Ближе некуда

Романов тянется за поцелуем так, будто от этого зависит жизнь. Будто если он не успеет, не дотянется, то всё, конец. Он сминает губы жадно, неаккуратно, с каким-то отчаянием, которое никак не вяжется с его обычной стервозностью. Выдыхает шумно, с присвистом, будто воздух застревает в горле, а руки уже скользят по спине Миши, оглаживают лопатки, вжимаются в них, чувствуя, как под тканью рубашки перекатываются мышцы. Каждое движение Московского отзывается под пальцами, и Саша то ли гладит его, то ли пытается удержать, приковать к себе. Михаил не торопится. Целует Александра глубоко, чувствуя, как тот дрожит, кусает его губу, уже почти теряя контроль. Потом опускается ниже — оставляет следы на подбородке, на челюсти и добирается до шеи, которую любит так, что самому смешно. Романов запрокидывает голову, подставляясь, и Миша пользуется этим без капли совести. Засосы ложатся на кожу быстро, жадно, один за другим, влажные и горячие, Александр шипит сквозь зубы, но не отстраняется. Он ёрзает, притягивает к себе правую ногу, упираясь бедром в бедро Московского. Миша замечает это мгновенно. Ладонь ложится на ногу, сжимает, оглаживает через ткань, придерживает, давая понять: никуда не денешься. И снова приникает к губам, уже жёстче, требовательнее, смешивая дыхание и прикусывая нижнюю губу в ответ на Сашину дерзость. Долгая разлука всё-таки сделала своё дело. Романов сегодня отзывчивый до предела. Каждый поцелуй Москвы отдаётся дрожью по позвоночнику, каждое прикосновение выбивает воздух из лёгких. Он кусает губу Миши снова, почти до крови, вцепляясь пальцами в плечи. Саша уже на пределе, ещё чуть-чуть и он просто рассыплется, Михаил это чувствует кожей. Он всегда чуял его состояние, улавливал каждую дрожь, каждый сбитый вдох, и сейчас, когда Романов буквально вибрирует под ним, Московский не спешит. Он получает удовольствие от того, как Александр плавится в его руках. Пальцы скользят по бокам северной столицы, оглаживают талию через тонкую ткань футболки, а потом забираются под неё — на горячую кожу. Миша водит подушечками по животу, по рёбрам, едва касаясь, дразнит, распаляет, заставляя выгибаться навстречу каждому прикосновению. Романов стонет едва слышно, скорее выдыхает этот звук, пальцами зарывается в волосы Москвы, чуть тянет, притягивая ближе, и шепчет прямо в поцелуй, почти умоляя: — Сними уже с меня это. Михаил ухмыляется, чувствуя этот тон — отчаянный, срывающийся, совсем не похожий на обычный Сашин голос. Всё же стягивает футболку, бросает куда-то в сторону, и сразу же возвращает руки на обнажённое тело: оглаживает плечи, грудь, живот, везде, где может достать. Поцелуи спускаются ниже. Миша целует ключицы, ямочку между ними, добирается до груди. Соски напряжены, так и манят, Москва не сдерживается — сначала целует рядом, едва касаясь губами, потом медленно, с явным удовольствием, проводит языком прямо по соску. Чувствует, как Саша вздрагивает, как судорожно сжимаются пальцы у него в волосах. Михаил поднимает глаза. Смотрит на Романова в упор. Серые глаза лихорадочно блестят, губы приоткрыты, дыхание сбитое. Александр смотрит в ответ, выгибается дугой, прикусывает губу и тихо стонет, не отводя взгляда. Миша почти млеет. Довольный, он опускает глаза обратно и принимается за дело, языком ласкает сосок, обводит по ареоле, втягивает в рот, посасывает, не забывая прикусывать. Руки Миши тем временем гуляют по бёдрам, сжимают ягодицы сквозь домашние штаны, мнут, оглаживают, а потом нагло тянут за резинку. Одно движение и штаны вместе с бельём летят вниз, оголяя бледную кожу, Саша только шипит от резкой смены температуры. Московский отрывается от груди, отбрасывает одежду куда-то в сторону, сдёргивает с себя рубашку за секунду и наклоняется снова, впиваясь в губы Петербурга глубоким поцелуем. Тот в ответ тянется к нему, обнимает за шею, прижимает к себе. Миша устраивается поудобнее между разведённых Сашиных ног, коленями упирается в кровать, придвигается ближе. Руки у него тёплые, чуть шершавые и когда они скользят под поясницу Саши, тот выгибается навстречу, подставляясь. Одна ладонь так и остаётся лежать внизу спины, придерживает, вторая ползёт выше, к лопаткам, Михаил легко приподнимает Александра, усаживая к себе на колени. Романов оказывается сверху. Москва довольно выдыхает и тут же припадает к груди, к другому соску, не давая опомниться. Он терзает его языком, всасывает, прикусывает, Саша вновь