Пепел и Роза

Драко шёл по полю. Закат горел. Не просто догорал, не просто угасал, а именно горел — яростно, надсадно, как будто само небо истекало кровью. Багровые, алые, пурпурные полосы растянулись от горизонта до зенита, и в их свете земля внизу казалась не полем боя, а преисподней, разверзшейся под ногами. Дым поднимался столбами — чёрный, жирный, маслянистый, — закручивался в спирали, цеплялся за мёртвую траву, за обугленные остовы деревьев, за тела. Много тел. Слишком много. Пахло гарью. Пахло горелым деревом и горелой плотью — два запаха, которые Драко давно перестал различать. Пахло горем — хотя горе, строго говоря, не имеет запаха, но здесь, на этом поле, оно было везде. Оно пропитало воздух, смешалось с дымом, осело на языке горьким привкусом. Пахло кровью — её металлический, солоноватый, ни с чем не сравнимый аромат витал над полем, как невидимый туман. И пахло всем, чем пахнет обычно после боя. Озоном от заклинаний. Пылью от разрушенных укреплений. Страхом, въевшимся в землю. И тишиной — той особенной, звенящей тишиной, которая наступает, когда всё уже кончено. Драко шёл, не глядя под ноги. Его ботинки — дорогие, ручной работы, из драконьей кожи, — ступали по выжженной траве, по осколкам камней, по лужам, которые в багровом свете заката казались чёрными. Он не смотрел на тела. Он не считал их. Он давно перестал считать. Ещё одна цифра в бесконечной колонке потерь — что она меняет? Ничего. Абсолютно ничего. Где-то слева стонал раненый. Кажется, свой. Драко даже не повернул головы — этим займутся медики, если доберутся вовремя. Где-то справа догорал остов магловского автомобиля, который каким-то чёртом занесло на поле боя. Из него валил чёрный дым, и Драко, проходя мимо, машинально задержал дыхание. Не потому, что боялся отравиться. Просто привычка. Он шёл и думал. Снова думал. Мысли — его вечные спутники, его проклятие, его наказание — крутились в голове, как заезженная пластинка. Они не давали покоя ни днём, ни ночью. Они жужжали, сталкивались, разлетались и собирались в новые, ещё более мучительные комбинации. И сейчас, шагая по полю, усеянному трупами, Драко думал об одной странной, нелепой, почти смехотворной закономерности. Почему, когда он поступает как ублюдок, всё проходит гладко? Без сучка, без задоринки, без единого вопроса. Убить? Пожалуйста. Пытать? Сколько угодно. Солгать, предать, растоптать? Да ради Мерлина, это его повседневность, его рутина, его способ существования. И никто — никто! — не задаёт вопросов. Никто не осуждает. Никто не говорит: «Малфой, ты перешёл черту». Потому что черты давно нет. Потому что черта была стёрта в первый год войны, и с тех пор все они — и Пожиратели, и Орден, и все, кто между ними, — существуют в мире, где мораль стала роскошью. Но стоит ему — всего один раз, всего на мгновение — внести в свои поступки зерно человечности, как наступает полный пиздец. Не просто пиздец. Абсолютный. Тотальный. Вселенского масштаба. Драко горько усмехнулся. Вслух. Сам себе. Потому что смеяться над этим было единственным способом не сойти с ума. Хотя, возможно, он уже сошёл. Просто не заметил. Он вспомнил себя в девятнадцать лет. Девятнадцать. Смешной возраст. Возраст, когда мальчишки обычно влюбляются, учатся, строят планы на будущее, напиваются на вечеринках и страдают фигнёй. Драко в девятнадцать лет был Пожирателем. Полноценным. С Меткой на левом предплечье, которая жгла огнём каждый раз, когда Лорд вызывал его. С палочкой, которая произносила Непростительные так же легко, как когда-то «Вингардиум Левиоса». С руками, которые были по локоть в крови — и своей, и чужой. Это был самый разгар войны. Третий год. Время, когда смерть стала обыденностью, а боль — фоном. Время, когда минутная пытка Круциатусом кого-либо из пленников была не наказанием, не допросом, а просто... разминкой. Испытанием. Способом скоротать время. Драко помнил лица Пожирателей, которые смеялись, глядя на корчащиеся тела. Помнил их шутки — циничные, грязные, от которых нормального человека вывернуло бы наизнанку. Он сам смеялся вместе с ними. Потому что если не смеяться — сломаешься. Если позволить себе чувствовать — утонешь. Вид гибели людей вызывал у него тогда только тошноту. Не сострадание. Не ужас. Не желание