На полях
***
Букинистический магазин она нашла случайно, срезая путь с работы до дома через дворы. Вывеска была едва читаема — «КНИГИ. Куплю/продам». Саша зашла туда за тем же, за чем заходила в такие места всегда: не за конкретной книгой. За ощущением, что где-то на этих полках стоит что-то, что скажет ей нужное слово раньше, чем она успеет попросить. Хозяина звали Виктор Палыч. Грузный, немолодой, в свитере, который, кажется, помнил ещё девяностые. Он не приставал с разговорами, только кивнул на кассе и вернулся к раскладыванию карточек в деревянном ящике. Саша бродила между стеллажами почти час, вдыхая пыль и клей переплётов и в итоге взяла три книги наугад. Как будто бы выбирала талисман или тянула карту для того, чтобы погадать. Дома, вечером, взяв первую — потрёпанную в мягкой обложке, она листала страницы, привыкая к чужому запаху бумаги и наткнулась на почерк. Норвежский лес Записка была вложена на странице со сценой, где герой признаётся, что не умеет любить правильно, только целиком или никак. Почерк был острым, размашистым, будто человек писал в спешке, боясь, что мысль сбежит раньше, чем он успеет её поймать.«Вот и я так и не научилась любить по чуть-чуть.
У меня либо ничего, либо всё и оба варианта одинаково глупы.
Если ты читаешь это... То привет, незнакомец или незнакомка.
Мы с тобой сейчас смотрим в одну и ту же строчку, но при этом ты понятия не имеешь, кто я. Мне это нравится больше, чем должно бы».
Ниже, другими чернилами, чуть позже — приписка, короче:«P.S. Если у тебя тоже есть привычка разговаривать с книгой,
а не с людьми — мы бы поладили».
Подписи не было. Только буква — «Г.». В самом низу, почти неразборчиво, будто автор сомневался, оставлять ли её вообще. Саша перечитала три раза. Было в этом что-то неприлично интимное: читать чужую откровенность, адресованную никому и одновременно любому. Она не собиралась отвечать. Но ручка лежала на столе и рука, кажется, решила за неё раньше, чем голова успела возразить. Клочок бумаги нашёлся там же.«Не знаю, кто ты, но ты права: с книгой проще.
Она не переспрашивает „что ты имела в виду“ и не обижается на паузы.
Я тоже умею либо всё, либо ничего.
Просто в последнее время получается только „ничего“.
Если это когда-нибудь попадёт в твои руки — рада, что мы читали одну и ту же строчку. Пусть и порознь».
Она подписалась инициалом — «С.» и через несколько дней, не признаваясь себе зачем, отнесла книгу назад в магазин. Виктор Палыч удивился. Обычно люди сдают книги, а не возвращают купленные, но принял без вопросов и поставил на полку у входа. Саша сказала себе, что это было просто красиво — вернуть жест жестом. Она не думала, что придёт за добавкой. Но она пришла через две недели. Мосты округа Мэдисон Вторую книгу с тем же почерком она нашла не сразу. Обошла три раза весь магазин, прежде чем поняла, что высматривает не название, а вложенные внутри записки или буквы на полях. Виктор Палыч наблюдал за ней с кассы с интересом, но не спрашивал. На третий визит она не выдержала и спросила сама, есть ли у него книги от одного и того же человека, покупались ли они постоянно, помнит ли он. Он пожал плечами. — Тут таких почерков десятки проходят. Но если о ком-то одном... Приходила девчонка с фиолетовыми волосами, шумная такая. Таскала книги... то принесёт мешок, то унесёт. Мы её Горе звали, она сама так представлялась. Фамилия, говорит, располагает. — А сейчас она не заходит? Он на мгновение задержался взглядом на ней так, будто вопрос показался ему чуть более сложным, чем должен был быть. — Да я, честно говоря, не помню, когда это в последний раз было. Ответ прозвучал ровно, но что-то в паузе перед ним царапнуло Сашу. Едва ощутимо, как заусенец на подушечке пальца, о который то и дело задеваешь, не понимая, откуда он. Она купила «Мосты округа Мэдисон» в тот же день. Потрёпанный томик карманного формата, явно читанный не раз. Записка была на середине. Там, где героиня понимает, что вся её оставшаяся жизнь уместится в четыре дня и решает не жалеть об этом.«Знаешь, что бесит в этой книге? Что она права.
