Дневник кошки на раскалённой крыше

In the land of Gods and Monsters

I was an Angel…

Living in the garden of evil.

Screwed up, scared, doing anything that I needed…

Shining like a fiery beacon

Запрос она приняла довольно быстро, и более того — ответила, чего я одновременно боялась и на что надеялась. Больше всего я переживала, что Кирия держит на меня до сих пор злость или обиду, сообщения её были полны удивления. «Неожиданно очень… О чём ты хотела поговорить?»

«Прежде всего, я хотела извиниться. Вспоминая сейчас школьные события, я много где была не права, и это меня до сих пор ест изнутри…»

«Спасибо за извинения, хотя я и не держу зла на тебя. Мы все делали какую-то дичь, не стоит этим жить.» Правда?.. Хочешь сказать, что все эти годы я зря терзала себя мыслями, что наворотила дел и ты никогда меня не простишь? Хочешь сказать, что всё еще может быть иначе?

***

Со школы я ушла очень хреново. Ну, имеется в виду последний звонок в девятом классе. Я сбежала, как побитая собака, желая поскорее свалить из этого проклятого места, что являлось мне в кошмарах. Два года прошло со школы, а мне до сих пор снится, будто я там учусь, и более того — будто меня отчислили с колледжа, и я с позором вернулась в сраную школу. У меня не было выпускного. Я, как и все прочие, очень хотела красивое платье, прическу и туфельки, чтоб всех обескуражить, сиять и в последний раз ткнуть всех носом в свою инаковость — это я делала хоть и каждый день, учась там, но выпускной ощущался чем-то особенным. У меня было платье из жемчужно-серого виссона, что переливалось на свету, собранное рюшами на юбке, в котором я была похожа на зефир. Туфелек у меня к нему не было, да и платье было велико в груди. А ничего другого нарядного в шкафу и не нашлось, так что в день выпускного я уже собиралась его надеть, когда услышала голос отца. «Ты вынаряжаться что ли собралась? Чтоб быть как все?» — его укоризненный тон осадил весь мой жизнерадостный настрой от того, что я наконец-то покидаю это жуткое место, и я вся сникла. «На выпускной надо идти в чём попало — незачем из этого делать праздник, этот день ничего не значит. Я вот ходил в спортивном костюме, и ты тоже одевай спортивный…» То есть девять лет нарушать правила, плевать на школьную форму, одеваться в кожу, корсеты, и цепи, а на выпускной прийти в сраном спортивном костюме? Нет уж, не бывать этому. Может, это и нормально для парней, но я же… я же девушка, в конце концов. И почему мне нельзя прийти в платье?.. Я нацепила тогда черный в белый цветочек ромпер и черные босоножки, волосы не было времени укладывать — оставила их так, как ходила каждый день. Ни украшений, ни даже подвести слегка глаза — хотя бы раз в год взять в руки косметику — ничего. Вот такой я и стояла среди разодетых в кринолины и яркие платья одноклассниц — как серая ничтожная мышь. Мне хотелось спрятаться, хотелось побыстрее отбыть эту срань и пойти домой. Не так я себе представляла этот день, не было в этом моём появлении никакого триумфа, никакого ощущения, что я наконец-то оставлю всё это позади, поставив красиво точку. Отец стоял чуть поодаль, в тень деревьев, хотя солнца не было, ночью шел дождь и улицы были серыми от мокрого асфальта с лужицами, в которых плавали листья и желтая пыльца с деревьев. Было душно. Мне казалось, будто я случайно забрела на какой-то праздник, чтобы поймать несколько брошенных монет, и посмотреть на фейерверк. Кто-то тронул меня за плечо, и я обернулась, ловя недоуменный взгляд одноклассницы, одетой в светлое шифоновое платье, в котором она была похожа на монашку. Она быстро окинула меня взглядом и недоуменно заморгала. «Хорошо выглядишь», — сказала мне она тогда, и я уловив нотки насмешливости тут же налилась злостью. «Да мне плевать на этот фарс, пришла в том, что из шкафа выпало», — я вложила в эти слова все свое напускное безразличие, и небрежно тряхнула головой. Я слышала, как они шепчутся, слышала все эти дурацкие пересуды за спиной, хотя они благоразумно отошли подальше, помня, как я накинулась последний раз с кулаками на ту идиотку, которой хватило ума обсуждать меня, а я стояла у неё прямо за спиной. Ох и досталось этой сучке, ну и поделом ей. «Как у неё постоянно получается показать, что она лучше всех нас?» — эта фраза, кажется, пригвоздила меня к асфальту. Это чем же я вам это показала? Это с чего вы вообще взяли… Я же пришла сюда так же, как хожу за хлебом — ни прически, ни макияжа, ничего из того, что есть у вас, а вы всё равно усмотрели в этом какое-то мое превосходство? Да провалитесь вы все пропадом! Директор зачитывал дебильную речь, играла одна и та же из года в год музыка, в небо поднимался флаг, и наконец-то начал вручать свидетельства об окончании девяти классов. Я всегда представляла, что забрав эту бумажку, повернусь ко всем и зычно прокричу: «Гори в аду, проклятая школа», — но вместо этого я молча приняла свидетельство и вернулась в толпу, где стоял мой класс. Ну вот и все, моя цель здесь достигнута, бумажка в моих руках, чего же я еще жду? Я подошла к отцу, спросить, надо ли уходить, потому что все еще сомневалась… А может, он скажет, чтобы я пошла переоделась в свои готские шмотки, и мы едем теперь все вместе родители-дети праздновать в кафе, где я смогу всем и вся в последний раз всё высказать? Но он лишь сказал: «Ну все, идём домой?» Да… идём. Классный руководитель подошла ко мне: «Кошка, ты уже уходишь? А общее фото? А кафе?» Меня передёрнуло. Не хочу я быть на этом вашем фото. И кафе ваше мне не нужно. И праздник этот мне не нужен, и не хочу я встречать рассвет и купаться в фонтане, впервые в жизни напившись, потому что наконец-то можно, потому что есть социально одобренный для этого повод. Не нужно мне это. «Я не пойду. А, и мне нужен обходной», — только и сказала я, делая самое сдержанное, пофигистическое лицо. «Ты что уходишь после девятого?» — глаза у неё были такие, будто это было новостью. Ну да, я не говорила этого вслух, но все эти годы здесь не были тихими спокойными школьными буднями, так что на что она надеялась? В общем, я получила свой обходной, и в тот же день пошла его заполнять. На душе было мерзко, я не ощущала облегчения, только лишь чувство, будто насильно отодрала от себя кусок плоти, который был еще живой…