помочь. Тошноту. Чисто физиологическую. Как от испорченной еды. Организм протестовал против того, что видели глаза, но разум — разум давно уже отключил все предохранители. Так было проще. Так было возможно существовать. Его первое Непростительное... Драко не хотел вспоминать. Даже сейчас, восемь лет спустя, когда он был уже совсем другим человеком — если его вообще можно было назвать человеком, — это воспоминание всё ещё имело над ним власть. Оно приходило по ночам. Не часто — раз в несколько месяцев, может быть, — но приходило. Внезапно. Без предупреждения. Как удар под дых. Это была женщина. Он даже не помнил её имени. Какая-то маглорождённая, которую схватили во время облавы. Её должны были допросить, но Лорд решил иначе. «Молодой Малфой ещё не проходил посвящение», — сказал он тогда своим холодным, шипящим голосом. «Пусть докажет свою верность. Сейчас. Здесь». И Драко сделал это. Потому что не мог не сделать. Потому что отказ означал бы смерть — его и, возможно, его матери. Потому что все смотрели на него и ждали. Потому что он был Малфоем, а Малфои не проявляют слабость. Он произнёс заклинание. И женщина умерла. Не сразу. Не быстро. Она умирала несколько минут — долгих, бесконечных, растянутых в вечность, — и всё это время Драко держал палочку и смотрел ей в глаза. Он запомнил эти глаза. Карие. Как у Гермионы Грейнджер. Нет, не как у Грейнджер — это он понял только сейчас, когда сравнил. Просто карие. Обычные. Человеческие. Но тогда ему казалось, что на него смотрит сама смерть. Это была самая страшная смерть в его жизни. Не потому, что она была мучительной. Не потому, что он был новичком и не умел убивать чисто. А потому, что в тот момент вместе с той женщиной умерла часть его души. Та часть, которая ещё могла надеяться на прощение. Та часть, которая ещё верила, что он сможет когда-нибудь стать другим. Та часть, которая делала его человеком. Кошмары не давали ему спать. Три минуты — вот максимум, который он мог продержаться, прежде чем просыпался в холодном поту. Три грёбаных минуты. Он лежал без сна, смотрел в потолок и слушал, как колотится сердце. Оно колотилось, значило, что он жив. Но он не был уверен, что этого хочет. Эта агония — агония человека, который впервые осознал, что он стал убийцей, — до сих пор где-то сидела в нём. Глубоко. Очень глубоко. За семью печатями, за стенами, которые он выстраивал годами. Но она была там. И иногда — вот как сейчас, посреди выжженного поля, на закате, — она напоминала о себе. Тихо. Едва слышно. Как эхо. И вот тогда, в тот самый период, когда он балансировал на грани безумия, когда каждая ночь была пыткой, а каждый день — испытанием, ему привезли Асторию. Драко помнил этот день. Помнил, как отец вызвал его в кабинет и сухо, по-деловому сообщил: «Ты женишься. Гринграссы согласны. Девушку доставят завтра». Никаких обсуждений. Никаких «ты готов». Никаких «ты хочешь». Сделка. Брак по расчёту. Обычное дело в чистокровных семьях. Драко тогда не сопротивлялся. Ему было плевать. Он был пуст. Война выскребла его изнутри, оставив только оболочку. Жениться на незнакомой девушке? Да ради Мерлина, какая разница? В конце концов, все чистокровные браки были такими. По любви не выходят замуж — по любви заводят любовниц. А жену выбирают по родословной, по приданому, по политической целесообразности. Но когда он увидел Асторию, что-то в нём дрогнуло. Она была бледна, как полотно. Худая — болезненно худая, как будто её не кормили месяцами. Под глазами — тени, которые не могла скрыть никакая косметика. Она дрожала — мелкой, непрерывной дрожью, которую не могла контролировать. Её магия, ослабленная проклятием, едва теплилась. И она смотрела на Драко с таким ужасом, с такой обречённостью, что у него перехватило дыхание. Она знала. Знала, что беременность убьёт её. Знала, что проклятие, пожирающее её изнутри, не оставит ей шансов. Знала, что её собственные родители — те самые Гринграссы, которые должны были защищать её, — по сути, продали её Малфоям как племенную кобылу. Роди наследника — и можешь умирать. Твоя миссия будет выполнена. Драко видел это. Видел, как её отец, старый Гринграсс, пожимал руку Люциусу и говорил о «продолжении рода» с таким видом, будто обсуждал покупку скаковой лошади. Видел, как