Иногда вся любовь, которая у тебя когда-либо будет — это тупо несколько дней, а не «долго и счастливо».
И самое дурацкое, что от этого не легче, даже если ты всё понимаешь заранее».
«Я не верю в судьбу, если что.
Но в совпадения верю.
Потому что судьба — это когда кто-то решает за тебя, а совпадение — когда просто звёзды один раз сложились правильно и никто не виноват,
если потом они снова расползутся».
Саша читала это в метро, зажатая между чужими локтями, и вдруг поняла, что улыбается. Наверное, впервые за долгое время не вежливо и даже не по привычке. А как-то по-настоящему, одними глазами, даже не задумываясь как выглядит со стороны. В этой дерзости было что-то заразительное: человек, который не боится сказать «я не верю в судьбу» и тут же признаться в противоречии. Не верить и всё равно верить. Так чудно. Она ответила вечером, за кухонным столом при свете одной лампы:«Я тоже не верю в судьбу.
Но я верю, что если два человека читают одни и те же книги годами,
то рано или поздно они бы поладили, встреться вживую.
Жаль, что вселенная не всегда даёт такую возможность вовремя».
«P.S. Ты права про четыре дня. У меня таких дней в жизни было ровно два.
Не жалею ни об одном».
Она снова вернула книгу в магазин. Теперь уже не смущаясь, а с каким-то тихим азартом, будто участвовала в игре с правилами, которые сама себе выдумала. Виктор Палыч, принимая книгу, вдруг сказал: — Вы на самом деле не первая, кто так делает. — В смысле? — Оставляют что-то в книгах, надеются, что кто-то ответит. — Он помолчал. — Я эти книги не сортирую по хозяевам, если что. Они у меня одним ящиком идут, вперемешку... Так что не обещаю, что вернётся к тому же человеку. Саша тогда кивнула, будто поняла. Но на самом деле пропустила эти слова мимо, как пропускают предупреждение мелким шрифтом в каком-то важном договоре. Ей хотелось верить, что где-то есть незнакомка, которая читает её ответы. А не пустота, вежливо возвращающая книги на полку. Здравствуй, грусть Третья книга нашлась тоже не сразу. Прошло почти два месяца, за которые Саша успела обжиться в редакции, завести короткое знакомство с коллегой Даней (ни к чему не обязывающее, скорее ради ощущения, что кто-то помнит, какой она пьёт кофе) и дважды слетать домой на выходные. Из которых оба раза возвращалась с чувством, что дом больше не совсем дом. «Здравствуй, грусть» стояла на самой нижней полке, обложка потёртая до бархатистости. Запись была длиннее прежних, как будто автор в тот день позволила себе не сдерживаться.«Мне девятнадцать было, когда я это первый раз читала.
И я тогда думала, какая избалованная дура эта Сесиль, устраивает трагедию на ровном месте.
А сейчас перечитываю и понимаю: она не избалованная.
Она просто первая из всех, кого я встречала в книгах, кто честно признаётся, что разрушила чужое счастье, потому что испугалась собственного.
Обычно такое либо прячут, либо превращают в мораль.
А тут... просто правда, без оправданий».
«Я тоже разрушила кое-что однажды.
Не буду писать, что. Как-то слишком личное даже для полей чужой книги.
Но с тех пор я больше не строю ничего, что можно разрушить.
Проще, когда единственное, что у тебя есть — это вот такие письма в никуда.
Их нельзя сломать, потому что они уже написаны, они уже случились и что бы ни было дальше — этот момент останется настоящим».
Саша сидела с книгой на подоконнике очень долго, глядя на двор, где дети гоняли мяч в лужах после дождя и думала... Ведь это первое письмо, где автор не прячется за иронией целиком. Здесь было признание. Короткое, но настоящее: одиночество не случайность, а выбор, сделанный однажды из страха и с тех пор так и не пересмотренный. Она ответила осторожнее, чем прежде — впервые задумавшись, что перед ней не абстрактный голос из прошлого, а человек, у которого, кажется, тоже случилось что-то, что до сих пор не отпустило.«Я не знаю, что ты разрушила, и не буду спрашивать.
Ты права, это не для полей чужой книги.
Но я знаю, каково это — решить, что безопаснее не строить, чем строить и снова потерять. Только мне кажется, ты уже строишь.
Прямо здесь, на этих страницах, годами.
