Пепел и Роза

Сегодня был хороший день. Гермиона поняла это, как только открыла глаза. Не было того привычного, тянущего чувства в груди, с которым она просыпалась последние десять лет. Не было липкого страха, который подкатывал к горлу ещё до того, как ноги касались пола. Не было мыслей, которые с первым вздохом начинали свою бесконечную, изматывающую круговерть: «Что сегодня? Кто погиб? Какой фронт рухнул? Что с Гарри? Что с Роуз? Что с войной?» Ничего этого не было. Только тишина. Только утренний свет, пробивающийся сквозь занавески. Только далёкое пение птиц где-то за окном. Усталость ушла. Та самая, глубинная, костная усталость, которая, казалось, уже стала частью её скелета, вдруг отступила. Гермиона не знала, почему. Может быть, организм наконец выспался за все бессонные ночи разом. Может быть, магия — та самая магия, которую она когда-то открыла в себе с таким восторгом, — решила подарить ей небольшую передышку. А может быть, это было то самое чувство, которое старые волшебники называли «затишьем перед бурей». Кто знает. Тревоги не было. И это было странно. Подозрительно. Неправильно. Она так привыкла к постоянному фону тревоги — тихому, но неумолчному зуду где-то на задворках сознания, — что его отсутствие ощущалось почти как пустота. Как будто из комнаты вынесли большой шкаф, и теперь она не знала, куда смотреть. Но сегодня — сегодня она решила не анализировать. Хотя бы несколько часов. Хотя бы до собрания. Гермиона спустилась на кухню, сварила себе кофе — настоящий, магловский, из старой турки, которую она хранила как реликвию, — и вышла на веранду. Утро было прохладным, но уже чувствовалось дыхание приближающейся весны. Воздух пах влажной землёй, прошлогодней листвой и чем-то ещё — сладким, едва уловимым. Может быть, первоцветами. Может быть, просто надеждой. Она села в старое плетёное кресло, которое стояло здесь с незапамятных времён, поджала ноги, обхватила чашку обеими ладонями и посмотрела в окно. Роуз сидела за столом в гостиной и рисовала. Её косички, которые Гермиона заплела утром, уже растрепались, но она не замечала. Она была полностью поглощена своим занятием — язык высунут, брови нахмурены, маленькая ладошка сосредоточенно сжимает цветной карандаш. Гермиона не видела, что именно она рисует, но могла представить: звёзды, драконов, замки, может быть, их дом. Роуз любила рисовать дом. На секунду — на одну короткую, драгоценную, невыносимо прекрасную секунду — Гермиона почувствовала жизнь. Не ту жизнь, которой она жила последние десять лет — войну, борьбу, выживание. А ту жизнь, которая могла бы быть. Дом. Дочь. Утро на веранде с чашкой кофе. Планы на выходные. Смех. Семья. Это была иллюзия. Она знала это. Знала так же твёрдо, как знала, что дважды два — четыре, а Волдеморт — чудовище. Но она позволила себе побыть в этой иллюзии ещё немного. Просто несколько минут. Просто допить кофе. Просто посмотреть на дочь, которая рисовала драконов и не знала, что мир за окном горит. Потом она встала. Гермиона уже не была той девочкой. Той самой Гермионой Грейнджер, которая в одиннадцать лет впервые переступила порог Хогвартса, прижимая к груди учебники. Которая плакала в туалете из-за слов Рона. Которая верила, что знания могут победить любое зло. Которая думала, что война — это что-то, что случается с другими. С кем-то ещё. Не с ними. Та девочка умерла. Где-то там — в палатке, в лесу, в холодных коридорах Мунго, на допросах, в боях, в бессонных ночах над картами и стратегиями. Она умерла, и на её месте родился воин. Женщина, которая умела убивать. Которая умела ждать. Которая умела терпеть боль — и свою, и чужую. Которая научилась смотреть на мир не через призму надежды, а через призму расчёта. И так было легче. Гораздо легче быть воином, чем девушкой с мечтами. У воина нет иллюзий. У воина нет разбитых надежд. У воина есть цель. И этого достаточно. Она допила кофе, поставила чашку на перила и направилась к лестнице. Пора было на собрание. Она спускалась со второго этажа, и её шаги звучали по-новому. Более твёрдо. Более размеренно. Она не думала об этом специально — тело само подстроилось под новую роль. Роль лидера. Даже если это лидерство было во многом формальным, даже если за неё всё решал Орден, даже если она была скорее лицом, чем настоящим командиром — что-то изменилось. Что-то внутри неё встало на место. Из-за закрытой двери гостиной доносились голоса. Те же голоса, что и всегда. Грюм. Люпин. Рон. Джинни. Кингсли. Они спорили — как всегда. Они спорили все десять лет, и, наверное, будут спорить до конца войны, до конца мира, до конца всего. — Нет! Нет, нет, нет! Голос Рона прозвучал так громко, что Гермиона на мгновение замерла на ступеньке. Что-то в этом крике было особенное — не просто привычная вспыльчивость, не просто усталость, а что-то более глубокое. Отчаяние? Страх? Злость? — Вы серьёзно отправите Гермиону встречаться с ним? Вы совсем уже? С Малфоем? Вы в своём уме? Гермиона больше не колебалась. Она преодолела оставшиеся ступеньки быстрым, решительным шагом, распахнула дверь и вошла в гостиную. Все замолчали. Мгновенно. Как будто кто-то нажал кнопку паузы. Лица повернулись к ней — удивлённые, встревоженные, виноватые. Рон стоял у стола, сжав кулаки, его лицо было красным от гнева. Грюм сидел в своём кресле, его магический глаз бешено вращался. Люпин стоял у окна, подворачивая рукава — верный признак того, что он нервничал. Джинни сидела на диване, поджав губы. — Ты не пойдёшь туда, Гермиона! — выпалил Рон, как только она переступила порог. Его голос дрожал, но не от слабости — от ярости. Гермиона спокойно прошла к столу и села. Не на своё обычное место — в углу, где она обычно сидела, — а во главе стола. Там, где раньше сидел Гарри. Это был осознанный жест. Она знала, что они заметят. И они заметили. — Думаю, всё же это решать ей, — тихо произнёс Грюм, нарушая тишину. Гермиона обвела взглядом собравшихся. Предложение Малфоя. О котором она узнала только вчера от Грюма и которое, судя по всему, уже успело расколоть Орден надвое. Встреча. Переговоры. То, о чём они не могли и мечтать все десять лет войны. То, что звучало как ловушка. То, что пахло предательством. То, что было настолько странным, запретным и нелогичным, что... что было любопытно. Чего хотел Малфой? Зачем ему встречаться с лидером Сопротивления? Что он мог предложить — или потребовать? Война зашла в тупик, это понимали все. Волдеморт умирал. Гарри был в коме. Обе стороны были истощены до предела. Но Пожиратели никогда, никогда не шли на переговоры. Они не признавали врага равным. Они не садились за стол. Они убивали. — Я думаю, это единственный шанс, — произнёс Люпин, отходя от окна. Его голос был усталым, но твёрдым. — Посмотреть им в глаза. Просто послушать, что они хотят. Мы ничего не теряем. — Он просто прикончит её там же — и всё! — взорвался Рон. Его руки тряслись. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять дрожь. — Вы что, не понимаете? Это Малфой! Тот самый Малфой, который служит Волдеморту с шестнадцати лет! Который убивал наших людей! Который... который... — Мы не идиоты, Рон, — перебил его Грюм, и его скрипучий голос прозвучал как удар хлыста. — Мы всё продумали. Встреча будет в поместье Блэков. Оно полностью под нашей защитой. Мы запретили там аппарацию — и для него, и для нас. Без палочек. Никакого оружия. Но у Гермионы будет порт-ключ. Он сделал паузу, обводя всех своим здоровым глазом. — При любой, даже мимолётной опасности — активируешь порт-ключ, — продолжил он, обращаясь уже к Гермионе. — Он вернёт тебя прямо сюда, в штаб. Малфой знает об этом условии. Он согласился. — И он пошёл на эти условия? — спросил Рон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на замешательство. — Добровольно? Без палочки? На нашу территорию? — Да, — кивнул Грюм. — И это значит только одно: он хочет что-то предложить. Что-то настолько важное, что готов рискнуть. — Пожиратели никогда не играли по правилам, — Джинни покачала головой. — Это безумие. Я понимаю Рона. Мы не знаем, что у него на уме. — Именно поэтому я пойду, — произнесла Гермиона. В комнате снова повисла тишина. Но на этот раз она была другой. Не напряжённой. Скорее... задумчивой. Все смотрели на неё, и она чувствовала эти взгляды — оценивающие, тревожные, уважительные. — Что? — Рон не оставлял попыток. — Гермиона, ты не можешь... — Я пойду, — повторила она. И в её голосе прозвучала та самая сталь, которая появилась у неё за годы войны. Сталь, которую она не сразу в себе обнаружила. Сталь, которая теперь была её голосом, её позвоночником, её сутью. Она была уверена