её мать, сухая, надменная женщина, даже не взглянула на дочь, когда уходила. Видел, и что-то в нём — то, что ещё не умерло, то, что ещё помнило, каково это — быть пешкой в чужой игре, — восстало против этого. Он мог бы просто выполнить свой долг. Сделать наследника и забыть. Так поступил бы его отец. Так поступил бы любой чистокровный волшебник на его месте. Это было нормой. Это было ожидаемо. Это было правильно с точки зрения их мира. Но Драко — впервые за долгое время — решил поступить иначе. Он искал способы спасти её. Настоящие. Не фиктивные. Не «сделать вид и забыть». Он перерыл библиотеку мэнора, поднял архивы, связался с целителями, которые специализировались на тёмных проклятиях. Нашёл ритуал — древний, запрещённый, опасный, — который мог подавить проклятие ценой подавления магии. Да, Астория почти потеряла бы свои способности. Да, она стала бы почти сквибом. Но она осталась бы жива. Он провёл этот ритуал сам. Рискуя собственной магией. Рискуя собственной жизнью. И когда всё закончилось, когда проклятие отступило и Астория впервые за много месяцев заснула спокойным сном, Драко почувствовал что-то странное. Что-то, что он почти забыл. Он почувствовал себя... не плохим парнем. Это было глупо. Наивно. По-детски. Но он действительно почувствовал — всего на мгновение, — что сделал что-то хорошее. Что-то, за что его можно было бы похвалить. Что-то, что искупало хотя бы малую часть того дерьма, в котором он погряз. И что он получил в ответ? Жену, которая ненавидит его. Жену, которая смотрит на него с отвращением и страхом. Жену, которая не пропускает ни одной возможности уколоть, унизить, оскорбить. И — самое страшное — мать, которая ненавидит собственного сына. Скорпиус. Маленький, беззащитный, ни в чём не виноватый Скорпиус. Ребёнок, который не просил, чтобы его рожали. Ребёнок, который не выбирал родителей. Ребёнок, который просто хотел быть любимым. Астория смотрела на него как на грязь. Как на ошибку. Как на позор рода. И она не скрывала этого. Она могла бы притворяться — многие чистокровные жёны притворялись. Но она даже не пыталась. Драко думал об этом, шагая по выжженному полю. Стоило ли находить в себе те самые чувства, которые он так старательно подавлял? Стоило ли пытаться быть человеком, когда весь мир вокруг требовал быть чудовищем? Наверное, нет. Если бы он всё пустил на самотёк, если бы позволил природе сделать своё дело, если бы не вмешивался — всё было бы проще. Астория умерла бы родами, как и предсказывали целители. Драко был бы свободен — настолько, насколько может быть свободен Пожиратель. Никакой ненависти. Никаких упрёков. Никакого страха за сына-сквиба. Но он вмешался. И получил то, что получил. Зерно человечности, брошенное в почву войны, проросло ядовитым цветком. И вот снова. Снова он решил проявить немного сочувствия. И снова — мимо. Уэльс. Это должна была быть простая операция. Переговоры с министром — слабым, трусливым, продажным политиком, который, по всем расчётам, должен был сдаться без боя. Драко планировал убедить его мирно. Никаких Круциатусов. Никаких убийств. Никакой демонстрации силы. Просто разговор. Взрослые люди, в конце концов. Цивилизованные. Можно немного поубеждать. Поагитировать. Надавить — но не болью, а логикой. Изменить тактику и сохранить жизни. Он даже был дружелюбным. Насколько вообще может быть дружелюбным Драко Малфой. Никаких оскорблений. Никаких угроз. Только аргументы. Только цифры. Только холодный, рациональный расчёт: «Господин министр, ваше положение безнадёжно. Сопротивление бесполезно. Но если вы согласитесь сотрудничать, я гарантирую, что ни один волос не упадёт с вашей головы. И с голов ваших людей. Мы просто запишем это в Книгу — и всё. Никакой крови». Он почти видел, как это сработает. Почти представлял, как министр кивает, подписывает бумаги, и они расходятся миром. Никаких жертв. Никаких разрушений. Только политика. Только дипломатия. Только цивилизованный подход к войне. Но человеческий инстинкт борьбы всё испортил. Министр Уэльса — этот слизняк, этот продажный политикан, эта тряпка в мантии, — проявил характер. Неожиданно. Глупо. Бессмысленно. Вместо того чтобы сдаться, он приказал своим людям атаковать. И они атаковали. Отчаянно. Яростно. С