***

«Надо как-то увидеться, поговорить обо всём, я была бы только рада) Ты не против?» Её сообщение выдёргивает меня из воспоминаний, что горечью обливают душу. Встретиться… Да я только за. Я не видела её с тех пор, как ушла с злополучного выпускного, а ведь мы были лучшими подругами. Ведь мы доверяли друг другу то, что не могли доверить другим.

«Давай в том кафе, где мы всегда сидели?»

Я хочу быть небом так сильно Оно каждый миг другое Там не суетно и не пыльно В облаках так много покоя Мы договариваемся о встрече на выходных — неужели всё было так просто? Неужели натянутый между нами горизонт еще способен пылать рассветом, даже если я помню его лишь серым от затянутых облаков? Неужели я опять её увижу… Я достаю из-под подушки канцелярский нож — новенький, я купила его недавно. Я помню как на меня смотрели в магазине, когда я просила только нож и пачку лезвий, как недоверчиво меня оглядели. Нажимаю кнопку, чтобы вытащить тонкое лезвие и оцениваю тяжесть в руке. Ножик нагревается от тепла моей ладони. Как это делается правильно? Вдоль, да, только вдоль, всё остальное — для показухи, но у меня такой цели уже нет. Для меня это уже не шутки. Еще рано, еще есть пункты в списке, да… Прячу лезвие, и осторожно кладу нож обратно под подушку, затем подхожу к окну, глядя на зелень сквозь жалюзи. Пальцы сами тянутся раздвинуть тонкие планки, чтобы было больше видно. Я ощущаю, будто живу в клетке, так хочется снять эти ненужные, собирающие пыль жалюзи, но нельзя — это же не мой дом. Я же тут ничего не решаю… Поэтому я просто смотрю в небольшую щелку на зеленеющие листья винограда, что вьются прямо за окном. Вот бы дождь пошел, хватит уже этого солнца… Я хочу вспорхнуть, словно птица На свободу из затхлого склепа На дровах костёр веселится Поднимаются искры в небо Поднимается в небо дым Поднимается пар горячий И я могла бы подняться с ним В это небо, где всё иначе В комнату внезапно врывается мать, я вздрагиваю от неожиданности и подскакиваю на месте. Она заходит, тут же вновь глядя на мою шею. Мать проходит мимо вазонов, которыми заставлено всё у окна и резко раздвигает шторы. — Сидишь тут, как в склепе, — бурчит она, усаживаясь в кресло возле окна. — Кошка, скажи мне, кто этот мальчик? Я подхожу к компьютеру и сажусь в своё кресло. — Не всё ли равно… — выдаю безразлично, стараясь, чтобы лицо не выдавало никаких эмоций. — Не всё равно, если он себе такое позволяет. Я должна знать, с кем ты общаешься, — мне неуютно от её присутствия, хочется хотя бы здесь побыть наедине с собой, но нет… — Он хоть не из твоей группы? — Нет, из другой… Будучи единственной девушкой в группе я уже попадала в неудобные ситуации со своими одногруппниками, которые, впрочем назвать чем-то серьезным язык не поворачивался. Родители всегда встревали в тот момент, когда любая из этих ситуаций начинала казаться им слишком отвлекающей от учебы и делающая меня слишком радостной. — Ну хоть на этом спасибо, а то будут говорить, что на тебе пробы негде ставить. Он кто-то из старших? — Нет, мы одногодки. Он из группы паяльников, где одноклассник мой учится. — Серьезно? — она скривилась, будто на язык ей попало что-то кислое. — Ну и зачем тебе это? Как это зачем… Как можно вообще объяснить что-то подобное — зачем оно кому-то? — Мало тебе приключений было? — она пыталась уколоть меня. — Не об этом надо думать, а о будущем, о том, как добиться чего-то в жизни. — Зачем? — пустота в моем голосе была столь гнетущей, будто все моё естество придавило каменной плитой. Я посмотрела на мать, полную звенящего недовольства, что явно пришла мне что-то доказывать, и мне стало противно. — Не задавай тупых вопросов… Я очень хочу