Дневник кошки на раскалённой крыше

Я предала себя в тот момент, когда купила дирол вместо орбита без сахара.

И если честно всё пошло по пизде именно в тот день, хотя, кого я обманываю…

Всё шло по пизде уже очень давно, просто в тот весенний мартовский день оно достигло своего пика.

Я никогда еще не видела такой тёплой весны, чтобы в середине марта уже не было снега и так ярко светило солнце. Ненависть к этому, обычно грязному и мерзкому времени года, была зашита мне под кожу вместе с проводами наушников, что пускали по венам песни, бившие в самое нутро. Или то, что от него оставалось. Криво склеенные кусочки, ярко сияющие на солнышке, как больной лихорадочный калейдоскоп из ядерной смеси ненависти к себе и к окружающему миру. Плюс пятнадцать, легкий ветерок и закрытые в маршрутках окна теми, кому вечно дует, будь они неладны. В наушниках 5'nizza символично напевала «Весна»: «Можно сгореть, не успеть, не допеть, не догнать, не узнать, потеряться… трудно понять, легко догадаться.» Но никто не догадывался, хотя все знаки были на лицо. Как можно обижаться на мир за то, что ему на тебя похуй, хотя ты, вроде как, его дитя, тебя же этот мир вывел, кормил через пуповину своей неоправданной жестокостью и несправедливостью, а потом с ложки пичкал тебя надеждами, которые разбились вместе с твоим носом, когда ты встал на ноги и впервые с них ебнулся, еще не твёрдо стоя на этих самых ногах? Как можно обижаться на мирскую несправедливость, если ты её самый чистый продукт? «Я не хочу, чтобы ты… я не хочу, чтобы я… часами, словами-весами грузили себя». В семнадцать лет, когда вся твоя жизнь крутится только вокруг того, что ты должен учится, учится и еще раз учится, и оправдывать какие-то ожидания, которые на тебя вешают родители, преподаватели и еще бог знает кто — кажется, что это не закончится никогда. Тебя, как корову, гонят по коридору из железной ограды, где ты переходишь из одного цеха под названием «школа», в другой — «колледж» или «универ», кому как повезёт, и в каждом из них тебя обрабатывают, а лебедка, скрежеща, упрямо тащит тебя дальше. Хочешь ты или нет. Ты нихрена не решаешь в жизни, и тебе каждый раз тычут носом в овеянное дымкой восемнадцатилетие, когда ты наконец-то сможешь взять то, что осталось от твоей жизни в свои руки и что-то с ней делать. Но как решать что-то, когда тебе уже спустили кровь, освежевали, распилили грудину, обвалили и поделили на куски? Именно так я себя и чувствовала, вообще не понимая, как я могу что-то решать, и какое вообще завтра меня там ждёт. Всё, что у меня было до — контроль, контроль и еще раз контроль, где нет никакого личного выбора и всё, что мне могло быть интересно встречалось неодобрением старших, более сведущих и умудрённых советским опытом, людей, которые знали лучше, какой я должна быть. И знаешь, когда тебя вот так всю жизнь толкают электрошоком в жопу, чтобы ты шла прямо, не глядя по сторонам, выбирают с кем тебе дружить, на кого поступать, что тебе жрать и когда тебе срать — ты можешь сколько угодно упираться копытами в землю, но ты так или иначе покинешь этот цех и перейдешь в следующий. Хочешь ты того или нет. Тогда мне казалось, что я уже не дождусь того мифического совершеннолетия и никогда не увижу свободу. Да и на кой она мне уже будет нужна, если меня по частям упакуют и подпишут, какая сколько стоит, определяя как меня подороже сбыть? Что я уже буду решать, если самое важное за меня уже решили… И был только один выход после всего этого — не выбирая, как жить, ты можешь выбрать только то, как тебе умереть. Это право у тебя не отнимет никто и ничто, и это право на смерть стало моей идеей-фикс, которой я себя утешала, повторяя, как мантру каждый день. И Сплин в наушниках подогревал мою решимость. «Должен же растаять хоть кто-то». Но нельзя же просто так сдаваться, правда? И я тоже не хотела, надеясь еще на что-то. Нельзя же всю жизнь прожить коровой на убой, ради того, чтоб с тебя достали вырезку, должен же быть в моем существовании смысл. И я его писала себе сама — в отчаянии, доходя до точки. Это было время, когда я разрешила себе делать всё то, чего не