Просто выбрала материал, который сложнее сломать нечаянно».
«У меня тоже много людей вокруг.
И почти никого рядом.
Спасибо, что оказалась той, с кем не нужно притворяться».
Отдавая книгу Виктору Палычу, она впервые честно спросила себя зачем она это делает. Ответ пришёл не сразу и был неудобным: затем, что впервые за долгое время кто-то пусть даже и незнакомый, в письмах на клочках чужих страниц, говорил с ней без вежливой дистанции. Без светской улыбки, которой она сама научилась защищаться так хорошо, что почти забыла, каково без неё. Портрет Дориана Грея Следующую она нашла через три недели, будто сама вселенная решила наградить её за терпение. Уайльд лежал в стопке новых поступлений и Саша, увидев знакомый почерк, почувствовала азарт, почти детский. Как будто узнала руку друга в толпе.«Все вокруг думают, что я — тот самый портрет, который не стареет и ничего не боится. Дерзкая, шумная, вся на нерве, всем всё равно, что скажу.
А правда в том, что я — Дориан без портрета.
У меня просто нет холста, куда спрятать всё уродливое, что во мне копится.
Оно всё на лице, только люди почему-то видят вместо него улыбку».
«Забавно, что маска — это не то, что ты надеваешь.
Маска — это то, что люди решают увидеть, потому что так удобнее.
Никто не хочет разглядывать трещины, если сверху достаточно яркая краска».
Ниже, явно позже, другим нажимом:«Извини, что вечно пишу о себе.
Просто не с кем больше.
Расскажи в следующий раз о себе — если следующий раз вообще будет.
Я никогда не знаю».
Это «если следующий раз вообще будет» кольнуло Сашу сильнее, чем стоило бы. Вдруг стало ясно, до чего хрупкой была эта связь: ни имени, ни лица, ни гарантии, что письмо вообще дойдёт, а если дойдёт — то совсем не факт, что вовремя. Она написала длиннее, чем когда-либо прежде. О том, какой видят её саму: спокойной, разумной. Той, на кого можно положиться, потому что она никогда не срывается. О том, что за этим спокойствием чаще всего просто нечего показывать. Не выдержка, а сплошная и гулкая пустота, которую удобно принимать за силу.«У меня тоже нет портрета.
Просто у меня, в отличие от тебя, лицо и так ничего не выдаёт — с детства научилась.
Иногда завидую людям, у которых трещины видно.
Тебе, наверное, тоже несладко, но зато ты — настоящая, даже когда шумная.
Я, кажется, разучилась быть настоящей даже наедине с собой».
«Следующий раз будет.
Я буду искать твои книги, пока они не кончатся».
Она не знала, зачем добавила эту последнюю строку. Это было почти обещание, данное человеку, которого она никогда не видела и, вероятно, никогда не увидит. Но, написав её, Саша впервые за долгое время почувствовала не одиночество тихого океана, а что-то похожее на течение. Будто где-то под спокойной поверхностью наконец что-то сдвинулось с места. Стеклянный зверинец Эту книгу не пришлось даже искать. Виктор Палыч сам отложил её, узнав знакомый корешок в новой партии. И когда Саша зашла в очередной раз, просто протянул её через прилавок без единого слова. Только чуть прищурившись, будто хотел о чём-то спросить и передумал. Пьеса была тонкой, почти невесомой. Ровно такой, какими бывают вещи, которые легче всего разбить. Читая эту записку, Саша впервые поняла: это не письмо человека, который прячется за шуткой. Это было письмо человека, который на минуту решил не прятаться вовсе.«Знаешь, почему мне так важна эта пьеса?
Все в ней такие хрупкие и никто из них не притворяется, что это не так.
Это какая-то глубокая метафора того, что можно быть прозрачным и всё равно целым,
если никто не решит тебя уронить нарочно».
«У меня был свой зверинец.
Не из стекла. Из бумаги, наверное, раз я тебе о нём вообще пишу.
И знаешь, самое страшное — не то, что он может разбиться.
Страшно, что я сама иногда хочу его разбить,
просто чтобы наконец перестать бояться, что это сделает кто-то другой».
«Не знаю, зачем я это пишу именно тебе — то есть, конечно, не тебе, а тому, кто это найдёт, кем бы ты ни был.
Но мне почему-то кажется, что ты меня поймёшь лучше, чем половина людей, которых я вижу каждый день.