надеяться, что ты умная девочка, а только притворяешься дурочкой. Я и отцу это пытаюсь объяснить, но вот когда ты такое выкидываешь — как он может в это верить? Да плевать мне, во что он верит. И на него плевать, и на тебя тоже, и на ваше мнение вместе взятое. Двойной сникерс с высокой горки мне на это, точно так же, как и вам на меня, лицемеры… Я молчу в ответ, как всегда. — Как хоть его зовут? — она вздыхает. — Лис, — отвечаю, и понимаю в этот же миг, что я натворила. Я разбудила древнее родовое проклятие… Нет, я знала о нём с самого начала, знала, как они будут реагировать, но я, видимо, ожидала адекватности, надеялась на то, что это просто шутка. Но расширившиеся глаза а затем смех матери подтвердили только то, что я ошиблась. Я в тюрьме из чужих ошибок, родительских страхов и ожиданий. — Это пиздец… Отец точно ахуеет, когда услышит, — её истеричный смех выводит из себя. — Ну имя и что? Такие имена куча людей носит, это не означает, что все они одинаковые и у всех у них одна судьба, — я ощетиниваюсь, слова льются сами, хотя я понимаю, сколь глупо что-то ей доказывать. — Дура ты малолетняя. Все они одинаковые. Вот сколько я и твой отец таких знали — ни один не был нормальным. У тебя же у самой есть в семье пример твоей бабушки, ну куда ты лезешь-то? У неё тоже был Лис, и чем это закончилось? — Тупые предрассудки, — отворачиваюсь к рабочему столу, давая этим понять, что разговор окончен. Она тоже встаёт и идёт докладывать всё отцу. Смешно, ей-богу. Она, пытающаяся внушать мне столько времени, что мы подруги, что я могу доверять ей — превратила любую мою откровенность в семейное достояние, чтобы потом засрать тупую дочь вместе с мужем и придумать вместе план, как бы ей палки в колёса натыкать. Не проходит и десяти минут, когда я пытаюсь углубиться в домашку, как опять вторжение. Мать кричит: «Кошка, иди к отцу, он с тобой поговорить хочет!» А небо хочет упасть Оно потеряло покой Небо видит меня во сне Небо хочет быть мной Вот блядь… Не может этот день быть спокойным. Не наговорились еще за столом, мало. Я встаю, колени дрожат. Спокойно, ну что еще они могут мне сделать? Что еще сказать того, чего я не слышала? Я прохожу весь дом, чтобы подняться по ступенькам на чердак, где отец обустроил себе мастерскую или радиорубку — по факту просто чердак, заваленный всяким хламом в виде сломанных приборов, проводов, деталей и всего того, что можно починить, но оно просто нагромождается тут годами. Отец сидит в кресле, и его едва видно за этажеркой со всякой всячиной, что поднимается до потолка. Я стою, не зная, куда себя деть и просто жду, когда он начнёт. Молчание затягивается, отец напевает себе какую-то мелодию, усиленно делая вид, будто меня тут нет. Наконец, он произносит: — Ну, Лис это, конечно, интересно. Карма рода просто так не отпускает, да? — его глаза смеются, а значит сейчас я опять буду слушать про всякие эзотерические материи, которые выдаются отцом за чистейшую правду, и меня будут пугать страшилками. — Какая еще карма? — я сажусь на краешек стула, сложив руки на груди. Прекрасно я знаю, о чём он. Карма — одно из многих любимых слов, чье понятие отец путает и коверкает себе в угоду, искривляя его туда, куда надо ему. Я уже перестала ему указывать на эти несостыковки, прекрасно понимая, что на этом поле боя ему нет равных. Поэтому я в такие моменты просто молчу и отключаюсь. — Какая… а такая же, как у моей любимой тёщи. Ты же тоже идёшь по её пути, — в его руках дымится канифоль и плавится припой. — Это не правда, я иду по своему пути, — отвечаю короткими фразами, всё время говоря себе, что мне надо быть спокойной. Отец как ищейка — ощущает страх, ощущает эмоции, и играет