Дневник кошки на раскалённой крыше

Так что такое люди в их начальном смысле?

Как глубоко они погрязли в энтропии?

И могут ли у них возникнуть мысли,

Не доверять той социальной эмпирии?

Я задаю эти вопросы пустоте,

Сама, прекрасно зная все ответы.

Так трудно, прикасаясь к высоте,

Не нарушать какие-то запреты…

На следующий день в то же время, в том же месте. Физика становилась все более непредсказуемой. Увидев знакомую белую футболку и взъерошенный вид, я без колебаний направилась на кафедру и плюхнулась на свободный стул рядом. — Ну что, а сегодня починишь уже, или нравится физику с нами слушать? — я была рада его видеть, но всё равно несла эту дерзкую чушь. Он улыбнулся, так что я увидела кончики острых зубов. Ну и улыбка… как оскал у хищника, хотя весь его вид пытался быть таким невинным, внушал саму простоту. Ага, как же, так я и поверила… — Да вот пробую, должно что-то выйти. А что ты там вчера царапала на парте? — Цой жив, конечно, — выдала я, как самую неопровержимую истину. Я эти надписи писала и на полях тетрадей, и везде, куда могла дотянуться. Он засмеялся, покачав головой, мол «ну и пиздец». — Старье любишь? — посмотрел на меня, типа «серьезно»? — Очень люблю и что с того? Цоя, Сплин, Агату Кристи, Би-2, — начала перечислять я, и он аж зажмурился от нахлынувшего потока отборного старья, которое, очевидно, такие как он не слушали. — Ну и вкус у тебя пиздец, — выдал, всё так же улыбаясь. То же мне знаток музыки великий! Я встала, оскорблённая и пошла на своё место, чтоб нас разделяло не расстояние вытянутой руки, а еще и остаток учительского стола. Вошел физик с журналом и, увидев меня, оживился. — Староста, давай ты сегодня пару проведёшь? Мне по делам надо. Читаешь пару, принимаешь тему и оценки сама поставишь, давай, — он вручил мне журнал и, натянув пиджак, вышел. Спрашиваете, нахрена мне было на втором курсе это старостатство? То ли из-за отголосков комплекса отличницы, а еще, может, потому что когда кураторша спросила, кто будет старостой, меня как и Гарри Поттера все молча избрали сами, сделав шаг назад, а кураторша подумала, что я вызвалась сама? Но так или иначе, я была старостой, как единственная девочка в группе парней, а значит, самая ответственная и благоразумная. Не думаю, что кто-то другой стал бы заполнять зачётки и ходить выпрашивать у преподов оценки для студентов, которых преподы за полгода ни разу не видели, лишь бы все сдали сессию. А еще не знаю, кто стал бы посещать каждое собрание, организовывать всякие там сборы средств и вести учёт всякой этой херни, связанной с жизнью колледжа. Пары я еще не проводила, но ободрённая такой в меня верой физика, приняла журнал и взяла учебник, ища в плане сегодняшнюю тему. Теория относительности, значит, прикольно… — Так ты еще и староста? — зелёные глаза с усмешкой качались на стуле. Я с мелом в руке раздраженно повернулась и перекривив интонацию: — Да, а что по мне не видно? — и начала писать тему, очевидно, лишь за тем, чтоб в который раз продемонстровають всем свой красивый вычурный почерк, которым я очень гордилась. Ловить гиперфикс на всем, что могло бы сделать меня в своих глазах уникальной и не копиркой множественной окружавшей меня вокруг серой массы — было для меня способом поднимать себе самооценку, которую мне методично топили в упрёках и обесценивании родители каждый день. Поэтому любые жертвы для достижения этой исключительной инаковости были мной в своих глазах оправданы, даже выведение до трёх ночи бесконечных завитушек и выдумывание вида своего будущего почерка, который в наш цифровой век в принципе нахрен не сдался — ведь все всё печатают в