльфом, который упрямо отказывался умирать. Рядом стояли двое помоложе — Миппи, юркая эльфийка с огромными глазами, и Кричер, которого судьба занесла в мэнор после смерти прежнего хозяина. Кричер до сих пор иногда бормотал что-то о «бедном хозяине Регулусе» и «мерзких грязнокровках», но в целом был полезен. — Хозяин Драко вернулся, — проскрипел Тоби, кланяясь так низко, что его длинный нос коснулся каменного пола. — Желает ли хозяин ужин? Ванну? Эльфы всё приготовили. Всё самое лучшее. Драко слегка наклонил голову — ровно настолько, чтобы жест можно было счесть приветствием. Он никогда не был жесток с эльфами. Кричал ли он на них? Иногда. Срывался ли? Бывало. Но в целом он относился к ним с холодным, отстранённым уважением — как к полезному инструменту, который не стоит ломать без причины. — Ужин — позже. Сейчас не до того. Вы свободны. Эльфы исчезли с тихим хлопком, и Драко остался в холле один. Он подошёл к огромному зеркалу в позолоченной раме — фамильной реликвии, которая когда-то висела в спальне его прабабки, — и мельком взглянул на своё отражение. Безупречный костюм. Безупречная осанка. Безупречное лицо. Маска, которую он носил так долго, что она приросла к коже. Зеркало молчало. Оно всегда молчало с ним. С отцом оно иногда разговаривало — давало советы, льстило, предупреждало. С Драко — нет. Может быть, чувствовало, что он не нуждается в советах. Может быть, просто не находило, что сказать. Он прошёл в главный зал. Это была огромная комната с потолками высотой в три человеческих роста. Стены, обитые тёмно-зелёным шёлком, были увешаны портретами предков — мужчины в мантиях разных эпох, женщины в платьях с корсетами, все с одинаковыми светлыми волосами и надменными серыми глазами. Они смотрели на Драко со своих холстов, и в их взглядах читалось молчаливое ожидание. «Ты — Малфой. Не подведи. Не опозорь. Не сломайся». Камин был зажжён. Перед ним, на диване с обивкой цвета тёмного изумруда, сидела Нарцисса. Мать. Даже сейчас, в свои пятьдесят с лишним, она оставалась самой красивой женщиной из всех, кого Драко знал. Не той красотой, что бросается в глаза и кричит о себе — нет, красота Нарциссы была иной. Тихой. Сдержанной. Аристократичной. Она не носила ярких цветов, не делала сложных причёсок, не злоупотребляла косметикой. Её сила была не в этом. Её сила была в глазах — таких же серых, как у него, но более глубоких, более мудрых. В осанке — прямой, безупречной, которой не могли сломить ни война, ни потеря мужа, ни страх за сына. В голосе — спокойном, мелодичном, который мог быть и нежным, и ледяным, в зависимости от обстоятельств. Нарцисса была умна. По-настоящему умна — не книжным, заученным умом, а тем редким, врождённым интеллектом, который позволял ей видеть людей насквозь. Она никогда не вмешивалась в политику открыто, никогда не давала советов, о которых её не просили. Но когда она говорила — Драко слушал. Всегда. Сегодня она выглядела почти умиротворённой. Светлые волосы, тронутые сединой, были убраны в простой узел. Тёмно-синее платье — строгое, без украшений — подчёркивало бледность кожи и худобу, которая появилась за годы войны. На коленях лежал раскрытый томик стихов — она читала Байрона в оригинале, это было её маленькой слабостью. Драко подошёл, наклонился и коснулся губами её щеки. — Отличный день, дорогой, — произнесла Нарцисса, и уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — От тебя не пахнет гарью и кровью. Редкое явление в наше время. — После того как Поттер сошёл с ума и провёл свою атаку, Лорд действительно притих, — ответил Драко, опускаясь на диван рядом с матерью. — Никаких