На исходе августа

Погода в конце лета выдалась совершенно удачной. Сквозь старый витраж под потолком пробивались разноцветные лучики солнца, раскрашивая уже раскрошившуюся черно-серую плитку в симпатичные цвета. Аккуратно отполированная статуя Иисуса смотрела на неё, кажется, с небольшим укором. «Вот оно как, Дочь. Людей ходит здесь полно, а прибраться то и некому. Чего стоишь? Исправляй». Но Сара конечно знала, что это лишь ее фантазии. Господь всепрощающий. И это было первое, чему она здесь научилась. Тяжёлая, деревянная дверь уже не молодого молитвенного зала открылась, впуская во внутрь незнакомую фигуру. Изящный силуэт, облаченный в чёрное монашеческое одеяние, которое не могло скрыть всей красоты этой женщины. Сара загляделась. Она смешно сморщила брови к переносице, разглядывая заинтересовавшее ее одеяние. — «Это хиджаб, что ли?» — подумала невысокая блондинка, будучи очень сильно далекой от церковной типологии. Платок на голове вошедшей монахини, скрывавший ее волосы, действительно был похожим на хиджаб, но таковым явно не являлся. — Чего ты смотришь? — укоризненный голос раздался теперь уже совсем рядом с Сарой. И она увидела, что скрывают эти строгие очки с чёрной оправой на переносице незнакомки. Холодный, совершенно без проблесков ласки взгляд, от которого у Сары встали дыбом волосы везде, где только можно. Некое дежавю затронуло какую то часть внутри Сары и она покосилась на такой же укоризненный взгляд Иисуса. — Я-я... — голос немного дрогнул, от чего новоиспеченной послушнице пришлось прокашляться. Сара хотела было выдать искрометный, красноречивый монолог, после которого монахиня бы снисходительно улыбнулась и предложила бы блондинке прогуляться по окрестностям. Но изо рта донеслось только робкое: — Я не хотела пялиться. Извините. — реакция монахини была соответствующая ответу Сары. Брюнетка, как предположила Сара по красивейшим темным ресницам, закатила глаза и цокнула языком, сверху вниз оглядывая неловкую позу Сары в слишком большом церковном не то платье, не то рясе. — Это тебе кто выдал? — голос не потеплел. Казалось он стал ещё холоднее. Настолько, что кончики пальцев Сары замёрзли и перестали двигаться. — Выдал что? — Сара глупо похлопала ресницами, а после опомнилась, оглядывая накрахмаленную одежду, быстро выпрямляя осанку. — А! Вы про это... Это мне выдала Мать Пи. — от чего то щеки Сары покраснели. Ну почему у них всех здесь такие странные имена? — Понятно. — вот и всё, что выдала холодная красавица. Сара и моргнуть не успела, когда трехметровые двери, ровно в два раза больше блондинки, стоит заметить, хлопнули во второй раз. Невысокая послушница похлопала своими большими глазами, смотря на пустое место возле двери. Сара было подумала, что ей показалось и все это было лишь вымыслом ее усталого разума. Но тут она услышала этот же холодный голос, теперь немного вскипевший от ярости на кого-то, кого Сара не видела. — А ну побежали в школу, шпана! Давно розги не нюхали? — прокричала женщина. — Сестра Мадлен, мы больше так не будем! — донёсся хор детских голосов в ответ, а потом быстрый топот. Мадлен. Сара прокрутила это имя у себя в голове несколько раз. Даже представила строгую монахиню с табличкой над головой, где неоновым транслитом было написано «Мадлен». — «А ей идёт...» — произнесла про себя юная послушница, после мотая головой. Сара быстрым шагом направилась на выход из церкви в саму школу, где по коридору можно было пройти в жилые помещения. Мать Пи, которая была наставницей этой церкви и Старшей школы при ней же, даже выделила комнату Саре. Казалось, здесь не хватало людей и лишних рук, поэтому блондинке тут же поручили быть учительницей физической культуры и трудов. Ничего из более «важных» предметов ей не смогли поручить, несмотря на то, что школе нужны были преподаватели истории и литературы. У Сары ведь было только школьное образование. — «Только школьное образование...» — звуки вокруг Сары пропали. Перед глазами пролетела ее счастливая школьная