телефоне или на компе, и можно даже быть безграмотным — всё равно т9 исправит. Но мне очень был нужен смысл, понимаешь? Прозвенел звонок, и собравшиеся студенты вопросительно уставились на мою торчавшую из-за кафедры коротенькую фигурку с непониманием. — Пары не будет? — спросил кто-то в толпе, в кого я тут же бросила презрительный взор. — Будет, я проведу, и не дай бог кто-то слиняет — в журнале сразу отмечу. — Ну да, как же, я по съебам, пацаны! — ответил мне тот самый студент и встал, собираясь уйти. — Сядь на место и слушай пару, а то я тебя лично посажу, — вдруг послышалось с качающегося стула, и я удивлённо посмотрела в ту сторону, отмечая, каким вдруг резким и полным злобы стал зелёный взгляд. Студент, уловив эту перемену примирительно поднял руки вверх и тут же сел обратно. Я мысленно поблагодарила его за неожиданную помощь, так и не поняв, зачем он это сделал, но он не остановился на этом и продолжил: — Препод сказал ей провести пару и выставить вам оценки, так что все сидите тихо и слушайте, а то я лично двоек напиздую каждому, кто попытается слинять. Давай, читай, — обратился он ко мне, все ещё с непривычно серьезным лицом, что слишком контрастировало с тем выражением, каким он говорил еще несколько минут назад. Я начала читать пару, класс сидел и послушно записывал. Было что-то в этом символично-странное: и в этой ситуации, и в его резкой перемене настроения и в каком-то страхе, что внушала окружающим его застывшая в, казалось бы, неподвижной позе, фигура. Я читала, отмечая, что чем массивнее тело, тем сильнее оно деформирует вокруг себя пространство и время, заставляя другие объекты двигаться по искривленным траекториям — и это так удивительно похоже ложилось на то, что в тот момент происходило в классе, что невольно запнулась. Кто-то попросил объяснить наглядно принцип относительности, и я немного растерялась, но мне вновь пришли на помощь, откуда не жадала… Он поднялся, выпрямившись, и его монументальная фигура высилась надо мной, заставляя чувствовать себя совсем-совсем крохотной и ничтожной. Что такое метр шестьдесят против метр девяносто четыре, в самом-то деле? Он начал рисовать ракету, уверенными быстрыми штрихами, я отошла в сторону, чтобы не мешать. — Короче, стадо, слушайте сюда, раз уж физика для вас — китайская грамота, — он даже не повернулся к аудитории, продолжая чертить. — Представьте, что эта ракета летит в космосе со скоростью, близкой к скорости света. Внутри сидит чувак, у чувака есть лазерный фонарик, он светит им от пола в потолок. Для него самого луч летит строго вертикально. Вверх-вниз. Время идёт нормально. Он резко повернулся, оперся ладонями о кафедру и вперился зелёным взглядом в притихших пацанов. — А теперь представьте, что мы стоим на Земле и смотрим на эту ракету в телескоп. Ракета проносится мимо нас на бешеной скорости, и для нас луч лазера внутри неё летит не просто вверх-вниз. Ракета-то двигается! Для нас луч летит по ломаной зигзагообразной линии. Понимаете? Расстояние, которое проходит свет для парня в ракете и для нас на Земле — разное. Но скорость света во Вселенной всегда одинаковая, это константа, блядь. И чтобы это уравнение сошлось, Вселенной приходится делать только одно — менять скорость самого времени. Он перевёл взгляд на меня — ехидный, изучающий, но в глубине — всё тот же, пугающе обречённый. — Для нас в этой летящей ракете время замедлится. Парень там проживёт пять минут, а у нас тут пройдут годы. Время — это не стрелки на часах, время, сука, относительно. Всё зависит от того, с какой скоростью ты летишь и кто на тебя смотрит. Он бросил мел на кафедру, оставив на дереве