вызовов. Никаких поручений. Даже Круциатуса никому не досталось. По крайней мере, не в моём присутствии. — И сколько это продлится? — Кто знает? Может, день. Может, неделю. Может, пока он не накопит сил. Пока он зализывает раны, мы можем дышать. Редкая роскошь. Нарцисса кивнула и перевела взгляд на огонь. Пламя плясало в камине, отбрасывая тени на её лицо, и Драко на мгновение показалось, что она видит в этом огне что-то, недоступное ему. Будущее? Прошлое? Возможные исходы этой проклятой войны? Он потянулся к столику и вдруг заметил то, что ускользнуло от его внимания в первый момент. На подносе стояли две чашки. Одна — Нарциссы, с остатками чая на дне. Вторая — нетронутая, с уже остывшим напитком. — Моя милая жена делает вид, что занята работой? — спросил он, показывая глазами на вторую чашку. Нарцисса проследила за его взглядом, и её улыбка стала откровенно саркастичной. — Она хотела выпить чаю. Работала в поместье целый день. Как эльф. Слово «эльф» было произнесено с такой интонацией, что Драко оценил. Его мать всегда умела сказать многое, не сказав почти ничего. Сравнить Асторию с домовиком — это было унизительно и в то же время абсолютно заслуженно. Астория действительно целыми днями занималась делами поместья — не потому, что ей нравилось, а потому, что других занятий у неё не было. Магии у неё почти не осталось, политического влияния — тем более, друзей — и подавно. Оставалось только бродить по дому, следить за прислугой и делать вид, что она всё ещё хозяйка этого места. — Действительно, — сухо ответил Драко. — У неё отлично получается. Он не стал допивать чай. Вместо этого он поднялся, поправил мантию и направился к лестнице. Пора было проверить, как там Скорпиус. Уложить его спать. Исполнить свой ежевечерний ритуал. Нарцисса проводила его взглядом и ничего не сказала. Но в её глазах — Драко знал это точно — были и тревога, и гордость, и та особая материнская нежность, которую она редко позволяла себе проявлять открыто. Он поднимался по лестнице, и его шаги звучали глухо, размеренно. Каждая ступенька была знакома до скрипа. Каждый портрет на стене — до последнего мазка. Предки смотрели на него, и в их молчании был вопрос: «Что дальше, наследник? Что ты будешь делать, когда Лорд умрёт? Когда война закончится? Когда мир, который мы строили веками, рухнет окончательно?» У Драко не было ответов. Были только планы. Десятки планов, просчитанных на много шагов вперёд, как в шахматной партии. Он привык думать стратегически — жизнь заставила. Когда на кону стоит жизнь сына, учишься просчитывать всё: слова, жесты, союзы, предательства. Каждый его шаг был частью большой игры, в которой ставкой было будущее рода. Он подошёл к двери в комнату Скорпиуса. Тяжёлая дубовая дверь с серебряной табличкой, на которой было выгравировано имя сына. Драко заказывал эту табличку лично, когда Скорпиусу исполнился год. Он помнил, как стоял перед этой дверью с крошечным свёртком на руках и думал: «Вот оно. Моё искупление. Мой шанс сделать всё иначе. Не так, как отец делал со мной». Он открыл дверь. — Папа! Голос ударил по ушам звонкой радостью. И маленькая фигурка сорвалась с места и понеслась к нему. Скорпиус был точной копией отца в детстве. Те же светлые, почти белые волосы — мягкие, как шёлк, слегка вьющиеся на концах. Те же серые глаза — огромные, доверчивые, распахнутые навстречу миру. Тот же разрез лица, те же скулы, тот же подбородок — только пока ещё по-детски округлый, не заострившийся. Он был похож на маленького ангела с картин старых мастеров — хрупкий, светлый, нежный. Но было в нём и то, чего в Драко никогда не было. Открытость. Доверчивость. Та