Дневник кошки на раскалённой крыше

«Больше всего на свете я хотела превратить случившееся в неслучившееся, и мне казалось, что, умалчивая обо всем, я делаю для себя и других доброе дело».

Я сидела на четвёртой паре, которой опять не было, и читала «Не отпускай меня» Исигуро Кадзуо. Сюжет давил на меня, как бетонная плита, но солнце за окном то и дело желало подсветить следы на моей шее, которые я упрямо прятала под арафаткой, и эта тяжесть была приятной. Всё же я не стала выставлять их напоказ, как того хотел отец — ни один социальный протокол не оправдывал меня, ведь даже если современный человек имел право на личную жизнь, то в учреджениях определённого типа он должен соблюдать регламент и выглядеть строго определённым образом. На ум приходили какие-то примеры, что я слышала ранее из разряда: «Ты можешь хоть в бдсм-сессиях участвовать, но никто об этом не должен знать». А скрывают ли доноры шрамы на своём теле, что остаются после выемок? Или скрывать положено лишь последствия наших чувств… Было довольно жарко, но я еще со школы привыкла ходить в чёрном зимой и летом, и носить свои любимые шейные платки, куда зарывалась носом, утопая в запахе любимого парфюма — удовые ноты переплетаются с чем-то цветочно-мшистым и подвальным, делают аромат похожим на что-то готическое и тяжелое. Мои любимые духи… Одногруппники смотрят на меня с любопытством — они заметили меня в компании Лиса и уже переговаривались на этот счёт, мол, завела себе нового парня. Я бы им посоветовала заниматься своими делами, но мне не хочется тратить силы, чтобы что-то кому-то доказывать или защищаться. А от чего, собственно? Почему вообще нужно защищать свою с кем-то связь — как это глупо и дико. У многих парней уже есть девушки или симпатии, но я же над ними не подшучиваю и не обсуждаю это… — У тебя платок сполз, — говорит мне самый правильный из всей группы человек, Мистер Правильность. Он, заметив засосы, краснеет всем лицом, аж до ушей, и неловко смеется. — Тебя что, душили? Блядь. Какое-то дежавю… — Иди нахрен, — отвечаю, натянув платок на нос и плотнее завязывая сзади, чтоб не падал. Еще не хватало, чтоб этот надо мной подшучивал. — Ну он и дикий! Хотя по нему сразу это видно, — продолжает Мистер Правильность, а сам уже красный такой, будто в его лице закипел каждый капилляр. — У вас всё серьезно? — Тебя еще раз послать? А то с первого раза не понял, вижу. Не твое дело, блядь, — огрызаюсь, не отводя взгляда от текста в книге. Вечно обсуждают других, если своей жизни нет… Глаза бегали по строчкам, а в голове разносился мой собственный голос, озвучивающий их. «Вы чувствуете это потому, что где-то глубоко внутри — там, где у других людей надежда и планы на будущее, — у вас пустота, холодный страх перед тем, что вас ждёт. <…> Мы все это знали, просто никогда не говорили об этом вслух». Как же это хорошо описывает то, что я сейчас чувствую. Прозвенел звонок, но я не шелохнулась. По расписанию стояла еще одна пара, которая должна быть в этом же кабинете. Так что я продолжила читать, воспринимая оживший жужжащий колледж, как фон. — Эй, староста, — прозвучало откуда-то со спины, и я вскинула голову. Мистер Правильность, что только-только вернул себе нормальный цвет лица, посмотрел на меня и заулыбался, кивнув на дверь. — К тебе пришли, — он опять начал заливаться краской. Вот кретин… Я обернулась — в дверном проеме улыбался Лис, он кивнул, чтоб я вышла и тут же исчез за дверью. Я вместе с электронной книжкой вышла из аудитории. — Привет, — я поздоровалась, ощущая, как начинают гореть кончики ушей. — У меня была последняя пара, а у тебя еще есть? — его высокая фигура чуть горбилась, чтобы было удобнее говорить со мной. Опять белая футболка — идеально чистая. Меня это так поражало, я же сама никогда не ходила в белом, ни единой светлой вещичке в гардеробе, как будто в этой темноте я пыталась согреться или спрятаться от мира. — Нет, уже нету, — я быстрым шагом вошла в аудиторию и поспешно забрала свои вещи. Мистер