жизнь, свежая могила родителей и младший брат в приюте. Она помотала головой, приходя в себя и услышала стрекот дятлов. — «Не только, а уже. Мне всего девятнадцать, еще всё впереди!» — она дошла до комнаты. На двери этой комнаты не было табличек, как у других. Лишь бумажка с надписью: «С. Сара». — «Сестра...» — опять что-то болезненное кольнуло внутри груди. Но Сара лишь мотнула головой, входя во внутрь своего нового пристанища. Первая неделя прошла как в тумане. Сара постоянно чувствовала себя, будто во сне. Она ходила на уроки с детьми, потом читала молитвы, смотрела религиозные фильмы в школьном актовом зале с ребятами. Пропустила День Рождения мамы. Впервые за всю жизнь она почувствовала себя по-настоящему одинокой. Вроде ее и окружала сотня людей, но Сара совсем не следила за этим. Была лишь одна отдушина. Сестра Мадлен. Сара почувствовала необъяснимое желание находиться всегда рядом с этой печальной, озлобленной на весь мир женщиной. По рассказам Матери Пи, Мадлен совсем недавно потеряла дочь и была вынуждена переехать в глубинку, чтобы не оставаться наедине со своим горем. Этот факт печально-радостно осел в душе Сары. Она не одна в своём горе. Но колючий нрав Мадлен не подпускал юную послушницу церкви близко к сердцу. Да, Сара всегда ошивалась где-то поблизости. И воды принесёт, когда после уроков голос сел, и учебные материалы для уроков химии раздобудет и детей мягко, но заткнет. — «В каждой бочке затычка...» — каждый раз думала Мадлен, когда перед ее носом пробегала эта светлая макушка. Ну, не прям чтобы перед носом... Сара едва ли доставала Мадлен до подбородка. В общем, важно лишь то, что Сара всегда была где-то поблизости. Может, не на виду, но Мадлен затылком чувствовала этот небесно-голубой взгляд. Не жалостливый, как у других. И это бесило еще больше. Мадлен не могла себя заставить ненавидеть Сару, от чего злилась сильнее лишь на себя. Все ее колкие фразы выходили всё более и более устало, наигранно. Дни тянулись друг за другом. Холодные фразы приветствия и еще более холодные фразы во время ужина в общей столовой медленно перетекли в доверие. Сара с бесконечной радостью в сердце начала замечать, как Мадлен ей открывается. Сначала немного, всего небольшая забота в виде одолженной шали прохладным августовским вечером. Потом долгие разговоры ночью в комнате юной послушницы. — Ее не стало во время бомбардировки. Это было начало Второй мировой войны. После этого я перебралась из Польши сюда, в Штаты. — слегка дрожащий голос Мадлен прервался, когда она сглотнула ком в горле. Пыталась сглотнуть. Разговор о погибшей семье Сары и ее младшем брате навалился на плечи Мадлен вместе с ее собственным горем. И обычно ледяная женщина не справилась. Всхлип был настолько тихим, что Сара сначала приняла его за вздох. Но потом она подняла собственные влажные от слез глаза на карие очи монахини. Мадлен плакала. Она слегка повернула голову к окну, чтобы Сара не видела ее слез и села полубоком, прикрыв рот изящной ладонью. Сара подсела ближе, не скрывая своих слёз. Ее руки обвили торс Мадлен и блондинка уткнулась лицом в плечо монахини. Кажется, они провели в таком положении целый час, прежде чем лечь на кровать. Сара оглядывала лицо брюнетки и старшая монахиня делала это в ответ. — Я рядом. — Сара нежно сжала ладонь Сестры Мадлен, поглаживая костяшки ее пальцев. Собственные глаза Сары блестели, но она была полна желания сначала утешить женщину перед ней. — Я знаю. — Мадлен сипло прошептала, в последний раз всхлипывая. Спустя долгое молчание со стороны старшей монахини донесся шёпот. — Спасибо. — она попыталась улыбнуться, но получилось немного криво. Такая же тёплая улыбка появилась на губах младшей девушки. Время остановилось. Пухлые губы Сары накрыли изящный изгиб губ Мадлен. Старшая монахиня не сопротивлялась. Ее длинные руки бережно обвили фигуру блондинки, не прижимая к себе, но позволяя быть ближе. Часы пробили полночь. Наступил сентябрь. И новая глава в церковной жизни двух женщин.