Это должно быть грустно.
Но мне почему-то не грустно совсем».
«Если я когда-нибудь перестану оставлять записки — не думай, что я разлюбила это делать. Просто, возможно, у меня закончилось время.
У всех оно когда-нибудь заканчивается — на разговоры, на письма, на всё.
Хотелось бы, чтобы не так скоро».
Саша сидела с книгой в руках очень долго. Сначала не решаясь читать снова, потом не в силах остановиться. Что-то в последнем абзаце было не похоже на остальные. Слишком буднично, слишком спокойно сказано то, что должно было бы прозвучать драматично. Будто человек не пугал читателя мыслью о конце, а просто констатировал факт, давно с ним сжившийся. Она не ответила в тот же день. Ей нужно было время. Не потому, что не знала слов, а потому что испугалась. А вдруг эти слова важны не для абстрактного адресата, а для конкретного человека, у которого, возможно, правда заканчивается время. Мысль была абсурдной. Она ведь ничего не знала об этом человеке, даже имени, но абсурдность не помогала ей исчезнуть. Через два дня она написала коротко, без иронии, без попытки соответствовать тону:«Не разбивай его. Пожалуйста.
Даже если кажется, что так будет легче — не разбивай сама.
Пусть лучше он останется стеклянным и целым, чем ты решишь, что безопаснее быть осколками».
«Я не знаю, кто ты.
Но если у тебя когда-нибудь закончится время на письма — я всё равно буду благодарна за те, что уже были.
Просто, пожалуйста, пусть это будет не скоро».
Она отнесла книгу в магазин и попросила Виктора Палыча... Если вдруг, если когда-нибудь, если у него будет способ — передать, что кто-то это прочитал и это было важно. Он посмотрел на неё дольше обычного, потом медленно кивнул, ничего не обещая вслух. Возвращение в Брайдсхед После «Зверинца» книги не находилось долго. Почти три месяца, за которые Саша успела почти уговорить себя, что переписка закончилась сама собой, как заканчивается всё, что не имеет ни имени, ни лица, ни обязательств. Она продолжала заходить в магазин по привычке, иногда без всякой надежды, просто чтобы вдохнуть запах бумаги и постоять среди полок, будто в этом было какое-то тихое поминовение. Но судьба или вселенная была благосклонна. Книгу она нашла случайно. В самом дальнем углу, среди новой партии, которую Виктор Палыч ещё не успел разобрать. «Возвращение в Брайдсхед» — увесистый том в потемневшей от времени обложке. Запись была короче остальных, но что-то в ней сразу показалось Саше странным.«Читала эту книгу впервые лет в двадцать, а перечитываю сейчас, когда мне двадцать пять, и удивительно — насколько по-разному звучит одна и та же фраза о доме,
который уже нельзя вернуть.
В двадцать я думала, что дом — это место.
Сейчас я думаю, что дом — это состояние, в котором ты ещё не боишься быть собой».
Саша перечитала строку несколько раз, прежде чем поняла, что именно её царапнуло. Двадцать пять. Она достала телефон, открыла заметки, где сама не зная зачем, фиксировала для себя даты находок: первая книга, «Норвежский лес», найдена в сентябре, вторая через две недели, третья через два месяца... Она попыталась прикинуть временную линию — сколько лет должно было пройти между всеми этими записями, если автору тогда, судя по этой заметке, было двадцать пять. Что-то не сходилось. Если предыдущие письма — судя по тону, по деталям, были написаны примерно в одно и то же время, разница между ними в несколько месяцев, а не лет, то этой книге, с упоминанием «двадцати пяти», полагалось быть одной из последних в хронологии автора. Но она попала к Саше почти сразу после самой откровенной, самой хрупкой записи — после «Зверинца». Как будто время внутри самой переписки шло не так, как снаружи. Саша списала это на невнимательность. Может, автор просто путает годы, может, вспоминает старую запись задним числом. Но что-то в глубине сознания уже начало шевелиться, неприятное и холодное, как сквозняк из-под неплотно закрытой двери. Она ответила короче, чем обычно, сама удивившись, что не может подобрать слов:«Мне кажется, дом — это ещё и человек, если повезёт.
Место, где не нужно объяснять паузы.
Я таких людей пока не нашла.
Может, ты — самое близкое, что у меня есть к этому, хоть мы и не знакомы».