удивительная, трогательная искренность, которую не смогли убить даже холодная мать и вечно отсутствующий отец. Скорпиус любил мир. Он улыбался эльфам. Он разговаривал с портретами. Он находил радость в мелочах — в жуках, в книгах, в облаках за окном. Он был... добрым. И Драко не понимал, как это вышло. Он бежал, раскинув руки, его глаза сияли, а на губах играла та самая улыбка, ради которой Драко был готов убивать. И не только убивать. Жить. Но его перехватили. Астория схватила сына за запястье — не грубо, но так, что мальчик споткнулся. Резко дёрнула на себя. Усадила за стол, где были разложены пергаменты, книжки, учебные принадлежности. — Нужно соблюдать правила приличия, Скорпиус, — произнесла она голосом, лишённым всякого тепла. Холодным, как зимний ветер. — Ты же не хочешь расстроить отца своим поведением? Ты ведь не какой-нибудь... простолюдин. Скорпиус опустил голову. Вся радость схлынула с его лица, как вода с песка. Плечи поникли. Глаза потухли. Он поклонился — формально, заученно, как дрессированный щенок. Ему было всего шесть, но он уже знал: когда мама говорит таким голосом, лучше не спорить. Драко замер на пороге. Гнев поднялся мгновенно — горячий, удушливый, как лава. Он почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки, как желваки играют на скулах. Захотелось выхватить палочку. Захотелось схватить её за горло и сжать — медленно, чтобы она поняла. Чтобы осознала. Чтобы раскаялась. В голове пронёсся холодный, почти спокойный шёпот: «Размазать её об стену сейчас или подождать?» Он сдержался. Сдержался, потому что Скорпиус смотрел. Потому что нельзя показывать сыну такое. Потому что — и это было самое главное — он не мог позволить эмоциям взять верх. Эмоции были слабостью. А слабость в этом мире каралась смертью. Он не сказал ни слова. Вместо этого он прошёл через всю комнату — медленно, чеканя шаг, наслаждаясь тем, как Астория бледнеет и сжимается, как её пальцы дрожат на спинке стула. Он остановился перед сыном, наклонился, подхватил его под мышки — легко, как пёрышко, мальчик почти ничего не весил — и поставил прямо на стол. В ботинках. На пергаменты. На учебники. На все эти дурацкие пособия, которыми Астория пыталась занять сына. Скорпиус на мгновение замер, не понимая, что происходит. А потом его лицо озарилось — нет, не улыбкой, а целым солнцем. Он засмеялся, и этот смех был лучшим звуком, который Драко слышал за весь день. За весь год. За всю войну. — Папа! Драко обнял его. Крепко, но осторожно. Так, чтобы не сделать больно. Он чувствовал, как маленькое сердечко колотится где-то у его груди — быстро-быстро, как у пойманной птички. Чувствовал запах детских волос — мыло, мята, что-то тёплое и родное. Чувствовал, как тонкие ручки обхватывают его шею. Одним взглядом он вышвырнул Асторию из комнаты. Буквально. Он даже не посмотрел на неё прямо — просто скосил глаза, и этого оказалось достаточно. Астория попятилась, как от удара. Её лицо побелело, губы задрожали. Она боялась его. Боялась до дрожи, до тошноты, до безумия. Этот страх был единственным, что держало их брак на плаву уже много лет. Не любовь. Не уважение. Страх. Она выскользнула за дверь, и Драко услышал, как её шаги удаляются по коридору. Неровные. Слишком быстрые. Шаги женщины, которая знает, что её жизнь висит на волоске. Он перевёл дыхание и снова посмотрел на сына. — Ну что, маленький дракон, — произнёс он, и его голос потеплел, смягчился, стал тем, чем никогда не был ни для кого другого. — Как прошёл твой день? Скорпиус начал рассказывать. Он говорил сбивчиво, перепрыгивая с одного на другое, как все шестилетние