храбростью, которая была достойна лучшего применения. Сопротивление оказалось достаточно неплохим. Настолько, что Драко, признаться, был удивлён. Он не ожидал, что министр Уэльса вообще способен на сопротивление. Ошибка. Ещё одна ошибка, которую он допустил, надеясь на лучшее в людях. Бой был коротким. Жестоким. Кровавым. Пожиратели, разумеется, победили — у них было преимущество в численности, в магии, в опыте. Но потери... потери были выше, чем планировалось. Драко шёл по полю и видел лица убитых — своих людей, которые могли бы ещё жить, если бы он не попытался «договориться». Если бы он сразу ударил, жёстко и беспощадно, — сопротивление было бы подавлено быстрее. Жертв было бы меньше. Но он попытался по-хорошему. И вот результат. Он заметил пару отличных дуэлянтов среди защитников — когда убивал их. Высокий, рыжеволосый, который двигался с грацией танцора и метал заклинания с такой скоростью, что Драко едва успевал блокировать. И женщина — невысокая, коренастая, с лицом, изуродованным старым шрамом, — которая держала оборону до последнего, пока её не достало Авадой. Они были хороши. Очень хороши. Жаль. Столько бойцов — сильных, умелых, смелых, — полегло здесь только потому, что их лидер оказался идиотом. И только потому, что Драко — в кои-то веки — попытался избежать крови. Друг был бы разочарован, подумал он. Нет, не друг — Теодор. Теодор Нотт-младший, его ровесник, его школьный приятель, его... пожалуй, единственный человек, которого Драко мог назвать почти другом. Тео всегда говорил, что Драко слишком мягок для Пожирателя. «Ты пытаешься усидеть на двух стульях, — говорил он своим ленивым, протяжным голосом, попивая огневиски в библиотеке мэнора. — Хочешь быть безжалостным стратегом и при этом сохранить лицо. Не выйдет. Выбери что-то одно». Драко тогда отмахнулся. А теперь, глядя на поле, усеянное телами, он думал: Тео был прав. Как всегда. Бойцов было жалко. Не всех — некоторых. Тех, кто мог бы ещё пригодиться. Тех, кто был достаточно крупным, достаточно подвижным, достаточно умелым, чтобы из них можно было что-нибудь сделать. Переманить. Переубедить. Использовать. Многие остались живы — те, кто сдался в конце, когда стало ясно, что битва проиграна. Не такие первоклассные, как те двое, что погибли. Но из них тоже можно что-нибудь вылепить. При правильном подходе. При правильной мотивации. Он шёл по выжженной земле, и закат горел у него за спиной, отбрасывая длинную, чёрную тень. Тень, которая скользила по траве, по камням, по мёртвым лицам, по открытым глазам, устремлённым в небо. Драко не смотрел на них. Он смотрел вперёд. Туда, где его ждала цель. Он думал о Грейнджер. Странно. Даже сейчас, посреди всего этого — крови, дыма, смерти, — он думал о ней. О их встрече. О том, как она стояла в луче света и разглядывала дурацкую чашку. О том, как она не вздрогнула, когда он её окликнул. О том, как она засмеялась — легко, почти весело, — когда он сказал, что думал, что она умерла. Она была... другой. Не такой, как он ожидал. Не такой, как он помнил. От той школьной Грейнджер — надоедливой всезнайки с вечно поднятой рукой и учебниками, прижатыми к груди, — осталась только внешность. Да и та изменилась. Она похудела, осунулась, повзрослела. Её глаза — карие, с золотыми искорками — смотрели на него без страха. Без ненависти. Без всего того, что он привык видеть в глазах людей. И это было... любопытно. Да, пожалуй, это было правильное слово. Любопытно. Она была маглорождённой. Такой же, как те, кого он убивал годами. Такой же, как те, кого программа суррогатного материнства использовала как инкубаторы. Такой же, как та женщина — его первое Непростительное, — чьи глаза до сих пор иногда снились ему в кошмарах. Но она стояла перед ним — живая, сильная, уверенная, — и говорила с ним как с равным. И это давало ему надежду. Надежду на то, что хотя бы один его порыв к человечности — пусть даже не под соусом собственной выгоды, пусть даже замаскированный под прагматизм, — будет принят. Без разрушения. Без крови. Без очередного поля, усеянного трупами. Грейнджер согласилась на вторую встречу. Она согласилась выслушать его план. Она согласилась прочитать документы, которые он подготовил. Это было... больше, чем он ожидал. Гораздо больше. И хотя