делала никогда. Вести себя так, как никогда не вела, чтобы ни о чём не жалеть, когда безысходность всё-таки оборвёт мою красную нить… И как же было кончено покупать сраный дирол вместо воспетого моим кумиром орбита без сахара… Эта ирония вечно догоняла меня в самый неподходящий момент, насмехаясь над моим извечным отсутствием выбора. И я предала себя в тот момент, когда согласилась на эту подмену, вместо того, чтоб пойти в другой магазин. Мелочь ли это? Да. Но это так наглядно иллюстрировало то, что я постоянно предавала себя в то время, что я не могу об этом молчать. Но знаешь, что я каждый раз говорила себе, глядя на эти предательства? «Нева-нева-нева-неважно, ни боли, ни жажды, крылатым умирает каждый, рождая дожди…» Обеденная перемена, как и всё хорошее, заканчивается, и я плетусь в аудиторию, слушать физику. Я — единственная девушка в группе сплошь из парней, потому что мои родители решили, что я обязана стать великим программистом. Ведь это так круто, так самобытно — баба с мозгами, способная писать код и понимать алгоритмы. Ведь программисты так много зарабатывают, а я же с детства должна была быть гением и не такой как все, поэтому никакой мне лингвистики, никакой филологии и исторического факультета, и упаси боже, востоковедения! «Ты что, хочешь закончить, проверяя детские сочинения? То же мне, писательница херова — они все спиваются и под мостами спят, эти твои писатели! Про исторический и думать забудь — это вообще хуйня. Через мой труп ты пойдёшь на лингвистику, понятно? Из дома нахуй выставлю, но ты не пойдёшь учится на такую дрянь.» Ну да, понятно, ладно, как скажете, я услышала, я глотнула, хорошо… И вот я здесь, в этой пованивающей потняками аудитории, в разношерстной компании из всех видов тех, кого тоже отправили учится на «кампухтерщиков», и кто во множестве тоже в душе не чает, что он там делает, кроме как просиживает штаны. У меня в сумке блокнот сто стихами, в который я собираюсь вылить очередной поток крови из носа, что неизменно течёт каждый раз, когда я думаю о несправедливости и своём дебильном положении. Но, войдя в аудиторию, вместо препода за кафедрой, я увидела незнакомого студента, что меланхолично клацал учительский комп. Что еще за чел, почему тут сидит, будто так надо — я впилась в него взглядом. Какое-то взъерошенное с торчащими вверх волосами нечто в белом с сосредоточенным лицом и диким взглядом зеленых глаз из-под густых бровей. Этот взгляд был таким отрешенным, когда мазнул по мне, плюхнувшейся на первую парту и вперившую в него глаза. — Шикарный вид, — процедила я в манере Япончика, развалившись на стуле и закидывая ногу на ногу. Медленно потянулась к сумке и достала эту жалкую замену орбиту, блистер с жвачкой зашуршал в руках. Зеленый взгляд метнулся в мою сторону и выдал приказное, будто я всё равно бы не отказала, одно-единственное: — Дай. С хера ли, казалось бы? Я тебя вообще знаю? Но я же делала то, чего никогда не стала бы раньше! — и протянула ему блистер с ленивым: — На, я сегодня добрая, — и зыркнула на его ухмылку в ответ на эту фразу. Он выглядел так, будто ему никто и никогда не отказывает, и моя дерзость его забавляла, а зеленый изучающий взгляд ярко выражал одну мысль: «серьезно, девочка? Ты со мной так разговариваешь?» Я таки спросила, что он забыл в этом кабинете, и он коротко объяснил, что его попросили настроить компьютер препода. Ирония опять постучалась в дверь — в аудитории, где сплошь сидели будущие светочи программирования, великие хакеры и сисадмины никому не дали эту задачу, а специально выдернули какого-то чувака, учащегося на паяльника — так все называли электронщиков. Хохма. Я поднялась и прошла на кафедру, заглядывая ему через плечо в монитор, желая понять реально ли он там что-то делает или просто сачкует со своих пар. Он запустил типичную проверку жесткого диска, и я хмыкнула — тоже мне блин специалист, это бы любой из нас сделал. Прозвенел звонок, мне пришлось сесть на место, в аудиторию зашел препод. Физик был человеком интересным, один его глаз смотрел на нас, второй на Кавказ, а еще у него была презабавнейшая манера напоминать студентам, что