дети. О книге, которую читал с бабушкой — про древних героев и драконов. О жуке с изумрудными крыльями, которого он нашёл в саду и посадил в банку (потом отпустил, потому что «жуку было грустно»). О том, как пытался заставить игрушечную метлу летать, но она не слушалась — может быть, он делал что-то не так? Последний вопрос резанул по сердцу. Драко знал, в чём дело. Знал уже год. Но Скорпиусу знать было не обязательно. Пока. — У тебя всё получится, — сказал он, гладя сына по волосам. — Просто нужно немного подождать. Магия приходит ко всем в разное время. — А к тебе когда пришла? — Рано. Очень рано. Но я был... исключением. — Ты всегда исключение, папа, — серьёзно сказал Скорпиус и зевнул. Драко снял с него ботинки, расстегнул мантию, помог переодеться в пижаму — мягкую, с вышитыми звёздами. Скорпиус любил звёзды. Он часами мог сидеть у окна и смотреть на небо, задавая бесконечные вопросы: «А что там, за этими звёздами? А почему они светятся? А можно долететь?» Он уложил сына в кровать — широкую, с балдахином, расшитым серебряными нитями. Сам лёг рядом, подперев голову рукой. Скорпиус тут же прижался к нему, как котёнок, свернулся калачиком, и его дыхание постепенно выравнивалось. Это был их ритуал. Каждый вечер, если Драко возвращался домой — а он возвращался всегда, он не мог не возвращаться, — он лежал рядом с сыном, пока тот не засыпал. Иногда это занимало десять минут. Иногда — час. Иногда Драко сам засыпал и просыпался посреди ночи, чтобы тихо уйти в свою спальню. — Пап, — пробормотал Скорпиус, уже засыпая. — М? — Ты завтра придёшь? Вопрос, который каждый вечер разрывал ему сердце. Каждый грёбаный вечер. Драко закрыл глаза и на мгновение представил другой мир. Мир, в котором его сын не должен спрашивать, вернётся ли отец. Мир, в котором шестилетние дети не знают, что такое смерть. Мир, в котором всё иначе. — Конечно, приду, — ответил он, и его голос не дрогнул. — Я всегда прихожу. Скорпиус улыбнулся, не открывая глаз, и через минуту уже спал. Драко лежал рядом и думал. О сыне. О войне. О том, что он делает всё это — убийства, интриги, манипуляции — ради одного. Ради того, чтобы этот маленький мальчик выжил. Ради того, чтобы он мог расти. Мечтать. Любить звёзды. Ради того, чтобы вопрос «ты завтра придёшь?» когда-нибудь перестал быть вопросом жизни и смерти. Через полчаса он поднялся. Осторожно, чтобы не разбудить, поправил одеяло, поцеловал сына в лоб — легко, едва касаясь, — и вышел из комнаты. В коридоре было темно. Портреты предков спали. Часы где-то в глубине дома пробили одиннадцать. Драко спустился в гостиную. Камин почти догорел — только несколько багровых углей ещё тлели за решёткой, отбрасывая на стены дрожащие, неверные тени. В комнате пахло дымом, старым деревом и чем-то ещё — горьким, резким. Виски. Дорогой, выдержанный, который Люциус когда-то заказывал бочонками из Шотландии, у маглов — он презирал маглов, но их виски уважал, называя это «единственным, что эти дикари научились делать правильно». Нарциссы уже не было. Она ушла к себе — должно быть, сразу после того, как он поднялся к Скорпиусу. Мать всегда была чутка к настроению дома. Она знала, когда нужно уйти, чтобы не мешать. Знала, когда нужно остаться, чтобы поддержать. Знала всё — и именно поэтому Драко никогда не чувствовал себя по-настоящему одиноким, даже когда был окружён врагами. Но сейчас в гостиной была Астория. Она сидела на том самом диване, где ещё час назад сидела Нарцисса, — но выглядела при этом совершенно иначе. Если Нарцисса сидела, как королева на троне, то Астория сгорбилась, сжалась, подтянула ноги к груди, как испуганный