на сто процентов. И она сама не до конца понимала почему. Может быть, потому что страх за десять лет действительно притупился. Может быть, потому что любопытство — то самое, которое когда-то заставляло её читать книги ночи напролёт, — было сильнее страха. А может быть, потому что она больше не боялась смерти. Смерть стала привычной. Обыденной. Как погода. Как утренний кофе. Как всё остальное. Её ум — тот самый блестящий, острый, аналитический ум, которым она так гордилась в школе, — уже давно был забит до отказа. Болью. Стратегиями. Кровью. Цифрами потерь. Картами территорий. Именами погибших. Именами тех, кто ещё жив, но может не дожить до завтра. Там, в этом переполненном хранилище, уже не осталось места для страха. Только для расчёта. За десять лет не было ни одного слова переговоров. Ни одного разговора между двумя сторонами. Магическая Англия — да и весь магический мир, если уж на то пошло, — была поделена на два фронта. Чётко. Как по линейке. Иногда Гермионе казалось, что эта война надоела уже всем — и Пожирателям, и Ордену, и простым волшебникам, которые просто хотели жить. Но никто не решался остановиться. Никто не решался сказать: «Хватит». Потому что тот, кто говорит «хватит» первым, — проигрывает. Так считали все. — Я правда пойду, — произнесла Гермиона ещё раз. — Мы не можем упустить этот шанс. Если есть хоть малейшая возможность узнать, что они замышляют, — мы должны её использовать. Если Малфой готов говорить — я готова слушать. Мы ничего не теряем. Рон смотрел на неё. В его глазах кипела ярость — но не та, что раньше. Не злость на Малфоя. Не злость на Орден. Злость на неё. За то, что она не слушает его. За то, что она принимает решения без него. За то, что она больше не та Гермиона, которую он знал. — Отлично, Грейнджер, — произнёс Грюм, и в его скрипучем голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Так всегда поступают лидеры. Гарри бы тоже так поступил. — Пф-ф-ф! — Рон выдохнул так резко, что чуть не закашлялся. — Гарри? Гарри бы уж точно не пошёл на такое! И уж тем более не отпустил бы Гермиону, которая не сможет отреагировать даже на простейшее заклинание! Она не дуэлянт, Грюм! Ты это знаешь! Мы все это знаем! Если Малфой решит её убить — она даже палочку поднять не успеет! Он замолчал. Слова повисли в воздухе, и до него медленно, как свет далёкой звезды, дошло, что он только что сказал. Что он снова принизил её. Снова указал на её слабость. Снова повёл себя как ревнивый мальчишка, а не как соратник. Рон опустил глаза. Гермиона смотрела на него. Она не злилась. Она уже давно перестала злиться на Рона. Его слова больше не ранили её — они просто... были. Как шум дождя. Как лай собак на улице. Как что-то, что не имело к ней прямого отношения. — Палочек не будет, Рон, — сухо произнёс Грюм. В его голосе звучала ярость — та самая, холодная, опасная ярость старого мракоборца, который видел больше смертей, чем все присутствующие вместе взятые. — А уж если Малфой решит её задушить, то, уверяю тебя, Гермиона сможет на это отреагировать. Она не беспомощна. И никогда ею не была. Ты это знаешь. Ты просто забыл. Рон молчал. Ему нечего было сказать. — Я думаю, всё решено, — Гермиона встала из-за стола. Её голос был чётким, как удар колокола. — И разговор окончен на этом. Я пойду на встречу. Я узнаю, что ему нужно. Это мой выбор. И как лидер — я его делаю. Она намеренно произнесла последние слова. Напомнила им. Напомнила себе. — Что ж, — произнёс Люпин, делая шаг вперёд, — если решение принято, мы должны провести ритуал. Официально. По всем правилам. Гермиона кивнула. Ритуал посвящения в лидеры Сопротивления. Она знала о нём, но никогда не видела. Его проводили только раз — когда Гарри становился лидером. Это было давно. Ещё в начале войны. Когда всё было иначе. Грюм протянул ей руку — свою грубую, изуродованную шрамами ладонь. Гермиона не колебалась ни секунды. Она вложила свою ладонь в его — тонкую, бледную, но не дрожащую. Люпин подошёл ближе. В его руке была палочка — длинная, тёмного дерева, с потёртой рукоятью. Он коснулся ею их сцепленных кистей, и кончик палочки засветился мягким золотистым светом. — Гермиона Грейнджер, — начал Люпин, и его голос зазвучал торжественно, не так, как обычно, — назначается лидером Сопротивления и обязуется