One more cup

Сколько бы медсестра не отчитывала стажера, сколько бы тот не стоял, виновато потупившись в пол, но отказать в просьбе Барни он не находил сил. Как он мог выгнать существо, способное одним своим появлением скрасить всю дневную рутину? Однообразные бессонные ночи текли удушающей патокой. Не впечатляющие память больные приходили и уходили, нетерпеливо измывались над ненавистным для расшатанных нервов секретаря звоночком или прощались, благодаря за лечение, чтобы никогда не вернуться вновь. Зато среди этой толпы  сполна насыщалась общительность стажера! Или он хвостиком вился у медсестры, помогая с лечением (она и взяла на себя труд всë объяснять новичку), или болтал с выздоравливающими (стоило пару раз наткнуться на аномалий, как такие посиделки сократились), или сидел у регистрации, слушая Рона. —Мой милый, ты даже не задаешься вопросом, что в этом чемодане? —уже осознав всю безнадежность, интересуется медсестра. —Наверняка там что-то личное! Смотри, написано, что открывать нельзя. —утвердительная улыбка становится шире, когда стажер ведёт пальцем по красным словам на обшарпанной коже вещицы. Медсестра приходит к выводу, что смириться с нежелательными визитами проще, чем пытаться вразумить новичка.

***

—Что-то не так, дружище? —Барни расцвел в товарищеской улыбке, оперевшись о стойку, как только заметил, что его знакомый замялся на пару секунд. Раньше тот не мешкался. Стажер потупился, все же развернувшись к автомату. —Барни, меня просили бережно относиться к кофемашине. — Фраза "мне прилетит, если буду подкармливать тебя" не прозвучала, но по опущенным ушам и расстроенному голосу догадаться об этом было не трудно. —Тебя серьезно станут ругать за кофе? —полунасмешливо—полусочувствующе тот приподнял бровь. Но чашка оказалась перед носом. Кролик благодарно хмыкнул, сжал керамику. —Нет! —новичок поспешил на защиту наставников, вызвав в глазах собеседника озорные искорки. —То есть.. Всë-всë, никто меня не ругает! —Мг. И земля тоже плоская. —со всей скучающей серьезностью отзывается в тон. Расстраивает и так неловкого бедолагу и преспокойно допивает кофе. Стажёр не отвечает, прячется в камерах, будто вновь занимается регистрацией. —Mon Ami, —в слух врезается шелковистый французский, и заячье ухо комично разворачивается в сторону звука, —ты меня выручил, за мной должок. —фраза, уже привычная и отпечатавшаяся в памяти, отчего-то не превращается в надоедливую. —До встречи. —не без облегчения кивает тот вслед. Почему-то уверен, что эта встреча обязательно состоится. Барни странный, или непонятный, стажёр отмечает это уже не в первый раз. Он не глупый, прекрасно видит, что все по возможности обходят это место стороной. Страшатся стать посетителями, шарахаются друг друга, а порой и персонала. А усатому знакомому даже нет необходимости мелькать здесь из вечера в вечер (больница — последнее место, где можно додуматься искать кофе). И всë же он обязательно возвращается. Можно думать, что он от скуки мотается туда сюда. Или по какой-то причине кофе здесь предпочитает всем специальным забегаловкам. Вскользь пробегающие мысли о том, что им лишь пользуются, стажёр предпочитал игнорировать. Они оставляли вязкий, неприятно тоскливый осадок. Ведь если так, то каждое "друг" — тоже часть карикатурного воришки, которого из себя строит кролик и которого видят окружающие. Стажëр до последнего не хотел видеть людей злыми. И Барни он не хотел видеть злым. Подозрительный — возможно. Опасный — несомненно. Но — как там писалось? — каждый из нас носит в себе и ад, и небо, и заяц предпочитал придерживаться именно этой фразы. Одним днём Барни — уже постоялец — вновь