они дебилы, если они приходили просто бить баклуши на святую пару физики. Я у него была любимой ученицей, потому что для бабы слишком хорошо понимала теоретическую физику и легко объясняла всё, что он спрашивал. Единственным моим жирным минусом было полное непонимание, как решать задачи и вечная путаница в формулах, за что он меня журил, но мягонько, не как пацанов. Физик нас поприветствовал тем, мол, какие мы пиздатые кампухтерщики, что ему пришлось звать паяльника чинить допотопный комп. Без компа с лекциями и жизнь не та, поэтому второй раз за год пришлось читать лекцию по учебнику. Первый раз мы его видели в начале года, когда нам их дали типа вот — они есть, полистайте, ну и хватит. Как всегда выделяя меня из общего стада баранов, которым он любовно называл нашу группу, физик начал пару. Человек он был религиозный и любил рассказывать в моменты оглушающей тишины, когда он задавал вопрос по теории, — свой вариант библейской притчи о том, как была создана Богом женщина. — Говорят, что женщину Бог создал из ребра Адама, потому что это единственная кость, которая не имеет костного мозга, но я бы тут поспорил, потому что, очевидно, из ребра создавали вас, пацаны. Тридцать человек, и никто вон кроме неё не понял тему! Вам не стыдно? Одногруппник рядом со мной попытался было изложить своё понимание, но единственный смотрящий прямо на него глаз физика выразил святой гнев. — А тебя что из ноги Бог создал? Вообще не туда, — прокомментировал его ответ физик, и все дружно посмеялись. Мне препод всегда в эти моменты велел молчать, наслаждаясь экзекуцией класса, а после, наигравшись, давал слово, и в этот раз я опять чётко разложила то, что он хотел услышать. В меня вновь метнулся уже несколько удивленный взгляд зелёных глаз, который я заметила, слегка смутившись, и мы перешли к записыванию проклятых формул, которые мы повторяли из раза в раз, потому что их один хрен никто не помнил. Острым концом линейки я царапала на парте возле тетради надпись «Цой жив» вместо стотысячного переписывания с доски закона Ома, и мой манифест памяти великого человека не укрылся от внимательного зеленого взгляда. Подняв глаза, будто меня застали на воровстве, я поспешно прикрыла тетрадью надпись, а парень улыбнулся, укоризненно покачав головой. Нас едва разделял один метр, потому что учительский стол вплотную стоял в первому ряду парт, и я понимала, что сижу у него на виду, а ему от скуки больше нечего было делать, кроме как следить за мной, все еще жуя мою жвачку. Нам дали задание прочесть несколько параграфов, и препод скрылся в подсобке, оставив будущее физики на нашу совесть. Многие расслабились и, упав лицом в учебник, начали дремать. Я послушно читала параграф, то и дело перечитывая его, потому что не могла сосредоточиться. — Может хватит на меня смотреть? — сказала я, отрывая взгляд от учебника и зыркнув в эти ехидные глаза напротив, что явно наслаждались тем, как неловко заставляли меня себя чувствовать. Он тут же подобрался и уставился в монитор, улыбаясь — эта игра ему нравилась. В какой-то момент я плюнула, так ничего и не почерпнув из параграфа, и решила ответить ему той же монетой, бесстыдно изучая его в ответ. Смотреть было не на что: бесстрастно сжатие в тонкую линию губы, круги под глазами, густые тёмные брови, что делали его взгляд таким тяжелым и уже изученные мной ранее глаза с несколькими крапинками, да выступающие скулы, где ходили желваки каждый раз, когда он сжимал челюсть. Я ждала, что он меня раскроет, что скажет мне тоже, чтобы я не пялилась на него, но он не отворачивался от монитора, а после как-то сокрушенно посмотрел в окно. Я перевела взгляд туда же — синее, без единого облачка небо да верхушки поросших омелой деревьев, что торчали в окнах второго этажа, не давая ни тени, ни сколь-нибудь эстетического вида. Эти лысеющие больные деревья, как обрубки шатались на ветру, делая пейзаж открывавшейся спортивной площадки похожим на прогулочный двор для заключенных. Иногда в небе мелькали быстрые галочки пролетающих птиц. На что он так смотрел, если в сущности там ничего не было? На поржавевшие крыши гаражей за