Правильность смотрел на меня с недоумением. — Сбегаешь с уроков? Нехорошо это, плохому он тебя научит, — его тон был насмешливым, а глаза полезли на лоб. — Очень на это надеюсь. Покедова, заучка, — я махнула рукой на прощание и скрылась за дверью. Глаза Лиса бегали из стороны в сторону, и во всём его теле ощущалась какая-то нереализованная энергия, которую он хотел высвободить. Он нетерпеливо пружинил на ногах, чуть подпрыгивая на месте, и когда я вышла, почти сорвался с места. Его острозубая улыбка красноречиво говорила о хорошем настроении, а моё после Исигуро Кадзуо было слегка подавленным, но выбежав вместе с ним из колледжа, я ощутила как ветер резко ударил мне в лицо. И дышать стало легче… — Куда мы идём? — мне передаётся его эйфория от этого побега с пары, и я тоже ощущаю прилив бодрости. Хочется идти и идти, и обойти каждый сквер, каждый парк — лишь бы дорога не кончалась, лишь бы рядом маячила его смеющаяся белая фигура. — Гулять! Но сначала курить, — мы идём прямо за общагу, где собралась толпа курильщиков. Опасно организовывать курилку по факту напротив входа в главный корпус, но, видимо, никому нет до этого дела. — Я не знала, что ты куришь, — я стою рядом с ним, он затягивается, выпуская сизое облачко дыма, и его зрачки пляшут в глазах. Вообще-то, я не люблю этот запах, но я не хочу от него отходить ни на шаг… — Да, я завязывал, но с такими приколами не бросишь, — он улыбается и делает какое-то нелепое танцевальное движение, вызывая у меня улыбку. — О чём это ты? — я не собираюсь пропускать это мимо, и хочу понять, что произошло. Просто так же ведь не начинают опять курить? — Да вот, повстречал одну девочку и она мне вскружила голову, — он смотрит мне неотрывно в глаза, но долго стоять на месте будто не может, и начинает напевать мотив, мотая головой. — I'm in love with the shape of you… — Ты обо мне? — я чувствую, что краснею, спрашиваю совсем тихо. — Нет, о другой девочке, — он смеется, и у меня внутри всё обмирает. Что?.. — Я шучу, староста, о ком же еще я мог говорить, если не о тебе? — опять смеется, весело ему смотреть на моё лицо, что за несколько секунд сменило пару выражений. Придурок. И почему всё так напряглось внутри, когда он сказал, что имел в виду другую? Может, потому что я уже решила, что мы с ним пара? Хотя он ничего такого и не говорил… Или мне просто хочется думать, что эти засосы что-то значат? Видимо, моё лицо отразило какие-то мои внутренние переживания, и он выпустив дым, подошел ближе. — Эй, ну ты чего? — его рука нашла мою и сжала в замок. На душе стало безопасно. — Я же говорил, ты моя — он поднёс наши руки к лицу и прижал к щеке. Я завороженно смотрела на то, как его зрачки то увеличиваются то уменьшаются, ветер ерошил его взлохмаченные волосы и вдруг резкий порыв швырнул в воздух и мои. Он придирчиво оглядел мою обшарпанную заколку, которой я закалывала волосы возле уха, и потянулся к ней. Щелкнул механизм, заколка отпустила пряди, и они тут же упали мне на глаза. — Вот так лучше, — он поиграл с моими волосами, так и сяк их заводя за ухо. — Не носи этих заколок, ты так очень красивая. Ты подбросил камеру в воздух И она снимает звёзды И она снимает небо Ты так хотел зафиксировать вечность Красивая?.. Я ведь слышала эти слова и раньше, но почему они сейчас воспринимаются по-другому. Может, тогда я еще задумывалась о том, как выгляжу, и это еще имело какое-то значение, но теперь я просто прячусь за одеждой, особо ничего не подбирая, заботясь лишь о том, чтобы натянуть повыше шейный платок. Может, потому что раньше мне не хотелось умереть?.. А затем он берёт мою заколку и отводя со лба падающие волосы пришпиливает у себя на затылке. Выглядит он при этом очень смешно, и я невольно начинаю хихикать. — Отдай заколку, — я улыбаюсь, хочу забрать её, но он уворачивается, опять начиная пружинить на ногах. — Не-а, мне больше идёт, — он тушит сигарету о подошву и протягивает мне руку, а я даже не думая, хватаюсь за нее. Как это стало вдруг