Драко понимал, что её согласие — это не проявление симпатии, а просто трезвый расчёт (она была гриффиндоркой, но мозги у неё всегда работали как у когтевранки), — он всё равно чувствовал странное, давно забытое удовлетворение. Первый шаг сделан. Второй будет труднее. Впрочем, у него всегда был план Б. Драко всегда имел план Б. И план В. И план Г, если потребуется. Он привык просчитывать варианты, закладываться на худшее, готовить пути отступления. Ещё с тех пор, как отец впервые объяснил ему правила игры: «Всегда думай на три шага вперёд. Если ты проиграл партию — значит, ты плохо играл». Драко не собирался проигрывать. Ни эту партию. Ни следующую. Никакую. Он дошёл до своей цели. Министр Уэльса сидел на траве — точнее, полулежал, опираясь на локоть. Его мантия, когда-то дорогая и представительная, была разорвана в нескольких местах и перепачкана кровью. Изо рта текла тонкая струйка крови — ярко-алой, пузырящейся, что говорило о повреждении лёгкого. Глаза министра бегали — не от страха, а от болевого шока. Зрачки то сужались, то расширялись, пытаясь сфокусироваться. Пальцы, унизанные перстнями, судорожно царапали землю. Дышать ему было трудно — каждый вдох давался с присвистом и вырывался наружу вместе с новыми каплями крови. Драко остановился перед ним. Посмотрел сверху вниз. Потом — и это было настолько неожиданно, что министр на мгновение перестал дрожать, — слегка склонил голову. Жест, который в чистокровном обществе означал приветствие. Кивок уважения. — Министр, — произнёс он. Это было безумно странно. Абсурдно. Нелепо. Министр Уэльса, поверженный, разбитый, истекающий кровью на грязной земле, с бегающими зрачками и пеной у рта, мало походил на человека, которому принято оказывать почести. Но Драко был воспитан в традициях, которые требовали соблюдения формальностей даже перед лицом смерти. Даже перед лицом врага. Особенно перед лицом врага, которого ты только что уничтожил. — Я не хотел этого, — произнёс он будничным, почти скучающим тоном. И это была правда. Он действительно не хотел. Не хотел этого боя. Не хотел этих смертей. Не хотел этого кровавого месива, которое теперь предстояло разгребать. — Но, как обычно, мне никто не оставил выбора. Министр попытался что-то сказать. Из его рта вырвался только хрип и ещё больше крови. Драко вздохнул. — Не пытайтесь говорить. Это бесполезно. Ваше лёгкое пробито. Если я сейчас не доставлю вас к целителям, вы умрёте через несколько минут. Возможно, быстрее. Он присел на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его серые глаза встретились с бегающими глазами министра, и он увидел в них то, что видел сотни раз: страх. Не тот страх, который испытывают перед болью или смертью. Тот страх, который испытывают, когда понимают, что проиграли. Полностью. Окончательно. Без шансов на реванш. — Я предлагаю вам сделку, — продолжил Драко всё тем же будничным тоном. — Вы останетесь живы. Ваши люди, которые сдались, останутся живы. Территория переходит под мой контроль — но это, полагаю, уже не обсуждается. Взамен вы подпишете все необходимые документы. В Книге Законов. Официально. Мирно. Без дальнейшего кровопролития. Министр смотрел на него. Его глаза — карие, водянистые, с лопнувшими сосудами — были полны ненависти. Но Драко видел: он сломлен. Ещё немного — и он согласится. Ещё немного — и всё закончится. Драко протянул ему руку. Не палочку. Не оружие. Руку. Ладонь, затянутую в чёрную перчатку из драконьей кожи. — Я не хочу, чтобы вы умирали, господин министр, — произнёс он, и это тоже было правдой. — Вы мне нужны живым. Так что давайте закончим этот день без новых смертей. Вы согласны? Министр колебался. Его пальцы дрожали. Его губы шевелились, пытаясь произнести то ли проклятие, то ли согласие. Но потом — медленно, неуверенно, как будто преодолевая сопротивление всех своих инстинктов, — он протянул свою окровавленную ладонь и вложил её в руку Драко. — Вот и хорошо, — произнёс Драко, поднимаясь и увлекая министра за собой. — Вот и славно. Он сжал его руку и аппарировал. Мир сжался в точку, провернулся вокруг своей оси, и поле боя исчезло. Остался только холодный воздух аппарации и едва слышный хлопок. Когда они приземлились у входа в лазарет для Пожирателей, министр уже терял