ребёнок. Её серое платье — бесформенное, мешковатое, которое она носила почти не снимая, — мялось некрасивыми складками. Волосы, которые она когда-то укладывала в сложные причёски, теперь висели тусклыми прядями вдоль осунувшегося лица. Перед ней на столике стоял графин с огневиски — старый, хрустальный, с фамильным гербом Малфоев. И полупустой стакан. Она держала его обеими руками, как держат спасательный круг, и смотрела на тлеющие угли в камине. Астория Гринграсс. В девичестве — Гринграсс. Теперь — Малфой. Хотя какая она, к чёрту, Малфой? Она была Гринграсс до мозга костей — слабая, жадная, цепляющаяся за статус, которого не заслуживала. Когда-то — очень давно, в другой жизни, до проклятия, до болезни, до всего этого кошмара — она была красива. По-настоящему красива. Тонкие, аристократические черты лица, которые так ценятся в чистокровных семьях: высокий лоб, точёный нос, изящный изгиб губ. Светлые волосы — не платиновые, как у Малфоев, а пепельные, с серебристым отливом. Голубые глаза — чистые, прозрачные, как горное озеро. Она была похожа на фарфоровую куклу — хрупкую, дорогую, предназначенную для того, чтобы ею любовались. Но болезнь сожрала её красоту. Высосала по капле, как вампир высасывает кровь. Проклятие, которое наложил на неё неизвестный враг семьи Гринграсс — кажется, это был кто-то из Преттименов, старая кровная вражда, — оказалось тёмным, древним и почти необратимым. Оно пожирало её магию, вытягивало жизненные силы, и с каждым годом ей становилось всё хуже. Целители разводили руками. Светлые методы не помогали. Тёмные — помогли, но какой ценой. Драко сам нашёл способ. Сам привёл к ней лекарей, которые специализировались на запрещённых ритуалах. Они спасли ей жизнь, но подавили магическое ядро так сильно, что она практически стала сквибом. Она могла левитировать чашку. Могла зажечь свечу. Могла выполнить пару простейших бытовых заклинаний. И всё. Жалкое зрелище для женщины, которая когда-то подавала надежды. И это сделало её злой. Ядовитой, как змея, которой раздавили хвост. Она ненавидела свою слабость — и вымещала эту ненависть на всех, до кого могла дотянуться. На прислугу. На эльфов. На сына. На мужа — хотя мужа она боялась до дрожи в коленях и поэтому кусала его исподтишка, мелкими, гадкими укусами, которые, как она надеялась, останутся незамеченными. Она не услышала его шагов. Или сделала вид, что не услышала. Драко остановился в нескольких шагах от дивана и некоторое время просто смотрел на неё. На эту женщину, которую он никогда не любил. Никогда не хотел. Никогда не выбирал. Брак с ней был решением отца — одним из последних решений перед Азкабаном. Люциус тогда сказал: «Гринграссы в отчаянном положении, они отдадут дочь за бесценок. А нам нужен наследник. Ты женишься, и точка». Драко тогда было девятнадцать. Он только что получил Метку. Он был напуган, сломлен и не посмел спорить. Он не знал тогда, что этот брак станет его пожизненным наказанием. — Ему и нужно учиться манерам, — произнесла Астория, не поднимая глаз. Её голос звучал глухо, но в нём уже слышалась та знакомая, визгливая нотка, которая всегда предвещала скандал. — Ты его портишь. Делаешь из него тряпку. Такого же слабака, каким был ты, пока отец не взялся за тебя всерьёз. Драко ничего не ответил. Он прошёл к столику, взял графин, налил себе виски — на два пальца, не больше. Сделал глоток. Напиток обжёг горло, но он даже не поморщился. Он пил виски с шестнадцати лет — Люциус считал, что настоящий мужчина должен уметь пить. — Ты слышишь меня? — Астория наконец повернулась к нему. Её глаза блестели — то ли от слёз, то ли от алкоголя, то