согласовывать решения с Орденом и опираться на него в принятии стратегии. Являясь лицом Сопротивления, имеет полномочия вести переговоры и участвовать в построении атак. В случае утраченного у Ордена доверия Орден имеет право сменить лидера без участия текущего. Свет вспыхнул ярче, на мгновение ослепил — и погас. Всё кончилось. Гермиона почувствовала, как магия ритуала прошла через неё — лёгкая, почти неощутимая, но оставившая после себя странное тепло где-то в груди. Она была лидером. Теперь официально. Хотя, если честно, какой в этом был смысл? Лидер Сопротивления — это только на словах. Все решения принимает Орден. А ты — лицо. Голос. Фигура, которую можно показывать публике. Но сегодня даже это казалось шагом вперёд. Собрание завершилось быстро. Грюм пообещал связаться с Малфоем и назначить точное время встречи. Остальные разошлись — кто в лазарет к Гарри, кто по своим делам, кто просто исчез в коридорах старого дома. Гермиона уже собиралась подняться к себе, когда услышала голос за спиной. — Гермиона? Она обернулась. Рон стоял в дверях гостиной, и вид у него был... потерянный. Не злой. Не яростный. Просто потерянный. Как будто он заблудился в собственном доме и не знал, как найти выход. — Я хотел сказать тебе... Он замолчал. Подбирал слова. Это было так непохоже на Рона, который всегда сначала говорил, а потом думал, что Гермиона на мгновение растерялась. Рон уже давно не был тем мальчиком, который нравился ей в школе. Тогда, в Хогвартсе, он был смешным. Неуклюжим. Верным. Вспыльчивым, но отходчивым. С ним было легко. С ним было тепло. С ним было... безопасно. Теперь от того Рона почти ничего не осталось. Война высушила его. Сделала циничным. Злым. Он всё ещё сражался — но без огня. Без веры. Просто потому, что не умел иначе. Просто потому, что его семья была вплетена в эту войну так глубоко, что вырваться было невозможно. Смерть ходила за Уизли по пятам — Фред погиб, Джордж стал тенью самого себя, Перси был убит в первые годы войны, родители постарели на двадцать лет за десять. И Рон, глядя на всё это, постепенно угасал. Гермиона понимала это. Понимала, что его злость — это не злость на неё. Это злость на мир. На войну. На всё. — Я хотел сказать тебе, — снова начал Рон, — что я не хочу причинять тебе боль. Или... унижать тебя. — Унижать меня? — Гермиона приподняла бровь. — Ну да. На собраниях. Когда я говорю, что ты не дуэлянт. Я не хочу, чтобы это звучало так, будто я считаю тебя... слабой. Я так не считаю. Ты не слабая. Ты никогда не была слабой. Просто я... Он осёкся и глубоко вздохнул. — Я люблю тебя, Гермиона. И не переставал. Как друга. И не только как друга, — последние слова он произнёс тихо, почти шёпотом, глядя куда-то в пол. — Я переживаю за тебя. Всё, что сейчас происходит, — это какой-то абсурд. Малфой. Переговоры. Порт-ключи. Без палочек. Я не понимаю, почему ты потакаешь этому. Почему ты соглашаешься. Почему ты рискуешь собой. Гермиона смотрела на него и думала. Что она должна была ответить? Что она могла ответить? Желание закончить всё — вот что двигало ею. Не месть. Не амбиции. Не вера в светлое будущее. Просто желание, чтобы этот кошмар наконец прекратился. Чтобы Роуз могла выйти на улицу без страха. Чтобы Гарри проснулся. Чтобы война стала историей, а не реальностью. — Не переживай, — сказала она и легко, почти незаметно улыбнулась. — Всё будет хорошо. Она повернулась и ушла, оставив Рона стоять в пустой гостиной. Он смотрел ей вслед и думал о том, что она улыбнулась ему — впервые за много лет. Но улыбка эта была не тёплой. Не той, что раньше. Она была вежливой. Спокойной. Отстранённой. Как улыбаются незнакомым людям. --- Вечером Гермиона сидела в своей комнате и смотрела на спящую Роуз. Девочка разметалась по кровати, сбросив одеяло, и что-то бормотала во сне. Гермиона поправила одеяло, убрала прядь волос с лица дочери и тихо вышла. Завтра ей предстояла встреча с Драко Малфоем. Она не боялась. Уже нет. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое она давно перестала слушать, шевелилось странное, забытое чувство. Любопытство. То самое, которое когда-то заставляло её зачитываться книгами до утра. То самое, которое вело её в запретные секции библиотеки. То самое, которое двигало вперёд всю её жизнь. Что нужно Малфою? Что он хочет предложить? И почему — чёрт бы его побрал, почему — она хочет это узнать? _____ Драко стоял у окна в своей спальне и смотрел на сад Малфой-мэнора. Внизу, за идеально подстриженными тисами и мраморными нимфами фонтана, раскинулся ухоженный парк — предмет гордости поколений Малфоев. Розы цвели, несмотря на войну. Магические бабочки порхали над клумбами, оставляя за собой серебристые шлейфы. Павлины — те самые, белые, которых когда-то завела его прабабка, — бродили по гравиевым дорожкам с видом полноправных хозяев поместья. Всё это великолепие, вся эта демонстрация богатства и власти, которую его предки выстраивали столетиями, не вызывало у Драко ровным счётом ничего. Ни восторга. Ни гордости. Ни раздражения. Просто пустота. Он смотрел на бабочку, севшую на подоконник с внешней стороны стекла. Она была красивой — тёмно-синие крылья с золотистыми прожилками, редкий магический вид, кажется, выведенный ещё его дедом. Бабочка билась о стекло, пытаясь проникнуть внутрь, не понимая, что между ней и целью — прозрачная, но непреодолимая преграда. Драко проводил её взглядом и отвернулся. Он не мог себе позволить тратить время на бабочек. Снова такой же день, как обычно. Ничего нового. Ничего интересного. Ничего, что могло бы заставить сердце биться быстрее или хотя бы напомнить, что оно у него есть. Наверное, именно это и держало его на плаву. Отсутствие эмоций. Отсутствие эмпатии. Отсутствие сострадания — того самого, которое, как говорила мать, когда-то было ему свойственно. Он помнил себя ребёнком — капризным, избалованным, но способным на чувства. Настоящие. Глубокие. Тот мальчик плакал, когда отец раздавил его игрушечного дракона. Тот мальчик переживал, когда мать болела. Тот мальчик... умер. Где-то между шестнадцатью и двадцатью. Где-то между Меткой и первым убийством. Где-то между страхом и отчаянием. Теперь не было ничего. Только холодный, прагматичный расчёт. Только планы, многоступенчатые, как шахматные партии. Только цель. Нужно думать о себе и о семье. И всё. Остальное — эмоции, привязанности, моральные терзания — роскошь, которую он не мог себе позволить. Он получил письмо утром. Сова — старая, облезлая, явно не из малфоевской голубятни — принесла короткое, сухое послание, написанное на грубом пергаменте. Никаких вензелей. Никаких поклонов. Никаких «милорд». Грюм был краток: Орден принимает условия. Встреча сегодня. Поместье Блэков. Без палочек. Без зелий (кроме тех, что для здоровья, — старый параноик сделал эту оговорку отдельно). В случае опасности — порт-ключ у лидера. Драко прочитал письмо и даже не удивился. Любопытство гриффиндорцев всегда было их сильнейшей и слабейшей чертой одновременно. Оно толкало их на подвиги — и оно же заставляло совать нос в петлю. Кажется, если бы перед ними поставили капкан и сказали: «Не суй туда руку», — они бы тут же её засунули. Просто чтобы проверить, как он работает. А потом написали бы отчёт: «Каково это — терять конечности». С иллюстрациями. И с послесловием о важности свободы и самопожертвования. Драко усмехнулся. Искренне. Редкое чувство. Он даже — на одно короткое, мимолётное мгновение — подумал: а не прикончить ли нового лидера прямо там? Прямо в этом старом доме, полном воспоминаний о его безумной тётушке Беллатрисе и благородных предках Блэков. Это было бы так просто. Один резкий удар. Одно заклинание беспалочковой магии — да, он владел ею, пусть и не так хорошо, как хотелось бы. И нет лидера. И нет переговоров. И Орден снова в хаосе. Но он отогнал эту мысль. Почти сразу. Во-первых, у этой кучки фанатиков найдётся новый лидер. Всегда находится. Они как сорняки: вырываешь один — вырастают три. Во-вторых — и это было важнее — у него была другая миссия. Более важная, чем минутное удовлетворение от убийства врага. Скорпиус. Книга Законов. Будущее. Убийство нового лидера ничего не решит. Только отсрочит неизбежное. А вот сделка — сделка может изменить всё. Он подошёл к гардеробу и задумался. Что надеть на встречу с врагом? Обычно он не задавался этим вопросом — мантия Пожирателя, парадный костюм, дорогая ткань, безупречный крой. Но сегодня не требовалось ни демонстрировать статус, ни запугивать. Сегодня нужно было... не напугать. Чтобы эти благородные идиоты не решили, что он пришёл с войной. Драко усмехнулся собственным