сознание. Драко передал его подоспевшим целителям и, не оглядываясь, пошёл прочь. Ему нужно было готовиться ко второй встрече с Грейнджер. И на этот раз он надеялся, что обойдётся без крови. --- В штабе Ордена было непривычно тихо. Гермиона вернулась с встречи около часа назад. Порт-ключ сработал безупречно — одно мгновение, и она уже стояла в гостиной штаба, где её ждали Грюм, Люпин, Джинни и Рон. Ждали молча. Напряжённо. С тем особым выражением лиц, которое бывает у людей, ожидающих новостей с поля боя. И хотя Гермиона была цела, невредима и даже, кажется, не слишком взволнована, напряжение не спадало. Она рассказала всё. Спокойно. Подробно. Без эмоций. Передала суть предложения Малфоя — закон о маглорождённых и сквибах, чтобы подписать его в Книге. Описала его поведение — сдержанное, холодное, но без явной агрессии. Упомянула, что он удивился, увидев её, но быстро взял себя в руки. Что он говорил ровно, без угроз, без оскорблений (ну, почти без оскорблений). Что он предложил вторую встречу — чтобы показать документы. План. Расчёты. И вот уже двадцать минут Рон сидел на стуле с выражением лица человека, которому только что сообщили, что земля плоская, небо зелёное, а Волдеморт тайно коллекционирует магловские марки. — Вы серьёзно? — произнёс он. Это была уже пятая или шестая реплика за двадцать минут. Абсолютно одинаковая. С одной и той же интонацией. С одним и тем же выражением лица — смесью недоумения, ярости и какого-то болезненного, почти комичного отчаяния. Гермионе даже стало немного жутко. Она видела Рона в разных состояниях — злым, обиженным, подавленным, — но таким... таким потерянным она его ещё не видела. Он сидел, вцепившись в подлокотники стула, и смотрел в одну точку. Его губы шевелились, как будто он пытался переварить информацию, но она застревала где-то на полпути. — Нет, подождите, — повторил Рон, качая головой. — Вы серьёзно? — Ты чего-то не понимаешь, Рон? — Люпин уже был взбешён. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал резко, почти грубо. Он мерил шагами гостиную, и каждый его шаг отдавался глухим стуком в половицах. — Ты можешь сказать что-нибудь другое? Кроме «вы серьёзно»? Мы все слышали. Да, серьёзно. Да, Малфой предложил переговоры. Да, Гермиона сходила на встречу. И да, она вернулась живой. Что тебя ещё смущает? — Я не понимаю, — медленно, почти по слогам произнёс Рон, — почему Гарри в коме, а способность к работе мозга атрофировалась у вас. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как на кухне капает вода из крана. Джинни резко втянула воздух. Грюм перестал крутить свой магический глаз и уставился на Рона здоровым. Люпин замер на полпути и медленно, очень медленно повернулся. — Что ты сказал? — голос Люпина был тихим, но в нём звенела опасная сталь. — Я сказал то, что сказал, — Рон наконец поднял глаза. В них не было злости. В них было что-то хуже — глубокая, всепоглощающая, изматывающая усталость. — Вы на полном серьёзе сейчас думаете, что Малфой, мистер чистокровная жопа, наследник состояния, правая рука Волдеморта, человек, который убивал наших людей и улыбался при этом, — вы думаете, что он вдруг воспылал любовью к маглорождённым и сквибам? Вы думаете, что он проснулся утром и решил: «А не пойти ли мне защищать права грязнокровок?» Вы это серьёзно? Он обвёл взглядом всех присутствующих. — Малфой? Защитник угнетённых? Вы вообще слышите, как это звучит? Это звучит как бред. Как полный, абсолютный бред. Это ловушка. Это всегда ловушка. Неужели вы не видите? — Мы хотя бы должны попытаться понять, что он задумал, — произнёс Грюм. Его голос звучал сухо, но в нём не было обычной резкости. — Если это ловушка — мы узнаем. Если это нет — мы получим преимущество. В любом случае, мы ничего не теряем. — Ничего не теряем?! — Рон вскочил со стула. — Вы уже потеряли! Вы потеряли бдительность! Вы потеряли инстинкт самосохранения! Малфой сейчас сидит в своём мэноре и смеётся над вами! Над всеми нами! Он насмехается, понимаете? Он предложил самую абсурдную, самую нелепую идею, которую только можно придумать, — и вы на неё клюнули! Как рыбы на червяка! А на второй встрече он просто убьёт Гермиону. Или возьмёт в плен. Или вычислит штаб. Или всё сразу! — Я думаю, если бы он этого хотел, он