ли от того и другого сразу. — Я говорю о твоём сыне! О наследнике Малфоев! Ты делаешь из него... — Я слышу тебя, — перебил Драко спокойно, почти лениво. — Тебя слышит весь дом. Даже эльфы в подвале. Даже портреты. Даже, наверное, покойный дед Абраксас, который перевернулся в гробу от твоего визга. — Не смей говорить со мной так! — А то что? — Драко повернулся к ней, и на его губах заиграла та самая холодная, опасная улыбка, которая заставляла даже опытных Пожирателей нервно перебирать пальцами. — Что ты сделаешь, Астория? Наколдуешь на меня проклятие? Ой, подожди. Ты же не можешь. Это был удар ниже пояса. Намеренный. Точный. Астория дёрнулась, как от пощёчины. Краска залила её бледные щёки — нездоровый, лихорадочный румянец. — Ты... ты чудовище, — прошептала она. — Ты всегда был чудовищем. Я думала, что ты изменишься. Что война сделает тебя мягче. Что рождение сына... — Сделает меня мягче? — Драко коротко, сухо рассмеялся. — Война? Война не делает людей мягче, дорогая. Война делает людей мёртвыми. Или сильными. Я выбрал второе. — Ты выбрал быть убийцей! — Я выбрал выжить! — он повысил голос, и пламя в камине на мгновение вспыхнуло ярче, отзываясь на его магию. — Я выбрал выжить и сохранить то, что осталось от этого проклятого рода! Пока ты сидела в мэноре, попивая чай и жалуясь на мигрени, я был там! На поле боя! На допросах! На собраниях, где каждое слово могло стоить мне жизни! Я делал то, что должен был делать! То, что мой отец не смог! То, что твой отец никогда бы не посмел! Он замолчал, переводя дыхание. Астория смотрела на него расширенными глазами, и в этих глазах был страх. Чистый, животный страх. Но на дне его тлело что-то ещё. Упрямство. Гордость. Последние остатки того, что когда-то делало её человеком. — Я гнила, чтобы родить его, — произнесла она тихо, и голос её дрогнул. — Я умирала. Каждый день. Ты не представляешь, что это такое. Ты не представляешь, каково это — чувствовать, как жизнь уходит из тебя по капле, и знать, что единственное, что ты можешь сделать, — это выносить ребёнка, которого ты даже не... Она осеклась, но Драко уже понял. — Которого ты даже не хотела? — закончил он за неё. — Договаривай. Молчание. — Договаривай! — рявкнул он, и Астория вздрогнула всем телом. — Которого я даже не хотела! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из её глаз. — Да! Ты доволен? Я не хотела его! Я не хотела умирать ради ребёнка, которого мне навязали! Мне было двадцать лет, Драко! Двадцать! Я должна была блистать на балах, путешествовать, жить! А вместо этого я лежала в постели и молилась, чтобы очередной приступ не убил меня раньше, чем я рожу наследника великому роду Малфоев! Она кричала, и голос её срывался, и слёзы текли по щекам, размазывая остатки косметики. Она была жалкой. Уродливой в своей истерике. И Драко почувствовал что-то, чего не ожидал. Не жалость — нет. Он давно разучился жалеть. Но что-то похожее на понимание. Где-то глубоко, под слоями ненависти и презрения, он понимал её. Понимал, что она тоже была жертвой. Тоже была пешкой в игре, которую начали задолго до них. Но это не меняло ничего. — Ты закончила? — спросил он холодно. Астория всхлипнула и отвернулась, утирая слёзы дрожащей рукой. — Ты рожала его не потому, что тебе приказали, — продолжил Драко, и каждое его слово было чётким, как удар метронома. — Ты рожала его потому, что твоя семейка молила о пощаде. Гринграссы потеряли всё. Деньги. Влияние. Уважение. Твой отец на коленях стоял перед Люциусом, умоляя взять тебя в жёны. Он обещал приданое, которое так и не выплатил. Он обещал политическую поддержку, которую так и не