мыслям. Он, Драко Люциус Малфой, правая рука Тёмного Лорда, думает о том, как не напугать врага. Отец бы не понял. Отец бы сказал, что это слабость. Но отец мёртв, а он жив. И он будет делать то, что нужно. Выбор пал на чёрную водолазку из тонкого кашемира и классические чёрные брюки. Никаких мантий. Никаких гербов. Никакой демонстрации богатства. Просто, строго, элегантно. Он посмотрел на себя в зеркало — и остался доволен. Выглядит как человек, который пришёл говорить. Не как Пожиратель. Не как Малфой. Как человек. Условия, на которые он согласился, были, по сути, пустяковыми. Поместье Блэков под защитой Ордена? Плевать. Запрет на аппарацию? Плевать. Без палочки? Плевать. Он знал: Орден не убьёт его. Не потому, что они благородные — хотя да, чёрт бы их побрал, они были благородными, — а потому, что им это невыгодно. Убить парламентёра? Навлечь на себя гнев всех чистокровных семей, которые ещё соблюдали старые законы войны? Нет. Они не настолько глупы. Хотя он понимал: окажись кто-то из Ордена в такой же ситуации на территории Пожирателей — любой слуга Лорда прикончил бы его на месте. Не задумываясь. Просто потому, что можно. Просто потому, что война — это война. Благородство Ордена — тупое, иррациональное, сводящее с ума благородство — было ему на руку. И он собирался использовать его по полной. Он думал о том, кто же это будет. Новый лидер. Таинственная фигура, которую Орден выбрал после комы Поттера. Может быть, Грюм? Старый псих наверняка спал и видел, как подчеркнуть своё мрачное прошлое мракоборца и потешить собственное эго. Встать во главе Сопротивления после самого Гарри Поттера — звучит как предел мечтаний для этого параноика. Драко снова усмехнулся. Единственное, что он не смог бы вынести, — это Уизли. Любой из них. Рон, Джинни, Билл, даже мамаша Молли — плевать, кто именно. Сама мысль о том, чтобы сидеть за столом переговоров с Уизли, вызывала у него желание немедленно уйти. Даже не сказав своего предложения. Просто развернуться и аппарировать обратно в мэнор. Потому что Уизли — это не враги. Врагов можно уважать. Уизли — это... что-то другое. Что-то, что не заслуживает ни уважения, ни внимания. Рыжие, бедные, многодетные, вечно грязные — они были ходячим оскорблением для всего, во что верили Малфои. И хотя сам Драко уже давно не верил в идеологию чистой крови так, как его отец, осадок остался. Слишком глубокий. Слишком въевшийся. К счастью, Уизли не обладали стратегическим мышлением. Никто из них. Так что, скорее всего, лидером назначили кого-то более вменяемого. Люпина, может быть. Или Кингсли. Или... Снова этот мозговой штурм. Мысли, бесконечные мысли, которые крутились в голове, как белка в колесе, и никак не могли остановиться. Голова уже начинала болеть. Драко потёр виски и заставил себя сосредоточиться. Скоро он всё узнает. Скоро. Он спустился вниз, стараясь ступать как можно тише. Было ещё рано. Скорпиус спал. Нарцисса спала. Даже эльфы, кажется, ещё не начали свою ежедневную суету. В гостиной было пусто — или он так думал. Астория сидела в кресле у холодного камина. Она не спала. Она сидела в темноте, в том же сером платье, которое носила, кажется, не снимая, и смотрела на него. Просто смотрела. Без слов. Без движения. Её глаза — пустые, безжизненные, но всё ещё горящие каким-то странным, лихорадочным огнём — проводили его от лестницы до двери. Драко молился про себя — молился всем богам, в которых не верил, — чтобы она не открыла рот. Не сейчас. Не сегодня. Ему нужна была ясная голова, а ссора с женой неизменно выбивала его из колеи, как бы он ни старался это скрыть. Она промолчала. Он прошёл мимо, не поведя и бровью. Даже не посмотрел на неё. Вышел. Вдохнул холодный утренний воздух. И аппарировал. Поместье Блэков встретило его тишиной. Драко стоял перед дверью и смотрел на старый, облупившийся фасад дома номер двенадцать на площади Гриммо. Он был здесь от силы два раза в жизни — оба раза ещё ребёнком, когда отец брал его с собой на какие-то скучные семейные собрания. Здесь жила тётя Вальбурга — та самая, чей портрет до сих пор висел в прихожей и орал благим матом на любого, кто осмеливался войти. Драко помнил этот портрет. Помнил её голос — пронзительный, визгливый, полный ненависти ко всем, кто не был «истинным волшебником». В детстве он боялся