бы уже сделал, — произнесла Гермиона. Все повернулись к ней. Рон замер с открытым ртом. — Что? — Я говорю: если бы Малфой хотел меня убить, он бы убил. Сегодня. Там. У него была возможность. Мы были одни, в пустом доме, без палочек. Он физически сильнее меня. Он знает беспалочковую магию — я уверена в этом. Но он не сделал этого. Он говорил. Он предлагал. Он даже... — она запнулась, подбирая слово, — нервничал. Совсем чуть-чуть. Но я заметила. Она замолчала, обдумывая свои следующие слова. Все смотрели на неё. — Я не знаю, что им движет, — продолжила Гермиона. — Я не знаю, зачем ему этот закон. Но я видела его глаза. Он не врал. По крайней мере, не во всём. У него действительно есть причина заключить этот договор. Какая — я не знаю. Но я хочу узнать. — Тогда пойду я, — сказал Рон. Это было сказано так просто, так буднично, что смысл фразы дошёл не сразу. — Что? — переспросила Джинни. — Какая разница, с кем вести переговоры? — Рон пожал плечами. — Если Малфой такой мирный и благородный, пусть говорит со мной. Я — член Ордена. Я — друг Гарри Поттера. Я — Уизли. Чем я хуже? В комнате повисла та самая тишина, которая бывает, когда никто не хочет произносить вслух очевидное. Потому что все понимали: разница есть. Огромная. Непреодолимая. Уизли не входил в число переговорщиков. Не потому, что он был плохим бойцом. Не потому, что ему не хватало храбрости. А потому, что его ненависть к Малфою — застарелая, глубокая, уходящая корнями в детство, — была слишком очевидной. Слишком личной. И Малфой, в свою очередь, ненавидел Уизли с той же интенсивностью. Посадить их за один стол — значило гарантировать катастрофу. — Рон... — Гермиона тяжело вздохнула. Она устала. Устала от этого разговора. Устала от этого дня. Устала от войны, которая превратила их всех в параноиков, не способных поверить даже в самый маленький проблеск надежды. — Ты как никто другой понимаешь, что это невозможно. — Почему? — Потому что ты — это ты, а он — это он. Ты сорвёшься. Он сорвётся. Вы оба сорвётесь, и вместо переговоров у нас будет труп. Твой или его — не знаю. Но точно труп. И тогда война продолжится. Ещё на десять лет. Ещё на сто. Рон смотрел на неё. Его лицо было напряжённым, желваки играли на скулах, но он молчал. — Я пойду на вторую встречу, — твёрдо произнесла Гермиона. — Я узнаю, в чём его выгода. Я посмотрю на его план. И если это ловушка — я активирую порт-ключ и вернусь сюда. Рон долго смотрел на неё. Потом опустил глаза. — Делай что хочешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая горечь, такая усталость, что Гермионе на мгновение стало больно. — Делай что хочешь. Ты всё равно сделаешь по-своему. Ты всегда делаешь по-своему. Он развернулся и вышел из гостиной, хлопнув дверью. Никто не побежал за ним. Никто не окликнул. Даже Джинни — его сестра, его самый близкий человек после Гарри, — просто сидела и смотрела на закрытую дверь. — Он переживёт, — тихо сказал Грюм. — Он всегда переживает. Пойду подготовлю защиту для второй встречи. Люпин молча кивнул и вышел следом. Джинни поднялась, подошла к Гермионе и на мгновение положила руку ей на плечо. — Ты правильно сделала, — сказала она. — Я не знаю, верить Малфою или нет. Но ты правильно сделала. И ушла. Гермиона осталась в гостиной одна. Она стояла у окна, смотрела на темнеющее небо и думала. О Малфое. О его предложении. О том, что за этим скрывается. И о том, что она обязательно это узнает. --- Поместье Лестрейнджей встретило Драко всё тем же мрачным безмолвием. После утомительного дня — битвы в Уэльсе, разговора с министром, аппарации с окровавленным политиком в лазарет — он мечтал только об одном: вернуться в мэнор, принять горячую ванну и забыться на пару часов. Но прежде чем он мог позволить себе эту роскошь, существовала ещё одна обязанность. Та, которую он не мог переложить ни на кого другого. Доклад Лорду. Короткий коридор, ведущий в покои Волдеморта, был погружён в уже привычный зеленоватый полумрак. Магические факелы на стенах горели ровно, не потрескивая, словно сама смерть затаила здесь дыхание. Драко поправил воротник водолазки — чисто механический жест, оставшийся с тех времён, когда он носил мантии, — и толкнул тяжёлую дверь. В комнате ничего не изменилось с его последнего