«Кстати, сколько тебе было, когда ты писала первую записку, которую я нашла в "Норвежском лесу"?
Просто интересно, сколько лет между нами прошло на самом деле».
Она знала, что вопрос никогда не получит ответа. Переписка ведь не была диалогом в реальном времени, а собранием голосов из разных моментов чужой жизни. Но впервые сформулировать этот вопрос вслух, пусть и на бумаге, оказалось необходимо. Что-то внутри требовало подтверждения, что время, которое она себе выдумала — время двух людей, идущих параллельно, было настоящим. В магазине, отдавая книгу, она наконец спросила Виктора Палыча напрямую: — Эта девушка — Горе. Как её звали на самом деле? Он ответил не сразу, вытирая руки о фартук. — Лиза. Лиза Горенская. — А... откуда книги вообще к вам попали? Она их сама приносила? Он посмотрел на неё как-то очень внимательно, потом вздохнул. — Последний раз я взял у неё книги партией. Большой, коробок пятнадцать. Не она приносила. Саша почувствовала, как что-то внутри сжимается. Медленно, но неотвратимо, как замирает дыхание перед тем, как нырнуть. — А кто? — Родственники, — сказал он тихо. — Матери, кажется. Точно не спрашивал. Не моё дело было спрашивать. Остаток дня Домой Саша шла пешком, хотя от магазина до метро было полчаса, а погода не располагала. Моросил мелкий, совсем не осенний дождь. Она не плакала, не паниковала. Просто шла, прокручивая в голове разговор, пытаясь найти в нём лазейку. Версию, которая объясняла бы всё иначе. Может, Лиза просто уехала за границу, в другой город. А книги родственники отдали, разбирая квартиру после переезда. Может, «партия от матери» означала что-то совсем невинное. Она нашла её страницу в соцсетях в тот же вечер. Не сразу, поиск по имени выдавал десятки Лиз Горенских, но фотография с фиолетовыми волосами не оставляла сомнений. Профиль был жив... То есть существовал, но последняя запись стояла двухлетней давности: фотография книжной полки, подпись «ещё немного и придётся продавать половину, но кому нужна квартира без книг». И три сердечка от друзей в комментариях. Дальше — тишина. Ни одной новой записи. Только чужие сообщения под последней фотографией, появлявшиеся не сразу, а месяцами позже, вразнобой. Короткие, сдержанные, странно формальные для людей, которые, судя по тону, знали её близко. «Скучаю». «Все ещё не могу поверить». «Помню, как ты смеялась вот на этом фото». Ни один из комментариев не объяснял ничего прямо. Как будто все, кто их писал, знали то, чего не нужно было произносить вслух ещё раз. Саша сидела над телефоном до глубокой ночи, листая эти скупые строки, пока не наткнулась на одну, оставленную, судя по всему, самой близкой подругой. Коротко, почти без знаков препинания: «два года а я всё ещё захожу сюда просто посмотреть на твои фотографии. Лиз надеюсь тебе там спокойно». Она не стала искать дальше. Не было нужды. Пазл сложился весь и сразу, с той тошнотворной ясностью, которая приходит не постепенно, а одним ударом. Лиза Горенская умерла. Судя по всему, около двух с половиной лет назад, задолго до того, как Саша вообще решила переехать в Москву. Все письма, которые она читала были написаны не другом по переписке, идущим с ней бок о бок сквозь дни и месяцы. Они были написаны прежде, чем Саша вообще узнала о существовании этого магазина. Прежде, чем она вообще решила ехать в Москву. Диалога никогда не было. Был голос из прошлого, законсервированный в чернилах и была Саша, которая читала его, как будто он звучит сейчас, для неё, ей одной. И отвечала в пустоту так искренне, как не отвечала никому из живых. Самым страшным было не осознание смерти как таковой. Страшнее была мысль о том, что все её ответы, вложенные обратно в книги, все её «я буду искать твои книги, пока они не кончатся», всё её обещание вернуться — уходили не адресату, а просто на полку. В оборот, к следующему случайному покупателю. Виктор Палыч не хитрил и не скрывал — он честно предупреждал с самого начала, что книги идут одним ящиком, вперемешку, без гарантии, что вернутся к тому же человеку. Саша просто не хотела тогда это слышать. Она долго не заходила в магазин. Почти месяц. Потом всё-таки пришла, в будний день, когда народу почти не было и попросила Виктора Палыча отложить для неё, если попадётся, последнюю книгу из партии. Если он вообще помнит, что там ещё оставалось. Он молча ушёл в подсобку и вернулся с тонким томиком «Остаток дня». Протянул его без объяснений, будто знал заранее, что она попросит именно это. Запись оказалась короче остальных. Всего несколько строк, написанных, судя по почерку, в спешке или в слабости, буквы чуть менее уверенные, чем в предыдущих книгах.«Забавно, что героя этой книги подводит не жизнь, а собственная сдержанность.