кусает губы. Дыхание сбивается, он пытается дышать глубже, но каждый раз сбивается. Руки ложатся на плечи Миши, пальцы сжимаются, впиваются в мышцы, Александр с явным, нескрываемым удовольствием ведёт ладонями вниз по лопаткам, по рёбрам, по бокам, везде, где может достать. — Миша... — голос у Саши слабый. Михаил отрывается от груди, смотрит на него снизу вверх, вопросительно мычит и бровь приподнимает. — Пожалуйста, Миш, я хочу больше. — выдыхает Романов и для убедительности слегка ёрзает на его бёдрах, трётся пахом о стояк Московского, прижимается теснее, давая почувствовать, как ему это нужно. И смотрит при этом так откровенно, так вызывающе, что Миша почти смеётся. Почти. Потому что вместо смеха у него внутри всё затягивается тугим узлом, он тянет Петербург за затылок, в очередной раз целуя. Руки уже не лежат смирно, они снова скользят вниз, по ягодицам, сжимают, оглаживают, приподнимают, притирая к себе ещё сильнее, давая почувствовать, что он тоже хочет. И хочет не меньше. Москва сжимает ягодицу с явным, неприкрытым удовольствием, пальцы вминаются в упругую плоть. И тут же добавляет с максимально нахальной ухмылкой: — А ты заслужил? Голос низкий, тягучий, он специально тянет слова, специально изводит, ждёт, когда Александр начнёт просить, сломается и скажет то, что Миша хочет услышать. Романов хмурится, готовый возмутиться, возмутиться и послать его куда подальше. Но ему не дают и рта раскрыть. Целуют с напором, сразу с языком, врываясь в рот, заполняя, забирая воздух. Александр цепляется за плечи Миши сильнее, почти до боли сжимает пальцы и чувствует, как тот слегка приподнимается, тянется вперёд, одной рукой придерживает его поперёк лопаток, не давая упасть, а потом садится обратно. Романов слышит характерный щелчок крышечки. Ладони Миши отпускают его. Саша не видит, что тот делает за его спиной, но прекрасно догадывается по этому короткому щелчку. Александр не спешит. Он медленно проводит носом по виску Московского, чувствует запах кожи, пота, парфюма и выдыхает горячий воздух прямо в ухо, зная, как Михаил это любит, как его пробирает от такого. Потом целует в висок, мягко, почти невесомо, трётся носом о кожу, как кот, выпрашивающий ласку. Губы касаются виска, скулы, краешка брови. Пальцы Миши, с уже тёплой смазкой, скользят между ягодиц и проводят по входу Александра. Медленно, намеренно, как будто пробуя. Самый кончик пальца касается мышц, Москва едва надавливает, проникая ровно на одну фалангу, не глубже. Чувствует, как Романов вздрагивает, как напрягается под ним, и тут же выходит, возвращаясь к круговым движениям вокруг, поглаживает, размазывает смазку, привычно расслабляя, успокаивая. Каждое движение выверенное, размеренное, он знает, что делает, и знает, что Саша сейчас сходит с ума от этой медлительности. Романову мало. Ему нужно больше, он хочет чувствовать Мишу внутри, хочет, чтобы тот перестал играться. Саша решает взять своё иначе. Он проводит кончиками пальцев по задней части шеи Миши, легко, едва касаясь, чувствуя, как по коже Москвы пробегают мурашки, как тот слегка содрогается от этого прикосновения. Саша удовлетворённо выдыхает, вцепляется пальцами в волосы на затылке и тянет голову Московского назад, запрокидывая её. Глаза встречаются на секунду, и Романов видит в этом взгляде: и удивление, и желание. А потом он втягивает Михаила в поцелуй. Жадный, влажный, почти грубый, отвечают на него с той же жадностью, проглатывая каждый звук, который издаёт Саша. Свободную руку Петербург укладывает на плечо Миши, пальцы чуть сжимаются, большой палец ложится на сонную артерию, прямо на пульсирующую жилку. Он чувствует, как учащённо бьётся сердце, как ускоряется ритм под его пальцами и в этот же момент чувствует, как палец Миши проникает в него полностью. До упора. Александр расслабленно, глубоко застонал прямо в поцелуй. Наконец-то. Это ощущение наполненности, даже одного пальца, оно разливается по всему телу приятной волной, расслабляет, заставляет мышцы внутри сжиматься вокруг Мишиного пальца. Московский впитывал в себя всё. Он не отрывал взгляда от лица северной столицы, следил за каждой эмоцией, за тем, как меняется выражение, как подрагивают ресницы и приоткрываются губы. Ему было мало просто видеть, он хотел чувствовать каждую дрожь, каждый вздох, и поэтому, когда он спросил, хочет ли Саша ещё, голос его был низким, хриплым, в нём звучала уверенность того, кто уже знает ответ. Романов