объявляется. На него косится секретарь, следящий за камерами, и с вынужденным вздохом идёт чистить грязь в коридоре, оставленную кем-то из больных. Этим вообще-то не он должен заниматься. Разве не на новичков обычно скидывают грязную работу? —Не откажешь в просьбе? —глаза кролика лукаво щурятся в темные полумесяцы. Добавлять что-то не нужно, ведь стажëр приветливо фыркает, ставя на стойку кружку со всей аккуратностью. Уже случалось, что он в силу неуклюжести залил чей-то пропуск. Повторять не хочется. Барни же берёт кофе не глядя, отпивает, не скрывая удовлетворения — в груди растворяется тепло, живительное и такое необходимое. Стажер, глядя на блеск в глазах напротив, отчего-то успокаивается сам и понимает, что чужая радость стоит каждого из упрёков. Кролик же не торопится: методично постукивает пальцем по боку чашки, с каждым глотком прислушиваясь к приятной тишине внутри. Хочется продлить ещё немного эту безмятежность, которую сейчас нарушают лишь внутренние сомнения. Неуверенность в чужой реакции только раздражает. —Ты не мог бы сфотографировать меня? —Барни кивает на камеру, деланно-доверительно наклоняется вперёд. Стажëр в ответ недоумённо вскидывает брови. —Зачем? —вопрос слетает с языка раньше, чем он успевает подумать. —На память. —пожимает плечами кролик. —Ты же не откажешь старому другу? Стажер моргнул. Старому другу? Они знакомы-то неделю с хвостиком. Но возразить ничего не приходится. Щелчок. Уже готовый протянуть тому снимок, стажёр застывает, вглядывается в фотографию. Он не решается что-то сказать, поднимает глаза на Барни. Встречный взгляд — испытующий, проверяющий, выжигающий. Вот как. —Что-то не так, приятель? Стажëр отрицательно качает головой, фото протягивает неуверенно. Не то что бы его пугали подобные фотографии, нет — он только их и наблюдает каждую смену. А порой посетители выглядят жутко не только на снимках. Но оказывается неожиданно болезненным встретить кукольные стеклянные глаза и психопатичную улыбку на уже знакомом лице. На лице, сейчас совершенно нормальном и живом, стоящем на против. Он — аномалия? Стажеру сейчас кролик кажется насмешливым. Сам себе Барни предстаёт слишком нервным. Снимок сжимает в руке, не удосужившись даже взглянуть на него. —Ты настоящий друг! —прощально салютует, и в голосе звенит та же легкость. Стажёр же мнется на месте. Впивается взглядом в мигающую камеру. Барни ведь нарочно это сделал. Он нарочно попросил сделать фотографию именно его. Нарочно ничего не объяснил. Кролик — аномалия, разве в этом можно сомневаться? И стоящая перед глазами безжизненная улыбка отнюдь не показалась дружелюбной. Это предупреждение? Проверка? Ему доверили или его предостерегли? Это... — новичок вздрагивает от завывания сирены, не успев закончить мысль. Что стряслось?! Мистер Харлоу распахивает двери и подлетает к стойке регистрации так, что тревога в душе стажёра перерастает в откровенный страх. Он впервые видит босса таким суетящимся. О какой-то трагедии он объявляет громко, чтобы все слышали, но все равно создается впечатление, что говорит он главным образом с подошедей старшей медсестрой. Никто из персонала не кажется удивленным, сколько бы стажер ни вглядывался в лица. Разве такие случаи — нередкость здесь? Вслед за уже ушедшим Харлоу один за другим появляются больные — одни, кажется, бегут наугад в свободные палаты, других несут в сторону операционных. Шум мигалок, крики и рокот толпы нещадно смешиваются в звенящую кашу в голове, что стажер невольно завидует спокойному виду старшей сестры. Она лишь кажется раздасадованной количеством сложных случаев. —Я, хирург и секретарь идем в операционную. —распоряжения