визита. Тот же зелёный огонь в камине, отбрасывающий на стены дрожащие тени. Та же Нагайна, свернувшаяся кольцами на мраморном полу. Тот же диван, на котором полулежал Тёмный Лорд — бледный, измождённый, но всё ещё живой. Всё ещё опасный. Драко переступил порог и склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет. — Добрый вечер, милорд. Как вы себя чувствуете? Волдеморт медленно повернул голову. Его красные глаза — те самые, которые когда-то внушали ужас одним своим видом, — теперь смотрели на Драко с усталым, почти ленивым подозрением. Дыхание его было неглубоким, с присвистом. Пальцы, лежавшие поверх одеяла, чуть заметно подрагивали. — Только не говори, что и ты ждёшь моей смерти, Драко, — произнёс он. Голос его был слабым, но в нём ещё сквозила та самая насмешка, которую Драко помнил с юности. — Я чувствую, как многие уже предвкушают. Как стервятники. Кружат. Ждут. — Я даже не думал об этом, мой Лорд, — ответил Драко ровно. — Я с хорошими новостями. Бровь Волдеморта — вернее, то, что от неё осталось, — приподнялась. — Вот как? Хорошие новости — это редкость в последнее время. Говори. — Мы с премьер-министром Уэльса подписали соглашение о передаче земель. Он оказался на удивление чудным человеком. Весьма сговорчивым, — Драко позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Территория теперь под нашим контролем. Официально. Запись внесена в Книгу Законов. — Книга, — Волдеморт поморщился, как от зубной боли. — Опять эта проклятая Книга. Не понимаю, почему ты так с ней носишься, Драко. Это просто бумага. Бумага, которую написали наши враги. — Потому что эта бумага, мой Лорд, работает, — спокойно возразил Драко. — Я проверил. Соглашение о законах между нами и Орденом действует только на правила и общие нормы. Но на территории — на территории подписей министров вполне достаточно. Это было... недальновидно с их стороны. Глупо даже. Он сделал короткую паузу. — Мы можем расширять границы, не дожидаясь окончания войны. Министр за министром. Территория за территорией. Им нечего будет нам противопоставить — юридически. А физически... физически у нас преимущество. Волдеморт некоторое время молчал. Потом его тонкие губы растянулись в подобии улыбки — жутковатой, нечеловеческой, но всё же улыбки. — Отлично, Драко. Ты снова доказал, что не зря носишь мою Метку. Люди нам не помешают — пусть живут, пусть работают, пусть плодятся. Но есть нечто более важное. — Я слушаю, мой Лорд. — Поттер, — Волдеморт произнёс это имя с тем же выражением, с каким другие произносят название смертельной болезни. — Мы должны узнать, что с ним. Жив он или мёртв. Где он. Почему Орден прячет его. Если он мёртв — мы должны знать это наверняка. Если жив — мы должны знать, когда он вернётся. И быть готовыми. — Наша разведка работает над этим, — кивнул Драко. — И ещё, — Волдеморт чуть приподнялся на подушках. Его глаза сверкнули. — Базы Ордена. Мы должны найти их. Все. Шаг за шагом. Одну за другой. И уничтожить. Без жалости. Без колебаний. Я знаю, что разведка обнаружила ещё одну. Я жду, что скоро её не будет. Ты понимаешь, о чём я? — Можете не сомневаться, мой повелитель, — Драко склонил голову. — Я уже отдал распоряжения. Операция готовится. База будет уничтожена. — Хорошо, — Волдеморт откинулся на подушки. Его дыхание стало ещё более затруднённым. — Хорошо. Ты свободен, Драко. Иди. Делай то, что должен. — Благодарю, мой Лорд. Драко поклонился и вышел из комнаты. Только оказавшись в коридоре, он позволил себе глубокий, медленный выдох. Разговор прошёл гладко. Слишком гладко. Лорд не задавал лишних вопросов. Не проверял каждое слово. Не применял Круциатус — сегодня обошлось без этого. И это было... подозрительно. Либо Волдеморт действительно слабел настолько, что уже не мог контролировать своих слуг с прежней тщательностью. Либо — и эта мысль была куда более тревожной — он что-то подозревал. Что-то, о чём Драко не знал. В любом случае, следовало быть осторожнее. Он вышел из поместья и аппарировал домой. Сегодня ему нужно было выспаться. Завтра — подготовка ко второй встрече с Грейнджер. И к уничтожению базы Ордена. Две задачи, которые противоречили друг другу. Но Драко привык жонглировать противоречиями. Это была его работа. Его жизнь. Его проклятие.