ими, если только заметит, так что надо держать себя в руках. — Нету у тебя никакого своего пути, — смешок. — Теща училась почти до сорока лет, и ты у нас бесконечно учишься вместо того, чтоб работать… — Я несовершеннолетняя, — ох, это я зря его перебила, сейчас выговорит мне за это, но молчать нет сил. Как же заебало, что они мне тычут в то, что я не работаю. — Будешь перебивать — стульчиком в тебя кину, — интонация игриво-детская, так будто он не грозится мне. — Так вот, она училась до сорока, и мужиков себе выбирала прямо как ты — отбитых уродов. Её муженька тоже Лисом звали — его историю-то ты знаешь? — Он спился, — мрачно констатирую. — Вот я и удивляюсь, почему люди разные, года разные, а поступки одинаковые, и чего всех баб в этом роду тянет ко всяким уёбкам? Не подскажешь? — он копошится в своих деталях, кажется, что разговор его вовсе не интересует, но я знаю, что он ждёт моих ответов. — Да не тянет меня на мудаков… — пытаюсь отрицать, жаль, что это нерабочая схема. — Нормальный бы не стал девушке засосы оставлять, как какой-то шлюхе, чтобы люди в неё пальцем тыкали, — опять доводы с которыми, кажется, невозможно спорить. — Никто в меня не тыкает, людям плевать, — как же достало это вечное переживание об общественном мнении. При том, что отец первый же, кто на него плевать хотел. — Это ты так думаешь. Нет, мне честно глубоко до лампочки как на тебя там смотрят — это твоя жизнь, твои поступки и ты сама будешь расхлёбывать свои последствия. Ты вот просто мне объясни, чего вас всех тянет до одного и того же. В Библии сказано — «как пес возвращается на блевотину свою»… Да откуда мне знать, блядь. Иди и спроси всех участников этой сраной драмы, чего они таких выбирали и так поступали, чего ты ко мне пристаешь-то?! Не собираюсь я тебе ничего о себе рассказывать, ты и без того всё доверие, что у меня к тебе было обернул против меня, так что отвали! Я помню все эти разговоры, когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, все эти высокие материи и философии, которые он безбожно коверкал, заставляя глупую меня верить в то, что ему было нужно. Помню и не по годам взрослые разговоры, и то как мне казалось, что я всё понимаю, что я со взрослыми на равных, когда батя пьяный нёс всякую хуйню, что сам чёрт ногу сломит, а я ему поддакивала, лишь бы услышать, какая я умная расту. Я была умной ровно до того момента, когда разинув рот, слушала всё, что мне вещает отец, и делала ровно то, что он мне говорит. Даже, если это было очень неправильно. Мне всего лишь хотелось, чтобы он меня хвалил, и говорил, что я умница... Но я сразу перестала быть умницей, как только пригрозила ему тем, что сдам его в ментовку. С тех пор я стала конченой идиоткой и никем другим - ею я продолжаю быть и по сей день... — Не знаю, — говорю в ответ, и голос ровный, лицо каменное. Всё как надо. Отец молчит, то ли выдерживая драматическую паузу, а то ли придумывает, как бы еще ко мне подобраться. — Ты или дура или притворяешься, ай, да что с тебя взять… — он, кажется, теряет интерес к этому разговору, и я внутренне выдыхаю. — Будешь матери помогать, приходить к ней на работу, там тебе дело найдётся, — он резко переводит тему. — У меня же пары. — После пар. Хоть что-то будешь полезное делать, — заключает он, продолжая напевать мелодию себе под нос, говоря этим, что я свободна. — Как скажешь… Поворот, за ним - тупик Я и рухну прямо тут И закончу в тот же миг Свой бессмысленный маршрут Люди смотрят из окна Люди думают: пьяна Или, может быть, больна И не знают что волна, что Это она меня сбила с ног Разнесла о камни, разорвала на части Изранив ракушками, швырнула в песок Есть ли что-нибудь, что в моей власти?