этого голоса. Теперь — плевать. Он стоял перед дверью минут пять. Просто стоял и смотрел. И ощущал — странно, неожиданно, почти неуместно — как дом отзывается на его присутствие. Несмотря на все защитные чары, которыми Орден опутал это место. Несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как здесь жили Блэки. Кровь есть кровь. Древняя магия рода Блэков узнавала его — дальнего потомка, наследника, своего. Она шептала ему: «Ты дома». И Драко усмехнулся. Дом, который ненавидел его мать за то, что она вышла замуж за Малфоя, сейчас приветствовал его, как блудного сына. Ирония судьбы. Он толкнул дверь и вошёл. В прихожей было темно и пыльно. Портрет Вальбурги молчал — на него, должно быть, наложили заклятие немоты. И слава Мерлину, потому что Драко не был уверен, что выдержит её вопли сегодня. Прямо у входа стоял стол — грубо сколоченный, явно принесённый сюда специально. На нём лежал пергамент с печатью Ордена: «Оставьте палочку и все магические предметы». Как опасный преступник, сдающий оружие. Драко хмыкнул, но подчинился. Он вытащил палочку из внутреннего кармана — боярышник, сердцевина из волоса единорога, десять дюймов, — и аккуратно положил её на стол. Затем достал два пузырька с зельями — успокоительное и бодрящее, которые носил с собой постоянно, потому что без них в последнее время было трудно функционировать. Положил рядом. Окинул стол взглядом — нет ли ещё чего-то, что можно счесть оружием. Нет. Он поднял голову и посмотрел на лестницу. Длинную, крутую, уходящую куда-то в темноту верхнего этажа. Дом молчал. Никаких звуков. Никаких голосов. «Ну что ж, — подумал Драко, начиная подниматься, — по крайней мере, это не Уизли. Этот придурок уже споткнулся бы обо что-нибудь, уронил бы вазу, и прикатился по этой лестнице прямо к моим ногам. Было бы забавно. Почти жаль, что этого не случится». Лестница была длинной. Очень длинной. Каждая ступенька скрипела под ногами, и Драко ступал осторожно, почти бесшумно — привычка, выработанная годами. Портреты на стенах молчали — заклятие немоты работало исправно, — но их глаза следили за ним. Блэки. Его предки. Они смотрели на него со смесью надменности и... одобрения? Да, пожалуй. Может быть, им нравилось, что наследник их крови пришёл в этот дом, пусть и как враг. Кровь есть кровь. Драко поднимался медленно. Страха не было. Странно, но не было. Хотя, положа руку на сердце, Драко Малфой и страх были вещи несовместимые уже много лет. Но не страх — что-то другое. Что-то похожее на... предвкушение? Любопытство? Он сам не знал. Он знал только, что каждый шаг даётся ему легко и что это восхождение по тёмной лестнице старого дома почему-то кажется ему символичным. Как будто он поднимается на сцену. Как будто сейчас начнётся что-то важное. Он дошёл до верхней площадки. Дверь в гостиную была приоткрыта. Драко вытянул шею, заглядывая внутрь. И замер. Она стояла к нему спиной, разглядывая старинный сервиз на каминной полке. Свет из высокого окна падал на неё косым лучом, и в этом свете её волосы — длинные, до пояса, пушистые, вьющиеся крупными кольцами — отливали каштановым золотом. Она была невысокой — ниже, чем он ожидал, — и худой. Болезненно худой. Джинсы свободно болтались на её ногах, а джемпер, явно мужской, висел мешком, скрадывая все очертания фигуры. Она напоминала продавца антиквариата — такого, который слишком увлечён старыми вещами, чтобы заботиться о своей внешности. Но было в ней что-то ещё. Что-то, что заставило Драко замереть на пороге. Что-то, что пробило его броню — ту самую, которая не пробивалась годами. Она стояла в луче солнца, и её кожа словно светилась изнутри. Тонкая, почти прозрачная, с голубоватыми прожилками вен на запястьях. Ключицы выступали, как крылья птицы. Шея была тонкой, беззащитной — такой, которую можно обхватить одной рукой и сломать. Но не это заставило его замереть. Не худоба. Не свет. Не волосы. Драко Малфой, который думал, что его уже ничем нельзя удивить, стоял и чувствовал, как его брови поползли вверх. Медленно, неконтролируемо, совершенно непозволительно для человека его статуса. Это было странное, забытое ощущение — удивление. Настоящее, искреннее, не наигранное. И оттого, что он его испытал, он удивился ещё больше. Замкнутый круг. Грейнджер. Это была Гермиона Грейнджер. Та