оказал. Ты была не невестой, Астория. Ты была сделкой. Неудачной сделкой. И ты это знаешь. — Не смей... — Это ты не смей, — перебил он, и его голос стал тише, но от этого — только опаснее. — Не смей говорить о моём сыне. Не смей учить его манерам, когда сама не знаешь, что это такое. Не смей прикасаться к нему так, будто он твоя собственность. Он не твой. Он мой. И он будет таким, каким я решу. Не таким, каким меня сделал отец — холодным, жестоким, лишённым всего человеческого. И не таким, каким ты хочешь его видеть — запуганным, сломленным, послушным. Он будет собой. Собой, понимаешь? Астория подняла на него заплаканные глаза. — А если он вырастет слабаком? Если он не сможет постоять за себя? Если он опозорит род? — Тогда это будет моя забота, — отрезал Драко. — Не твоя. Ты к тому моменту, скорее всего, уже будешь кормить червей. Она побледнела. Даже губы стали белыми. — Ты угрожаешь мне? — Я констатирую факт, — он пожал плечами. — Твоё здоровье ухудшается. Магии почти нет. Ты держишься на зельях и на чистом упрямстве. Сколько тебе осталось? Год? Два? Может, пять, если повезёт? Ты сама это знаешь. И поэтому ты боишься. Боишься, что когда ты умрёшь — никто не заплачет. Даже твой собственный сын. — Это ты виноват! — она вскочила с дивана, и её голос сорвался на визг. — Ты настроил его против меня! Ты с рождения отталкивал его от меня! Ты не давал мне быть матерью! — Быть матерью? — Драко горько усмехнулся. — Ты хоть раз поцеловала его на ночь? Хоть раз спела колыбельную? Хоть раз спросила, что ему снится? Нет. Ты проверяла его осанку. Ты поправляла его дикцию. Ты требовала, чтобы он кланялся и называл тебя «матушка». Ты не мать, Астория. Ты надзиратель. — Потому что меня так учили! — закричала она, и в этом крике было столько боли, что Драко на мгновение замер. — Меня так воспитывали! Моя мать никогда не целовала меня на ночь! Она проверяла мой этикет и мои оценки! Она говорила, что чувства — это слабость! Что жена должна быть тенью мужа! Что дети должны бояться родителей, потому что страх — это уважение! Я не знаю, как иначе! Я не умею иначе! Ты понимаешь это? Понимаешь?! Она замолчала, тяжело дыша. Слёзы текли по её лицу, капали на серое платье, оставляя тёмные пятна. Она стояла посреди гостиной — жалкая, сломленная, дрожащая, — и смотрела на мужа с отчаянием загнанного зверя. Драко молчал. Он смотрел на неё и думал о том, что она права. Её тоже сломали — задолго до него. Её тоже сделали такой. И он не мог её простить за это, но где-то глубоко внутри — в том месте, куда он редко заглядывал, — он её понимал. — Я знаю, — сказал он наконец. — Знаю, что тебя так учили. Меня тоже так учили. Мой отец никогда не обнимал меня. Он жал мне руку, как взрослому, когда мне было пять. Он говорил, что Малфои не плачут. Что чувства — удел слабаков и грязнокровок. Я вырос с этим. Я мог бы стать таким же, как он. Я почти стал. Он сделал паузу и посмотрел в сторону лестницы — туда, где спал Скорпиус. — Но я не стану. Потому что я посмотрел на своего сына и понял: я не хочу, чтобы он боялся меня. Я хочу, чтобы он знал — что бы ни случилось, я приду. Я всегда буду рядом. Я убью любого, кто ему угрожает. Я продам душу, если потребуется. Потому что это и есть быть отцом. Не требовать уважения. Заслуживать его. Астория опустила голову. Её плечи дрожали. — А как же я? — прошептала она. — Что мне делать? — Я не знаю, — честно ответил Драко. — Это не моя забота. Ты сама сделала свой выбор. Ты могла бы попытаться. Могла бы прийти к нему. Сесть рядом. Спросить, как прошёл его день. Но ты не сделала этого. Ни разу. Ты выбрала холод. Ты выбрала