коротко кивнул, облизал губы и сбито, почти беззвучно выдохнул. — Да. Московский проник в него вторым пальцем. Медленно, плавно, чувствуя, как Александр принимает его, внутренние мышцы сжимаются вокруг пальцев, привыкая, раскрываясь. Он давил на стенки изнутри, мягко, настойчиво, растягивая, поглаживая, разминая, делал это не для того, чтобы подготовить, а для того, чтобы доставить удовольствие. Романов смотрел на него с любовью. Открыто, не скрывая, не пряча этот взгляд. Приятно, когда к тебе относятся так трепетно, когда не торопятся, когда каждый жест пропитан вниманием и заботой. До одури приятное чувство. Он мазал губами по скуле столицы, оставляя влажные следы, целовал уголки губ, подбородок, водил носом по ушной раковине. Поцеловал мочку, прикусил её, чуть потянул зубами, чувствуя, как Миша под ним напрягается и его дыхание становится глубже. Как же прекрасно, тепло и хорошо. Миша плавно достал из него пальцы, медленно, растягивая момент, Романов почти застонал от пустоты, которая тут же образовалась внутри. Московский уложил его на спину, придерживая за плечи. Потянулся к тумбочке, а Александр проследил за его движениями глазами, не отрываясь, как заворожённый, следя за каждым жестом. Миша схватил блестящий квадратик презерватива, взял его в зубы, ловко, как привычный к этому движению человек. Освободившимися руками он расстегнул наконец ширинку, скинул с себя брюки, затем боксеры, и шумно, с облегчением выдохнул, когда давление на пах исчезло. Саша даже усмехнулся про себя, глядя, как Москва наконец может дышать свободно. Держа презерватив в зубах, столица схватил его пальцами за край квадратика, сорвал обёртку зубами одним движением. Романов подумал, что наблюдать за этим было бы стыдно, если бы не было так чертовски красиво. Каждое движение Михаила было уверенным, хозяйским, и в этом было что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее. Саша никогда не уставал смотреть на него. Даже такие простые, бытовые действия у Миши выходили через чур привлекательными. Чертовски красивый, собранный, уверенный в себе и в том, что он делает. Пальцы на ногах Петербурга непроизвольно поджались, он потянул ноги к себе, сгибая в коленях сильнее, развёл их шире. Миша взял себя в руку, направил головку ко входу, Александр почувствовав прикосновение: шумно, довольно выдохнул, когда в него начали проникать внутрь. Медленно, плавно, с нажимом. Это чувство наполненности, растяжения. Саша прикрыл глаза, наслаждаясь каждой секундой. — Миш... — выдохнул он, поднимая замыленный, влажный взгляд на Москву. Глаза блестели, губы приоткрыты, дыхание сбитое, он потянул руки, приглашая ещё ближе. Михаил тут же навис над ним, опираясь на локти, заботливо укрывая Сашу своим телом. Чмокнул в кончик носа, легко, щекотно. Александр не сдержал короткого смешка. Это было так неожиданно, что Александр на секунду забыл, где он и что вообще происходит. Ноги Петербурга обхватили талию Московского, пятки надавили на ягодицы, подтягивая, прижимая, давая понять — уже, давай, двигайся. Михаил сделал плавный пробный толчок, проверяя, как Саша реагирует. Романов застонал глубоко, грудью, и на ресницах у него блеснули маленькие слёзы, непрошенные, от переизбытка чувств. Миша тут же провёл носом по его щеке, чувствуя влагу на скулах, стал сцеловывать слёзки. Губами прикасался к каждому мокрому следу, одновременно с этим делая более размашистые, глубокие фрикции. Он входил размеренно, чувствуя, как вокруг него сжимаются с каждым новым движением. Романов плавился в родных руках. Тело стало совсем расслабленным, тягучим, ленивым. Он перестал контролировать себя, перестал думать, только чувствовал: как его наполняют, держат и любят. Миша воспользовался этим состоянием, наклонился к уху и стал шептать, низко, хрипловато, сбивая дыхание тёплым воздухом. Говорил, какой Саша хороший мальчик, его лучик, его прелесть, его радость. Называл самыми нежными словами и от каждого из них внутри у Романова что-то переворачивалось, таяло, растекалось сладкой тягучей массой. Александр полуоткрыл глаза, с трудом фокусируя взгляд на лице столицы. Смотрел чуть ли не с сердечками в зрачках, влюблённый, открытый, что сам себя не узнавал. Глаза бегали по лицу Москвы, разглядывали светлые брови, такие же светлые длинные ресницы, едва заметные веснушки на переносице, которые Романов любил целовать. Он пытался запомнить каждую деталь, каждую чёрточку, но Миша сделал