белое облачко пыли, и снова вальяжно опустился на стул, закидывая ногу на ногу. — Доступно объяснил, староста? Я оторопело уставилась в учебник, ища там подтверждение его слов, но всё, что могла это смотреть то на него, то на его ракету. Мало кто понял вообще эту тему, и студенты больше не задавали вопросов, но у меня их было очень много, так что я подсела к этому внезапно так хорошо знающему физику, светочу знаний, и задала еще пару вопросов по теории. Все послушно записали формулы и какие-то формулировки и начали подходить сдавать тему. Тем, кто вообще два слова связать не мог, я предлагала закинуть мне пару монет в «фонд класса» и быть свободным. Так что в мой блокнотик послушно полетели деньги, а в журнал полетели оценки. Успешно сдавшие тему студенты поспешно покидали аудиторию, а когда очередь подошла к тому самому прерикающемуся в начале студенту, зелёные глаза опять заблестели гневом. — Староста, я щас на мели, нет бабок… Порешаем без них как-то оценочку? — взмолился хитренький взгляд, стоя перед учительским столом. — Неа, правила для всех одинаковы. Даешь монеты — получаешь оценку, либо сдавай тему устно сам. — Ну не будь затянутой такой, мы ж друганы, чё ты, — он заулыбался, думая съехать хоть на что-то. — Я тебя на парах вижу от силы раз в неделю, никакие мы не друганы, чувак, — ответила я безо всяких послаблений. Улыбка его сникла и он просто махнув рукой решил дать по сьебам. — Ты куда намылился? Я же тебе сказал, я лично двояк поставлю! — белая футболка приподнялась из-за стола, гнев в нём так и кипел, и я повернулась, чтобы сказать, мол пусть себе идёт, ну его к чёрту. — Чувак, расслабься, ставь — мне побоку. Ты не учитель, раскомандовался тут блин, — это последнее что сказал студент, хлопнув дверью. В ту же секунду у меня из рук забрали журнал и ручку и спросив фамилию студента начали выводить там очень жирную красивую двойку в ячейке сегодняшней даты. Я до последнего думала, что это просто пустые угрозы. Остальных я отпустила, потому что они хотя бы не возникали, и класс благодарно сбежал, хотя оставалось еще минут сорок до конца, отделавшись лишь одной жертвой с двояком. — Ну и чего ты так распылился? — спросила я, глядя на эту двойку и забирая назад журнал. — Заебал он меня просто, не люблю таких. Ты либо учишь, либо не выебываешься, — злость в нём постепенно стихала и спустя несколько минут он уже привычно расслабленно улыбался. — А ты прям предприниматель, — он поглядел, как я пересчитываю добытую кассу за выставленные оценки. — Хочешь жить — умей вертеться, — заключила я, сосчитав то, чего хватило бы на кофе, перекус и что-то сладкое. — На каждой сессии кассу собираешь? — Нет, это я первый раз вообще-то деньги с них взяла, обычно я просто так им помогаю, — ответила я, откладывая блокнот. Он хмыкнул, опять улыбнувшись. — Добрая ты слишком, староста. А чего домой не идёшь? — меланхоличное клацанье в компе возобновилось. — Не хочу, — прямо ответила я, глядя прямо на него. — А что, нельзя? Пара-то еще не закончилась. — Правильная какая, — то ли со злорадством, то ли с удивлением. — Я что зря старостой зовусь? Я и должна такой быть, — я повернулась коленями к нему и толкнула ногой. Чего задирает-то. То помогает, порядок сам вон поддерживал в классе, то задирает, пытается обидеть что ли? Да мне и не было бы обидно, эти его попытки — шутливая шалость в сравнении с тем, что дома слышу. — Сегодня уже не закрываешься от меня, да? Значит, хочешь, чтобы тебя узнали, — сказал он, обводя взглядом мою позу. — В смысле? — Ну, посмотри как ты сидишь. Ты ко мне повернулась и носки обуви тоже в мою сторону, хотя руки скрестила, значит — хочешь, чтобы я тебя узнал, но еще немного боишься, — выдал он, как само собой разумеющееся. — Я людей умею читать, уж поверь. — Да не боюсь я тебя, с чего мне тебя боятся? — буркнула я, скрещивая руки еще сильнее и отворачиваясь. — А зря, — только и сказал он, пытаясь заглянуть мне в лицо и улыбаясь какой-то хитрой улыбкой, обнажая острые зубы. — Значит, правильная, но дерзкая староста, разбирающаяся в физике и любящая старье… А что еще расскажешь? Я не из тех людей, кого часто спрашивали рассказать что-то обо мне. И даже изредка слыша этот вопрос, я всегда терялась, тупо молча в ответ. Как выразить всё то, что сидит внутри, и не раздавить кого-то всей этой тяжестью? Да и кто тебе сказал, что спрашивающий хочет это слушать? А легко и просто объяснить я же не смогу, вот и проще просто помолчать, чем выливать на окружающих этот внутренний необъятный океан, глядя как они захлебываются и делают шаг назад. Еще и еще, пока не будут так далеко от меня, чтобы больше никогда не совершить этой ошибки и никогда не подойти ближе. Но в то же время, я всегда так хотела это услышать, так мечтала, что кому-то это будет интересным, что кому-то не всё равно. Будто кто-то прочёл мои мысли и в этом коротком «расскажи о себе» разрешил мне и «расскажи мне, что с тобой»… Многие не знают самих себя, умирают — тоже не зная, а ты думаешь, они захотят понять меня? Смешная. — Не знаю, — отвечаю, глядя куда-то вдаль, не хочу, чтоб он подумал, что со мной что-то не так, и что мне медленно приходит пиздец. Я же решила делать то, чего никогда не делала, я же решила разрешать себе всё, вести себя иначе, но какого хера я молчу, когда могу наконец-то не молчать и дать себе волю? Серьезно?.. Но горло будто онемело, и я захлёбывалась кричащими внутри голосами, что здесь и сейчас были готовы совершить очередную ошибку и дать кому-то заглянуть за фасад «правильной, но дерзкой старосты, разбирающейся в физике и любящей старье». Горят огни, сверкают звезды. Все так сложно, все так просто. — Скрываешь ты что-то, староста. Вот что, у меня есть вопросы, которые я задаю людям, чтобы их читать, ответишь на них, и я всё сам пойму. Ну как? — зелёноглазая ухмылка оживилась, найдя себе занятие, поинтереснее, чем умирающий старый комп. — Валяй… А внутри я думала — да ничего ты не прочитаешь, придуриваешься тут, строя из себя психолога, а на деле не узнаешь ничего глубже, чем ярлыки, которые уже мне присвоил. Я приняла его вопросы, как вызов, наверное, чтоб доказать себе, что меня не так легко прочесть, как он себе думает, что я не вот эта серая масса, у которой всё понятно. Потому что я очень хотела быть уникальной, не конченой, не жалкой и бесхарактерной, не идиоткой, какой меня считали родители. Я хотела, чтобы кто-то вскрыл-таки мой микрокосм и захлебнулся всем этим, подтверждая то, что я больше, чем моя маленькая невзрачная оболочка в метр шестьдесят роста, с полупрозрачными зелёными глазами, что явно утратили свой былой насыщенный цвет, потому что я методично выплакивала его из них по капельке. Так что я согласилась на эту его игру, желая, чтоб он проиграл. Мы ушли в открытый космос В этом мире больше нечего ловить. — Что бы ты хотела делать, если бы деньги были неважны? Что тебе нравится? Что мне нравится… я люблю придумывать себе смысл, чтобы цепляться в него, создавая себе ритуалы, которые бы хоть немного пришпиливали меня к доске мироздания, и я думала, что живу не зря. Я люблю писать стихи, хотя пишу их очень хреново — так сказала моя подруга, и я ей верю, потому что у неё стихи были замечательные — потому что я хочу научится писать их хорошо. Я вообще люблю писать, потому