сеткой площадки? Его взгляд из несколько минут назад дерзкого и такого живого превратился во взгляд человека, который будто смотрит, как его ведут на казнь — такая там была обреченность и желание побыстрее отбыть это, лишь бы только закрыть глаза и больше их не открывать. Мне стало не по себе. Что-то вернуло его в реальность и он покосился на меня рассеянно, будто только проснулся. Я уткнулась опять в учебник, не в силах выдержать то, что увидела. Достаточно мне и того, что я видела это выражение в зеркале, когда глядела на себя, опустошенную от слёз и думала, когда же это всё закончится, и я сломаюсь окончательно, да так, чтобы уже не собраться назад. Но видеть его в глазах незнакомого человека, который улыбался улыбкой заправского весельчака и столь беспардонно приказывающий незнакомке делиться жвачкой — это было неправильно. «Что ты прячешь там за этой маской напускной веселости и дерзости?» — подумала я, не оставляя лаку никаких шансов в будущем спасти парту от моей надписи «Цой жив» и остервенело ковыряя её глубже линейкой. Я всегда была очень сочувствующим, робким и сопереживающим ребенком, так что неудивительно, что я тащила в дом всё живое, что была способна найти на улице. Прабабка запрещала мне завести котёнка, о котором я мечтала, с улыбкой говоря, что она его утопит или задушит, но это не мешало мне приносить их во двор и обнимать, сидя на веранде. Я же не в дом их принесла, они просто во дворе! Коты исправно терпели, будучи домашними и явно соседскими, мою детскую любовь, которая прерывалась, стоило мне завидеть на горизонте прабабку, и я их отпускала, чтоб она их не утопила, как всегда грозилась. Моя детская мечта сбылась очень внезапно, когда прабабка потащила меня однажды к своей сестре Полине в гости, где окотилась недавно кошка и стоял целый ящик с пушистыми комочками. Моя, получается, двоюродная прабабушка, Полина, была доброй и со мной ласковой, она тут же предложила мне забрать хоть всех котят, если они мне так понравились, но моя детская шестилетняя непосредственность тут же выдала: «Нельзя! Прабабушка сказала, что их в ведре утопит. У меня будет кошечка дома, когда прабабушка умрёт». Спустя минут десять я услышала, как Полина орёт на прабабку, что она ведьма старая, ребёнку даже кошку завести не даёт, не даром мои родители ждут, когда она со свету сгинет, потому что она ничему живому не даёт в этом мире спокойно жить, и деда свела, и дитяти мелкому (то бишь мне) психику портит, что я в свои года такое как ни в чём говорю. Котёнка мне завели спустя неделю. Но эта любовь ко всему бездомному и несчастному преследовала меня всю жизнь, и будучи студенткой, я часто последние копейки своей стипендии тратила котам на корм, жалея каждое существо, что прибивалось к ногам. Я в них видела то ли себя, то ли всё хорошее, что есть в этом мире, но обреченное под гнётом обстоятельств, как нечто миру не требующееся, погибнуть, и всеми силами пыталась отстрочить этот миг. Может, я поэтому так остро ощутила эту перемену в его взгляде, может именно потому у меня в голове запустился этот алгоритм, раскручивающий мой личный круг Сансары. Не знаю… Есть ли вообще какая-то высшая сила, что потянула меня к этому человеку, или это было что-то бессознательное, но этому так или иначе неизбежно было суждено случится. Пара закончилась, все разбредались по домам, а он сидел, всё глядя в окно. Я ушла, погружаясь в свой родной Сплин, думая только о том, что я ужасно не хочу идти домой. Так что я плелась, как полудохлая к остановке, слушая строчки, что выбивали дорожку в моем мозгу. Я знаю, я останусь цел и невредим, когда взорву все города и выкурю все зелье. Маршрутка подъезжает, и я иду внутрь, зная, что еще сорок минут ехать домой, через весь город, и можно еще успеть подышать спокойно… Стук в дверь, удар в лицо — молчит городовой. Возможно от того, что он с пробитой головой. Плачу за проезд и сажусь в конце, утыкаясь в книжку. Читать, слушая музыку, по пути домой — это же способ сбежать из реальности, правда? Это был как глоток свежего воздуха перед глубоким погружением на дно. Я не хочу, я не хочу, я не хочу домой…