очередной толчок и Сашин взгляд закатился. Слишком удачно, слишком точно попал по простате, мир на секунду просто перестал существовать, остались только волны удовольствия, разбегающиеся от центра тела к кончикам пальцев. Романов зажмурился, когда новая волна удовольствия накрыла с головой. Коротко подпиленными ногтями он провёл по лопаткам Миши, оставляя белые полосы на коже, но тут же опомнился, расслабил пальцы. Они почти сразу сжались на плече Московского, затем скользнули по бицепсу, хватаясь за него. Александр уткнулся лбом в шею Москвы, вдыхая запах. Он облизнул губы, чувствуя на языке привкус Мишиной кожи, и выгнулся от очередного толчка внутри, когда головка снова ударила по нужной точке, выбивая воздух из лёгких. Московский наслаждался каждым стоном северной столицы, ловил каждый звук, дрожащее дыхание. Он и сам был близок, чувствовал, как напряжение скапливается внизу живота, мышцы сокращались в предвкушении. Одной рукой опирался о кровать, удерживая вес, а второй провёл по груди Александра, пальцами нащупал напряжённый сосок и зажал его между подушечками, слегка сдавил, покрутил. Саша издал особенно сладкий, протяжный стон, его тело содрогнулось. Оргазм накрыл внезапно и мощно, мышцы внутри судорожно сжались вокруг члена Миши. Капли семени выплеснулись на собственный живот, несколько брызг попало на грудь Москвы, Романов на мгновение замер, чувствуя, как мир исчезает и остаётся только пульсация внутри и тяжесть тела сверху. Московский ощущал, как Саша пульсирует вокруг него, мышцы сокращались волнами и сам он продержался недолго. Толчок получился глубоким, Михаил вжался в Сашу до конца, чувствуя, как горячая волна разливается по телу, напряжение отпускает мышц, отпуская контроль. Он уронил лоб на плечо Александру, тяжело дыша, пытаясь поймать воздух, который никак не хотел заполнять лёгкие. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, Московский просто стоял на локтях, чувствуя под собой податливое, расслабленное тело. Лёгкие, почти невесомые поцелуи посыпались на лицо Петербурга. Миша целовал его куда попало: в щёки, в приоткрытые губы, в кончик носа, в закрытые глаза, в лоб, в уголки губ, как будто не мог остановиться. Он не спешил, не торопился, просто целовал, отдыхая, приходя в себя, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается. Ещё немного побыв в таком положении, когда их тела всё ещё соединены, Михаил стал плавно выходить. Медленно, аккуратно, чувствуя, как Романов слегка напрягается. Он подтянулся, сел на край кровати, стянул с себя презерватив. Завязал его в узел, завернул в салфетку и выкинул в небольшой пакетик, который лежал на тумбочке, предусмотрительно приготовленный заранее. Всё это время он косился на Сашу: на расслабленное тело, на разметавшиеся по подушке каштановые волосы, на влажную кожу, на которой блестели капельки пота. Сразу же Миша вернулся к Романову. Лёг на бок, притягивая к себе, укложил его голову себе на грудь. Саша разнежился, вытянулся, разминая затёкшие мышцы, а потом обнял Мишу в ответ. Провёл рукой по его волосам, запустил пальцы в светлую шевелюру и принялся поглаживать по голове. Михаил почти урчал под его пальцами, прикрыл глаза, полностью расслабляясь, чувствуя, как ладонь Саши на затылке разгоняет остатки напряжения, тихо выдохнул куда-то в плечо Петербургу. Александр притёрся ещё ближе, полностью вжимаясь в Мишу, уткнулся носом в шею. Голос был сонным, тягучим, почти жалобным: — Всё тело ватное. Михаил лениво рассмеялся, чувствуя, как вибрация от смеха передаётся Саше. Он прижался крепче, обхватил руками, укутывая, создавая вокруг них маленький тёплый кокон. — Спи, Сашенька, потом в душ пойдём. Романов поднял на него слипающиеся глаза, такие доверчивые, открытые, что Миша почувствовал, как у него внутри что-то сжимается от нежности. Романов смотрел на него так, будто видел впервые, будто не мог насмотреться, веки у него тяжелели с каждой секундой, но он всё ещё держал взгляд, не отпуская. Миша поцеловал его в переносицу, легонько, едва касаясь губами. Ладонь скользнула по спине, лопаткам, пояснице, бокам, согревая, успокаивая, разгоняя остатки напряжения. Саша выдохнул, Михаил услышал, как его дыхание меняется — становится легче, глубже, размереннее. Московский зарылся носом в Сашины волосы и прикрыл глаза. Тело было приятно тяжёлым, мышцы гудели от удовольствия. Он наслаждался этим моментом тоже прикрывая глаза, проваливаясь в дрёму.