разлетаются звонким голосом. Новыми они кажутся только стажеру. —Медсестра, займись шестой, с ней идет психолог. Стажëр с агентом, на вас вторая комната. —Кошка не задерживается. Распределение шло по уровню тяжести увечий, как минутой позже объясняет секретный агент, торопливо шагая по коридору. —Но ведь вы с секретарём даже не врачи? —уточняет заяц, семеня следом. —Не хватает рук, потому и секретаря в качестве помощника привлекли. Насчет меня, —агент хмыкает, —медицина, конечно, не мой профиль, но я владею навыками первой помощи. Палата встречает резким металлическим запахом крови. Изуродованным ожогами неподвижным телом. Поначалу кажется, что оно бездыханно, но, приглядевшись, заяц успокаивается, заметив едва вздымающуюся грудь оленя. Агент проверяет слабый частый пульс, а стажëр теряется на пару мгновений. Но ведь ему не нужно ждать указаний, тем более от кота — он сам врач. Во время учёбы ему вбили в голову всю теорию. Он знает, что делать. Он должен знать. Но ведь между "знать" и "уметь" — пропасть, которую новичок отчётливо чувствует только сейчас, когда чья-то жизнь висит на волоске. Стоять на месте — ещё хуже, и потому он выбегает в коридор, почти наугад хватая мазь от ожогов, и лихорадочно перебирает, что ещё может понадобиться. Дыхание было хриплым. Мало. Что ещё? ноль реакции на происходящее вокруг. Болевой шок? Со случайным внутривенным обезболом и мазью заяц врывается обратно — агент уже скинул чужую тлеющую одежду, и, видимо, все три минуты занимался промытием ожогов. Нужно вывести потерпевшего из шока, — вспоминаются наставления. Не рискуя хотя бы прикасаться к шприцу ещё не набитой рукой, стажер поясняет коту(его рука явно не дрогнет, приученная к пистолету), что это за обезбол и куда его нужно вводить, сменяя того на промывке ожогов. Ощущение времени теряется, и прошедшие минуты чудятся то долгими часами, то сменяющими одна другую в бешеном потоке секундами; проносится мимо и капельница, и повязки, и слежка за давлением ровно до того момента, пока где-то в соседней палате не слышится испуганно-истошный крик. Сразу следом раздается щелчок пистолета, только в этот раз совсем рядом со стажёром. —Аномалия.—коротко бросил агент, тут же вылетев из палаты. В тоне отчётливо читалась раздраженность от вынужденности в одно мгновение бросить такое отвественное дело. Пусть они и сделали всё, от них зависящее, но сердце стажëра откликнулось тревогой на то, что он вдруг остался с пациентом один на один. Не зная, что ещё можно сделать, он волчком метался от показателей давления до пульса, от пульса до капельницы (сколько капель в минуту требуется? 20? 40? Да он понятия не имеет), и так по кругу. Но когда давление стабильно держится уже как две минуты, заяц волей-неволей позволяет себе выдохнуть. Неужели стабилизировали? Смогли? Тогда почему показатель сейчас ползет вниз? Сердце начинает стучать все чаще, ровно в такт разгоняющемуся прерывистому писку устройства. Что случилось? Стажер судорожно бегает взглядом от бессознательного лица к препаратам, перебирает в памяти, за чем он мог не уследить, но мысли разбегаются; гул в ушах нарастает, когда отрывистые взвизги монитора становятся непрерывной линией. Всë. Почему? Всё же выровнялось! Они должны были вывести из шока, они вернули в организм жидкость! Что пошло не так?! Аллергическая реакция? Ошибся с дозировкой? Может, можно что-то сделать? Только что всё шло нормально! Он, слово в тумане, принимается за массаж сердца, надавливая на грудь, увеличивает скорость капельницы — хоть что-то же должно помочь! —Ну и как ты... Ох. —раздается за спиной. Вернувшийся агент, перепачканный чьей-то