самая Грейнджер, которая когда-то доводила его до бешенства своей всезнайкой. Та самая Грейнджер, которая была мозгом Золотого Трио. Та самая Грейнджер, которая, по слухам, попала в плен к Пожирателям несколько лет назад и то ли погибла, то ли сбежала. Та самая Грейнджер, которую он мысленно похоронил. Она была жива. Она была здесь. Она была новым лидером Сопротивления. Драко стоял и смотрел на неё секунд пятнадцать. Может быть, дольше. Время замедлилось. Он вдруг поймал себя на мысли, что эта женщина... другая. Совсем не та девчонка с вечно поднятой рукой на уроках и учебниками, прижатыми к груди. От той Грейнджер остался только профиль — острый, упрямый, с чуть вздёрнутым носом. Всё остальное было новым. Незнакомым. Она держала в руках чашку из сервиза Блэков — тончайшего фарфора, расписанного вручную. Рассматривала её с таким видом, будто оценивала стоимость. И Драко понял: она его не слышит. Он подошёл почти бесшумно, а она была слишком увлечена этой дурацкой чашкой. — Грейнджер? — произнёс он. Он старался, чтобы его голос звучал грубо. Властно. Так, как он говорил с подчинёнными. С врагами. С теми, кого презирал. Он вложил в эту фамилию всё своё презрение, весь свой холод, всю свою надменность. Он не должен был показать удивления. Не должен был показать ничего. Она резко повернулась. Чашка выскользнула из её пальцев, но она поймала её в последний момент — ловко, почти не глядя, — и поставила обратно на полку. Её глаза встретились с его глазами. И второе удивление накрыло Драко с головой. Она не вздрогнула. Не побледнела. Не отшатнулась. Её лицо осталось абсолютно спокойным — ни тени страха, ни намёка на волнение. Как будто его голос, которым он пугал даже опытных Пожирателей, был для неё чем-то обыденным. Как будто она слышала его каждый день. Как будто он был не Драко Малфой, правая рука Тёмного Лорда, а просто... человек. Который пришёл на встречу. — Здравствуй, Малфой, — произнесла она, и её голос был ровным, как линия горизонта. — Ты так тихо заходишь. Ты слегка удивлён? Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. «Здравствуй». Он не слышал этого слова очень давно. Так давно, что успел забыть, как оно звучит. С ним не здоровались. Ему кланялись. Его боялись. Перед ним заискивали. Но «здравствуй» — простое, человеческое, спокойное «здравствуй» — он не слышал, наверное, с Хогвартса. И она поняла, что он удивлён. Поняла, чёрт бы её побрал. Считала с его лица, как с открытой книги. Это было... неприятно. И в то же время — странно интригующе. Драко взял себя в руки. Он выпрямился, расправил плечи, вернул на лицо привычную маску холодного превосходства. — Я очень долго размышлял, кто стал главой Сопротивления, — произнёс он, растягивая слова. — И у меня даже был рейтинг. Топ-список вероятных кандидатов. Но тебя, Грейнджер, даже не было в этом списке. Я вообще думал, что ты... Он осёкся. Не договорил. — Что я умерла? — она засмеялась. Это было неожиданно. Её смех — лёгкий, почти весёлый, абсолютно неуместный в этой мрачной гостиной, посреди войны, на встрече с врагом, — прозвучал так странно, что Драко на мгновение опешил. Он не был готов к смеху. Он готовился к страху. К ненависти. К холоду. Но не к смеху. — Ну да, — ответил он, справляясь с собой. — Давно не было слышно. Ходили слухи. Но не суть, Грейнджер. Он сделал шаг вперёд, входя в гостиную. — Раз уж какой-то не очень умный мозг назначил тебя лидером Сопротивления, учитывая, что ты чуть выше эльфа, — он позволил себе лёгкую усмешку, — хотя не буду скрывать, это мне на руку. Я не буду долго болтать, как старые одноклассники на встрече выпускников. У меня есть предложение. Деловое. — Я вся во внимании, — ответила она, и в её голосе прозвучала ирония. — Я предлагаю тебе донести до Ордена одно положение. И мирно подписать его в Книге Законов. Гермиона скрестила руки на груди и чуть склонила голову набок. Её глаза — карие, с золотистыми искорками — смотрели на него оценивающе. Спокойно. Без страха. — Вряд ли какое-то твоё предложение будет даже рассмотрено, Малфой, — произнесла она. — Но лично мне очень интересно. — Отлично, — сказал Драко. — Тогда слушай. Он прошёл к столу и сел — не спрашивая разрешения, просто потому, что привык быть хозяином в любом помещении. Гермиона, чуть помедлив, села напротив.