Он всю жизнь боялся сказать вслух то, что чувствовал, а потом оказалось, что времени больше нет и говорить уже некому.
Надеюсь, у меня будет иначе.
Надеюсь, я успею сказать хоть что-то важное хоть кому-то, пока могу».
«Если ты читаешь это — неважно, кто ты.
Спасибо, что дочитал(а) досюда чужую жизнь на полях.
Мне бы хотелось думать, что где-то там, в будущем, кто-то держит эту книгу в руках и хоть на секунду чувствует себя чуть менее одиноким, чем до этого.
Если так — то, значит, всё это было не зря».
Саша читала это в пустой квартире, за тем же кухонным столом, где написала своё первое письмо почти год назад. И впервые за всё это время позволила себе заплакать. Открыто, громко. Зная, что этого никто не увидит и никому не придётся объяснять паузы. Она взяла ручку. Понимала, как никогда прежде, что пишет в абсолютную, окончательную пустоту: ни ответа, ни встречи, ни второго шанса не будет никогда. И всё же написала, потому что вдруг поняла. Смысл этих писем никогда не был в том, чтобы дойти до адресата. Смысл был в том, что кто-то, где-то, однажды не побоялся написать правду человеку, которого никогда не встретит. И эта правда всё равно нашла того, кому была нужна, просто с опозданием на два года.«Ты успела.
Мне жаль, что я узнала это слишком поздно, чтобы сказать тебе это при жизни — но ты успела.
Каждое твоё слово нашло меня, просто не в то время, в которое ты рассчитывала.
Ты не одна из тех, кто промолчал до конца — ты просто говорила не с тем человеком, который мог услышать тебя вовремя.».
«Спасибо, что была честной с незнакомкой из будущего.
Я буду носить это с собой дальше — все твои письма, весь твой голос.
Потому что ты права: мне действительно стало чуть менее одиноко.
Прости, что не смогу сказать тебе это так, чтобы ты услышала».
«Здравствуй, Горе. Прощай, Лиза».
Она не отнесла книгу обратно в магазин. Вместо этого поставила на полку у себя дома, рядом с остальными шестью, которые Виктор Палыч всё-таки ей вернул обратно.Все семь книг, выстроившихся в неровный ряд, как семь глав чужой жизни, которую Саша теперь носила в себе наравне со своей собственной. Иногда, вечерами, она доставала одну из них наугад и просто держала в руках, не открывая. Ей казалось, что так, через плотную обложку, через годы, через смерть, она всё ещё может слышать этот дерзкий, ломкий голос: то ироничный, то вдруг предельно честный голос, который всю жизнь боялся, что его сочтут слишком настоящим. И оставлял эту истинность только там, где её точно никто не разобьёт нарочно. Спустя ещё несколько месяцев Саша купила новую книгу. Незнакомую, ничем не связанную с прежними семью. И не раздумывая, написала короткую записку. Ничего личного, просто наблюдение о герое, тонкая, почти незаметная искренность, спрятанная между строк. Она отнесла книгу Виктору Палычу и попросила поставить её на полку. Обычную, без всякой системы, вперемешку с остальными. — Кому-то? — спросил он. — Кому получится, — ответила Саша. — Главное, чтобы получилось хоть кому-нибудь. Она вышла из магазина в тот вечер, когда сентябрь уже начинал пахнуть первым по-настоящему холодным воздухом. И вдруг подумала, что одиночество — это не то, что заканчивается встречей. Иногда оно заканчивается пониманием: что тебя услышали, пусть даже с опозданием на два года. И что где-то, в другой квартире, другой человек однажды снимет с полки книгу, наткнётся на её почерк и, может быть, впервые за долгое время не почувствует себя совсем одиноким. Круг не разомкнулся. Он просто пошёл дальше.