кровью, замолкает. Мягко отстраняет стажёра от пациента. —Что мне сделать? —бормочет новичок почти умоляюще. Кот не отзывается, сосредоточенно ощупывает безжизненную грудь и живот. —Ничего. Внутреннее кровотечение. Стажёр молчит. Это ведь он занялся только внешними проблемами. В панике забыл о возможных внутренних повреждениях. Агент по выражению лица легко отгадывает его мысли. —Даже если бы мы изначально знали о травме, то не сумели бы её затормозить. —смягчается, успокаивая понуро свесившего уши зайца. —Что у вас случилось? —объясняться с освободившейся медсестрой принимается тоже кот. Она обеспокоенно смотрит на новичка. Кажется немыслимым, что его, олицетворение солнца, способно что-то подкосить. И этим чем-то оказалось вполне реальное и осязаемое явление — смерть. Слишком серьезные увечья, слишком маленький срок. —Стажёр, ты в порядке? —Она осторожно касается чужого плеча, но тот не находит сил ответить. К чему это беспокойство о нём? Он-то жив здоров, в отличие от пациента! Новичок не особо помнит, как его отправили дорабатывать смену у стойки, в памяти не остались и мелькающие лица. Большую часть работы всё равно на себя взял секретарь. Стажëру же казалось, что  сам он отделён от всего происходящего стеной из тумана, а всё вокруг — страшный сон. Ему хотелось проснуться. Он же видел, он наблюдал за еле вздымающейся грудью! Какой-то час назад этот олень был жив, какой-то час назад ничто даже не предвещало пожара! За какие-то минуты целая жизнь сорвалась в обрыв, повиснув на крохотной ниточке, а он, стажёр, не смог её удержать. И все вокруг почему-то решили, что его нужно пожалеть. —Скучал? —С характерной для владельца ленцой протягивает голос. Когда это Барни успел зайти? Кролик смотрит на него с прищуром, который из лукавого перетекает во внимательный. —Что у вас стряслось? —.. Пострадавшие от пожара. —всë же делится стажёр вместо приветствия. —Да это и так понятно. —цыкает в ответ. Конечно, чтобы Барни — и не знал о крупном происшествии? Заяц невольно ловит себя на мысли, что вот ничуть не удивится сейчас, если окажется, что поджог он сам и совершил. —Ты бы и после суток не выглядел таким выжатым. Что у вас стряслось? —повторяет настойчиво, на что стажёр морщится. —Я не спас пациента. —теперь уже вскидывает брови кролик, мол, из-за этого ты сам полумертвым выглядишь? —тебя к регистрации сослали? —спрашивает вместо того, что крутится на языке. Стажёр кивает. Барни скрещивает руки на груди, разглядывает его еще несколько секунд. —пошли, прогуляемся. Раз тебя сюда отправили, ты им сейчас не особо нужен. —аргументирует он внезапное предложение. —Смею выкрасть на часик драгоценного сотрудника. —Но у меня работа, Барни. —тот удивлённо поднимает голову, и отговорка кажется слабой. —Да не будешь ты с таким настроением работать. —Но я... —Будь добр, сходи куда-нибудь, а не путайся под ногами. —в этот раз перебивает новичка секретарь, уставший от праздной болтовни обоих. Стажёр находит в себе силы бросить благодарный взгляд за своеобразное разрешение. Он невольно ëжится от дунувшей в лицо ночной прохлады. Тусклые фонари звёздочками усыпают темные улицы, в то время как сами звёзды почти не выглядывают из-за завесы облаков. В небе лишь одиноко висит серп полумесяца. Его серебро постепенно истончается, знаменуя скорое утро. Тишина, наверное, должна пугать — район не самый благополучный. Но дело то ли в продолжающемся трансе, то ли в спокойном знакомом рядом, но страх не отравляет душу. —и какого бедолагу ты угробил? —кролик первым нарушает тишину. "Угробил" оседает неприятным осадком, но возразить стажёру нечего. —Харлоу говорил о пожаре. Приехало много