так привычно. Как же я быстро научилась ему доверять… Я иду за ним, а он ведёт меня за руку, и мне хочется, чтобы этот день длился вечность. Эти горы, эти реки, покрытые льдом — Я их назвала в твою честь Небо закрыла метель Раскаленное выйдет солнце потом Здесь будут цветы и лес Скоро начнётся апрель… Апрель уже начался, было тепло и ясно, солнце ярко светило в небе — такую погоду я не люблю. Мне привычнее дождь и серость, и грязная октябрьская красота с пронизывающим ноябрьским ветром… — Какой у тебя любимый цвет? — такой будничный вопрос вдруг возвращает меня в реальность. — Фиолетовый, — отвечаю особо не задумываясь. — А по тебе так сразу и не скажешь, — он прищуривается. — Это как понять вообще?! — я пытаюсь ткнуть его рукой под рёбра, но он уворачивается. — Я похожа на ту, кто любит розовый? Он окидывает глазами мой чёрный прикид с единственным светлым пятном в виде арафатки и отвечает: — Нет, но было бы забавно. Розовый очень женственный цвет. Я думал твой любимый цвет — чёрный. Просто я тоже люблю фиолетовый. — Я просто раньше готкой была. В школе так одевалась, металл слушала, мне нравилось. Сюда уже символику с черепами не надеваю… — Ты готкой была?! Прикол! Сложно представить, чтоб такая маленькая миленькая девочка была такой бунтаркой, — он смеется. — Значит, ты всегда нарушала правила, а теперь старостой стала, сменила образ жизни? Да не сказала бы, что я нарушала какие-то правила. Ну, кроме тех, где обязательно надо было ходить в школьной форме. А в остальном я была примерной ученицей, олимпиадницей и во всех конкурсах принимала участие. Только где-то чтение стихов — меня туда, только выступать на сцене — меня опять туда. Странное дело, как позорить меня за внешний вид перед классом — это учителя первые, а как посылать кого-то «представлять лицо школы» — так вот эту ебнутую готку, про которую вся школа гудит. Мне что тогда, что сейчас это непонятно. — Я не нарушала правила, наоборот — училась хорошо и везде принимала участие, только всё равно аттестат с отличием получил одноклассник, который девять лет списывал у меня, а не я… — зачем-то начинаю ему рассказывать про всё это, хотя вряд ли ему интересно. — Жизнь то еще говно несправедливое, — он вздыхает. — А есть фотки тебя в школе? Я себе просто представить это не могу. — Нету. Вообще, кое-какие были, но я на них получалась плохо, а показывать неудачные фотографии мне было стыдно. Да и свой школьный период мне хотелось забыть, а не запечатлеть на фото, поэтому особо памяти про эти года у меня не было. — Есть выпускной альбом, могу скинуть дома. Не хочу говорить про школу больше, не самая лучшая тема… — Какая-то ты невеселая сразу стала, — он считывает моё настроение. — Я просто ненавижу школу, — мрачно отвечаю, глядя на то как ветер ерошит листья на деревьях, и мне кажется, что именно так шуршат сухие косточки. — Чего так? Мы входим в парк, совмещённый с детской площадкой, где суетятся детишки и гуляют мамочки. Он выбирает лавочку где-то в тени и мы садимся. — Да не было там ничего хорошего, одноклассники уроды издевались постоянно… — Ну над всеми подшучивают, это еще ничего… — Не ну бьют же ногами и не выливают зимой на штаны воду, не портят вещи и не выбрасывают книжки в туалет, — выпаливаю на одном дыхании, голос у меня полный злобы. Он задумчиво цокает языком, придвигаясь ко мне поближе на лавке. Становится неловко, мамочки на нас озираются. — Как можно обижать такую миленькую девочку? — он смотрит на меня сверху вниз. — Я бы тебя защищал если бы мы учились вместе, — говорит он просто, а мне кажется, будто он откуда-то знает, что я всегда мечтала о том, чтобы у меня был кто-то сильный, за кем можно было бы спрятаться от мира. В школе я постоянно фантазировала о том, что у меня появляется друг, который бы не давал меня в обиду, или вдруг откуда-то приезжает старший брат, которого у меня никогда не было, и учит моих тупых одноклассников уму-разуму. Мысли о том, что за меня кто-то мог бы заступиться тесно