дистанцию. Ты выбрала быть чужой своему собственному сыну. И теперь пожинаешь плоды. — Я не знала как... Я думала, что так правильно... — Ты ошибалась. Повисла тишина. Тяжёлая, гнетущая. Слышно было только, как потрескивают угли в камине, да где-то далеко, за окнами, шумит ветер в кронах тисов. — Прости, — прошептала Астория. — Прости меня. Драко посмотрел на неё долгим взглядом. Он не верил ей. Слишком много раз она говорила «прости», чтобы на следующий день снова начать то же самое. Но сегодня — может быть, из-за виски, может быть, из-за того, что день действительно был удачным, — он не стал добивать её. — Иди спать, Астория. Уже поздно. Она кивнула и медленно, пошатываясь, направилась к лестнице. Но на первой ступеньке остановилась и, не оборачиваясь, произнесла: — Ты хороший отец, Драко. Лучше, чем был твой. Лучше, чем был мой. Может быть... может быть, это единственное, что у тебя получилось правильно. Она поднялась по ступеням и исчезла в темноте коридора. Драко остался стоять у камина, глядя на тлеющие угли. Он думал о её словах. О том, что она сказала про отца. Про Скорпиуса. Про то, что он «хороший отец». Он не чувствовал себя хорошим отцом. Он чувствовал себя человеком, который балансирует на краю пропасти, пытаясь удержать в одной руке сына, а в другой — всё, что осталось от его мира. Но, может быть, этого было достаточно. Может быть, в этой проклятой войне, в этом проклятом мире, полном смерти и ненависти, быть «достаточно хорошим» — уже победа. Он налил себе ещё виски. Выпил залпом. И уже собирался идти спать, когда услышал тихий скрип. Скорпиус стоял на лестнице. Маленький, в пижаме со звёздами, с растрёпанными волосами и испуганными глазами. Он смотрел на отца — и в этом взгляде был вопрос, который он не решался задать. Драко вздохнул и отставил стакан. — Ты почему не спишь? — Я услышал шум, — прошептал мальчик. — Вы кричали. Драко подошёл к лестнице и сел на ступеньку рядом с сыном. Он не стал ничего объяснять. Не стал врать, что «всё хорошо». Он просто обнял его — крепко, но осторожно, — и сказал: — Иногда взрослые кричат. Это не значит, что они не любят друг друга. Это значит, что им больно. Но ты не должен этого слышать. Прости, что разбудили. — Пап, а мама... она меня любит? Вопрос был простым. Детским. И от этого — ещё более страшным. Драко на мгновение закрыл глаза, подбирая слова. — Твоя мама... у неё сложный характер. Ей трудно показывать свои чувства. Но да, она тебя любит. Просто не умеет сказать об этом. Скорпиус помолчал, обдумывая ответ. — А ты меня любишь? — Больше всего на свете, — ответил Драко без колебаний. — Больше, чем этот дом. Больше, чем наше имя. Больше, чем всё золото Гринготтса. Ты — единственное, ради чего я ещё дышу. Понял? Скорпиус кивнул и уткнулся лицом в плечо отца. — Тогда я не боюсь. Если ты меня любишь — я ничего не боюсь. Драко ничего не ответил. Он просто сидел на ступеньке в тёмном коридоре, обнимая сына, и думал о том, что всё было не зря. Все смерти. Все предательства. Все муки. Всё это было не зря, потому что вот он — его сын, его наследник, его искупление. Через несколько минут он отнёс Скорпиуса обратно в кровать. Уложил. Поцеловал в лоб. Дождался, пока дыхание мальчика станет ровным и спокойным. И только потом, стоя в тёмной спальне и глядя на лицо спящего сына, едва освещённое лунным светом из окна, прошептал: — Вроде сегодня был удачный день. Завтра будет новый день. С новыми вызовами. С новыми опасностями. С новыми решениями, от которых будет зависеть жизнь. Но это всё — завтра. А сегодня он был дома. Сын был в безопасности. И это было всё, что имело значение.