потерпевших. —И тебя одного оставили с проблемным пациентом? —На вид он не был настолько серьёзным, а у нас не хватало рук. Да и я не один был. —уже во второй раз тоскливо поясняет заяц. —Ты ведь шёл в медицину, прекрасно зная, что случаются несчастные случаи. —но это не несчастный случай, Барни! —восклицает тот. —это моя ошибка. Я не заметил внутреннего кровотечения! —Что бы ты сделал, изначально зная о нём? —кролик хмыкает неумолимо. —Вскрытие провёл? —Я.. —Да тебя по хорошему даже не допустили бы к такому пациенту! —перебивает тот. Не удерживается от того, чтобы закатить глаза. Заяц перед ним буквально на стажировке. Неужели правда доктор до мозга костей? Стажёра не убеждают чужие аргументы — он ведь врач! Как его может оправдать отсутствие опыта? —Ты в память о погибшем гордо отринешь чужую заботу и окрестишь себя убийцей? —голос у Барни насмешлив, саркастичен, в нём нет сочувствия к произошедшему. Или так кажется. Перед глазами новичка всплывает фотография, напоминающая, что кролик не так прост, но в этот раз почему-то ничего не холодеет внутри. —Спешу огорчить, ты ему этим вряд ли поможешь. Некоторое время они идут молча. Вдоль тротуара, мимо них, мелькают машины. Минуют один за другим освещенные участки — фонари склоняют головы, и тягучей патокой оранжевая лужица рассыпается под каждой из лампочек. Но, в противовес улице, в домах не разглядеть ни единого зажженого окошка. Взъерошенный ветер действительно казывается живительным, приходится признать. На каком-то фонарном столбе, пригвожденном к пустующей лавочке, в глаза врезается знакомая фотография. Удивления в измотанном на эмоции стажёре не находится, когда он скользит взглядом по объявлению о розыске. Вот как. Скорее кажется ироничным то, что он сейчас находит поддержку в серийном убийце среди ночи. —Тебе ведь всё равно на эту смерть. —замечает стажёр. —А должен по каждому убиваться, что-ли? Я его даже не видел. —.. А если умер на глазах? —Твоя работа — лечить, а не творить чудеса, если что. —Его доставили сюда, чтобы мы спасли его. —Мг. Привезли без двух минут труп и здорово подпортили и так плачевную репутацию. В отблеске очередного фонаря тень Барни кажется длинной и острой. Стажёр смотрит под ноги, разглядывает трещины в асфальте, палые осенние листья, гонимые ветром. Тоска смешивается с мигающим теплом. —Мне ведь однажды станет всё равно? —тишину нарушает вопрос. Барни, должно быть, должен знать, если на его совести не одна смерть. Но стажер и сам понимает. —Тебя это пугает. —Пугает. —новичок не спорит. Высоко ценимый профессионализм этой ночью опасно блестит равнодушием. —Может, и не станет. —вдруг пожимает тот плечами. —Ты разве расстроен тем, что кто-то распрощался с жизнью сегодня? Тебя огорчает твой провал. Ты и имени его не знаешь. Ответа не следует. Они идут дальше. Недавно прошёл дождь — в какой-то луже на мостовой, уложенной кривым пузатым булыжником, стажёр ловит покосившееся отражение месяца. Косое свечение теплых огней расчерчивает тротуары янтарными прожилками. Красиво. —В тебе удивительно много человеколюбия. —Плохо? —Удивительно. Внутри что-то оттаивает, и стажер не понимает, почему снова чувствует свое сердцебиение. Причиной тому чужие слова или первые рассветные лучи, коснувшиеся плеч? Они вновь рядом с больницей. Почти что интимная тьма лениво уступает место восходу, незаметно возвращая желание жить. Барни чудится, что в наконец-то поднявшемся взгляде напротив скачут те же ласковые лучи. Скачут, и тут же таят тягучей медовой патокой. —Мне было необходимо это. —благодарно говорит стажëр уже у дверей. —Спасибо. —Mon Ami, тебе бы отоспаться. —фыркает ответно кролик.