переплетались с мыслями о том, как я буду мстить каждому из обидчиков за причинённую боль — это помогало мне восстанавливать справедливость хотя бы в своей голове. Но, наверное, самое горькое в этом было то, что у меня всё-таки был двоюродный старший брат, с которым я очень хотела общаться, но взрослые как всегда что-то между собой не поделили, и дальше чем несколько переписок наше общение не зашло… Я до сих пор помню ту единственную встречу, когда мне было лет тринадцать: я впервые увидела брата — высокого, очень взрослого (по факту ему было шестнадцать или что-то вроде того). Мы шли по аллее, окруженной высокими деревьями, тоже была весна, недавно прошел дождь, а позади шли наши родители. Сильная мужская фигура рядом вызвала у меня необъяснимое желание подойти и взять его под руку — так я маленькой гуляла с отцом. Он чуть удивился, но подставил мне руку, за которую я крепко-крепко уцепилась. «Я очень хочу, чтобы у меня был старший брат», — сказала я ему, обнимая на прощание. Жаль, что больше я его так ни разу и не видела. Может, если бы у меня всё-таки был старший брат, то со мной ничего бы не случилось?.. — Это было бы здорово, что у меня был бы такой друг, — ответила я, нервно сминая арафатку пальцами. — Только друг? — его лицо опасно приблизилось. — Не думаю, что я бы смог удержаться, — он подпирал лицо ладонью, хитро улыбаясь. Я почувствовала как краснею, и тут же спряталась в арафатку. Черт, почему он так на меня действует. Я же не робкая дурёха, я и за себя могу постоять, и палец в рот мне не клади, но вот когда он рядом, то я совсем как будто перестаю быть собой. Или наоборот — я собой как раз-таки становлюсь?.. — Ты забавно так краснеешь, это мило, — улыбается опять, а мне так неловко, что впору сгореть со стыда. Не привыкла я на людях выражать свои чувства, а он сидит слишком близко, одной рукой приобнимая меня. — Идём на выходных гулять? — вдруг спрашивает серьезно. — Хорошо… — Ты же понимаешь, что это свидание? — перебивает меня. Я поднимаю на него глаза. Так всё-таки я не ошиблась? Смотрю в его зелёные глаза, которые вдруг стали такими безмятежно спокойными, такими глубокими. Так как мне это назвать? Человек 33 черты Любовь или ненависть ты? Хотелось бы знать Остаться мне или бежать? Спасаться или продолжать? Умеешь ли лгать? Поймёшь ли ты мои шутки Или вдруг ты зануда жуткий? И как мне понять Увижу ли в небе алмазы Или ревности дикой гримасы? — Да, — я киваю, и вдруг улыбаюсь совсем легонько, хотя внутри всё почему-то сжимается. Я смотрю на то, как солнце пробивается сквозь листву, смотрю за его плечо на весело кричащих детишек, и слышу как щебечут птицы. Глаза становятся влажными. Как страшно даже подумать о том, чтобы всё это потерять. Каким невозможно живым и красивым мне кажется этот момент. Но вдруг звонит телефон, и я возвращаюсь из своих мыслей, суетливо роясь в сумке. На экране высвечивается «мама». Я смотрю на него несколько секунд, а затем отбиваю вызов. — Всё хорошо? — спрашивает Лис, заметив, как вдруг изменилось моё лицо. — Да, просто скажу, что у меня еще пара была, — отвечаю окаменевшим голосом, холодным и безличным. — А вдруг что-то важное было? В моей голове будто проносится гул от поезда, и его гудок похож на чей-то далёкий крик. Я трогаю до красных пятен закрытые глаза, чтобы привести себя в чувство, но всё уже меняется: это солнце слепит глаза, эти крики детей до невозможности раздражают, и мне вновь становится страшно, так страшно от того, что чья-то мужская фигура рядом, что мне хочется сорваться с места и бежать, пока в голове не станет тихо. Я делаю глубокий вдох. — Ничего страшного, — отвечаю ему, пытаясь улыбнуться. Это всё вообще не имеет для меня значения. Потом перезвоню, когда по времени пара кончится и скажу, что еду к ней. Потом... сейчас у меня еще есть немного украденного времени. Равнодушные волны Стрелы огненных молний Еще пройдут сквозь меня не однажды Но так легки и невесомы Корабли на горизонте И ты со мной, остальное не важно