что я никогда не могла защитить себя словами от взрослых и решила, что я должна научится составлять эти слова в такие предложения, чтоб они были мне щитом, чтоб меня наконец-то услышали и отвалили со своими доебами и упрёками. Я люблю читать, потому что это помогает мне сбежать из этого мира и побыть где-то не здесь. Но я ответила то, во что пыталась вложить всё вот это… — Я хочу ловить в кадре красоту, уметь запечатлеть её в моменте, чтобы она навсегда осталась со мной и я могла показать их миру, чтобы мир увидел красоту моими глазами, — ответила я, пространственно глядя куда-то в окно, чтобы не смотреть ему в глаза, которые так и уставились в меня. — Фотографировать? — переспросил он. — Ну, можно и так сказать, наверное, я любила раньше это делать… — А у тебя есть фотик? — Раньше был, сейчас нет. Но можно красоту ловить и глазами, — сказала я, и мне стало как-то холодно, будто я сижу перед ним без одежды, и он смотрит на меня как есть. — Слушай, я никогда не слышал еще такого ответа, это… это неожиданно очень, — сказал он, глядя в деревянные узоры стола перед собой. — Это круто, я это запомню. — А еще я стихи люблю писать, — зачем-то негромко добавила я. — Дашь почитать? — тут же оживились его глаза. — Нет, они хреновые… Зачем я это говорила? Я в душе всегда верила в обратное. Может, я хотела, чтобы кто-то сказал мне обратное. Или я так привыкла, что меня поливают и заученно повторяла это, как факт, хоть всё внутри и противилось и просило перестать. Даже когда окружающие меня не поливали грязью, я делала это сама — то ли из привычки, а то ли потому что думала, что сработаю на опережение. В школе никто доброго слова обо мне не мог выдавить, я привыкла, что мне в спину летят «Демон», «Ад» и еще всякое, а на кожаной куртке корректором рисуют хуй. С одной стороны, чего я ожидала от одноклассников, одеваясь в кожу, игнорируя школьную форму и берцами открывая двери в класс, слушая в наушниках орущий во всю металл? Чего я блядь ожидала, сидя загадочно на подоконнике, свесив ногу и читая книгу с заголовком «Масонство», собирая любопытные взгляды детей и учителей, и постоянно получая пиздов то за внешний вид, то за то, что спорю с учителями, указывая им на их же ошибки в предмете, потому что прочла уже программу наперёд. Нет, я искренне мечтала, что в один из таких дней ко мне кто-то подойдёт и спросит, а о чём ты читаешь, а что ты рисуешь, а что ты слушаешь, а почему ты так одеваешься, — но они подходили лишь затем, чтобы вырвать книгу и убегая, бросить её в ведро с водой для грязных тряпок или чтоб с силой дёрнуть меня за волосы, глядя на то, буду ли я бежать за ними или нет. Так что одной моей стороне казалось, что я поливаю себя заслуженно, а другая просила так не делать. Я не знала, кого из них надо слушать… — Да какая разница? Ладно, не сейчас, но позже дашь почитать? — это было сказано таким весёлым задорным голосом, что меня пробила дрожь. Что значит, какая разница?.. Надо писать либо хорошие стихи, либо не писать вообще. Надо, чтобы почерк был красивым, идеальным, надо отрабатывать черточки до трёх ночи, надо сидеть с книжкой на голове, чтоб была идеальная осанка, надо учить, чтобы сдавать только на отлично, надо делать, что говорят родители, чтоб они не кричали и не угрожали мне стрёмным будущим, где я буду подыхать под мостом. Как это, какая разница хреновые или нет… — Да, хорошо, — ответила я, хлопая глазами и совершенно не понимая, какими он вообще мыслит категориями. И почему он вообще говорит со мной так открыто, почему он не встаёт и не уходит, хотя прозвенел звонок, и почему я не ухожу тоже. — Давай следующий свой вопрос…