matter over mind

Золото. В стенах Охемы этот цвет заполнил всё. Но это был не блеск богатства, достойный Вечного Священного Города, и не триумф победы. На землю пролилась божественная кровь. Поля, что прежде цвели под Рассветным Устройством, теперь тонули в тусклом сиянии ихора. По тяжёлому воздуху вместе с дымом и пламенем растекался горький запах гари и пепла. Несколькими часами ранее на город обрушилась беда. Из тьмы хлынул Чёрный прилив, ведомый одиноким мечником в тёмных одеждах. Словно тень, он миновал бдительные дозоры и безупречную оборону. Никто не понимал, как чужаку удалось обмануть всеведение золотых нитей Аглаи. Большинство горожан уже бежало вслед за разделёнными душами Трибиос. Они искали убежища в соседних, ещё не тронутых войной землях. Те же, кто звался Златиусами, остались, чтобы встать живым щитом между Охемой и погибелью. Сжав рукоять меча до хруста в пальцах, Фаенон пытался перевести дыхание. Тыльной стороной кисти он стёр ихор, толчками сочившийся из свежей раны на щеке. Порез был глубоким, но тревога холодила сильнее боли. Враг атаковал молниеносно. Не сработай спасительный инстинкт в последнюю долю секунды — чужой клинок снёс бы ему голову. Это казалось немыслимым. Похититель Пламени напоминал не просто воина, а первозданное бедствие. Сквозь прорехи чёрных одежд проступала древняя, невообразимая сила, недоступная смертным. Каждый взмах меча крушил камень и рассекал надвое воинов в тяжёлой броне. Фаенон познал это на собственной шкуре: ноющие мышцы, золото крови на лице и руках, покрытая отвратительным налётом одежда, — всё кричало о поражении. И как бы ни страдало его самолюбие, то, что он всё ещё был жив, уже казалось подвигом. Годами он истязал себя тренировками, закаляясь в бесчисленных битвах ради права владеть своим оружием. И всё же перед лицом Похитителя Пламени все прошлые жертвы, былые раны и преодоления казались ничтожными. Он по-прежнему был слаб, но он обязан был попытаться. Если он не преградит путь чудовищу, обратившему Элизию Эйдес в пепел, то кто? Если Спаситель падёт, какая надежда останется у земли и людей, которых он поклялся защитить? С яростным криком Фаенон обрушил свой клинок на Похитителя. В мгновение, когда сталь встретилась со сталью, во все стороны покатилась громоподобная ударная волна. Фаенона отбросило назад; его сапоги скрежетали по разбитой брусчатке, высекая крошку, пока он пытался удержать равновесие. Похититель же даже не шелохнулся — он стоял незыблемо, словно скала. Боль пронзила руки, пальцы онемели от страшного удара, но Фаенон успел перехватить меч и вновь пошёл в атаку. Клинки сталкивались непрерывно. Рой серебристых искр взрывался при каждом столкновении. Один удар стремительно сменялся десятью, десять — сотней, превращаясь в яростный, непрекращающийся шквал стали. Но смертный воин, лишённый божественности и Ядра Пламени, не мог на равных состязаться с порождением Разрушения. Грудь Фаенона тяжело вздымалась, истощённые мышцы горели от боли. В каждый удар он вкладывал всю накопленную годами ярость, всю ненависть долгих ночей, проведённых в грёзах о мести. Он отдавал бою всего себя. И всё равно этого было мало. Почему, во имя богов, этого было мало?! Обманный выпад Похитителя оказался фатальным: резкий, сокрушительный удар выбил оружие из ослабевших пальцев. Золотой двуручник, перевернувшись в воздухе, со звоном рухнул на брусчатку и отлетел к телу павшего горожанина. Чистое лезвие клинка так и не омылось ни единой каплей вражеской крови. Фаенон остался безоружен. Похититель Пламени приближался неспешно, и каждое его движение дышало абсолютной уверенностью в предрешённости этой битвы. Чёрный плащ колыхался на ветру. Изувеченный клинок в стальных когтях источал клубы тёмно-фиолетового дыма, а искажённое полукольцо солнца у рукояти пульсировало мертвенно-холодным светом. Но весь этот пугающий облик мерк перед глухой, всепоглощающей ненавистью, полыхавшей в глазах Фаенона. Он стиснул зубы с такой силой, что челюсти свело судорогой. Этот взгляд, полный ярости и боли, казалось, был способен испепелить врага на месте — будь у человеческой воли мощь Рассветного Устройства, Похититель Пламени уже обратился бы в прах. Фаенон сумел подняться, хотя каждая мышца вопила от боли. Сломанные рёбра при каждом вдохе впивались в грудь, окровавленные ноги дрожали от перенапряжения, но он стоял, потому что не умел иначе. Герой, который сдаётся, — не герой вовсе. Его взгляд метнулся к мечу. Если бы только подобраться ближе… Уловив этот замысел, Похититель плавно вскинул клинок, перекрывая путь к оружию. Фаенон рванулся в сторону, уходя с траектории удара, и наотмашь врезал кулаком в ржавую маску. Удар выбил искры из глаз самого Фаенона, но чудовище даже не покачнулось. Прежде чем герой успел отпрянуть, острые когти намертво вцепились в его запястье. Пальцы врага сомкнулись, и над полем боя разнёсся тошнотворный хруст ломаемых костей. Боль ослепила, земля резко ушла из-под ног. Коротким, небрежным взмахом Похититель швырнул Фаенона на землю. С глухим стуком он рухнул на брусчатку. Разбитые плечи пронзила острая вспышка боли, но он снова, хрипя, заставил себя подняться, хотя перед глазами всё плыло. Противник склонил голову с ледяным, деланным интересом, словно подсчитывал, сколько ещё раз этот надоедливый муравей сможет встать на ноги. Фаенон сплюнул золото и, содрогаясь от усилия, прохрипел: — Давай… Придётся постараться сильнее. Он рванулся к своему мечу. Пальцы уже почти коснулись рукояти, как Похититель возник рядом словно из воздуха. Металлический кулак с чудовищной силой впечатался в живот. Перед глазами вспыхнула слепящая белизна. Тело Фаенона сложилось пополам, и его напрочь отбросило, с размаху впечатав спиной в мраморную колонну полуразрушенного портика. Из рта толчком хлынул ихор. Сделать вдох было невозможно, соображать — тем более, а о том, чтобы пошевелиться, не шло и речи. Жгучая боль пронзила позвоночник, но ненависть в груди по-прежнему выла громче, требуя сделать ещё один шаг. Вставай, Фаенон. Вставай. Пальцы вцепились в обломки камня. Фаенон буквально заставил израненное тело двигаться. Всё плыло перед глазами, к горлу подступала тошнота. Один небесно-голубой глаз полностью заплыл, с разбитых губ капало золото, но Фаенон вдруг рассмеялся хрипло и горько, будто этот звук принадлежал кому-то другому. Похититель Пламени отнял у него Элизию Эйдес. Выжег жизни тех, кого он любил. Фаенон не склонит перед ним колен — ни теперь, ни когда-либо. Он заставил себя сделать шаг. Ещё один, и ещё. Ноги наконец поймали ритм: дрожащий, неуверенный, но верный. Похититель тяжело вздохнул. Из-под ржавой маски вырвался искажённый, почти раздражённый звук. Удивительно, что у того ещё остались подобия эмоций. Призрачные иллюзии ринулись на Фаенона скопом. Он пытался закрыться, но вспышки боли разрывали грудь и голову. Удары сыпались градом, сбивая с ног. Последний из них швырнул героя на разбитую брусчатку, словно тряпичную куклу. Спаситель хрипло закашлялся, выплевывая густой ихор. Очередная попытка подняться провалилась: согнутые локти просто подломились. Оболочка титана наконец достигла своего предела. Как бы ни горело сердце, как бы ни бушевало желание драться, измученные мышцы больше не слушались воли. Похититель Пламени остановился над ним. Холодное остриё клинка скользнуло под подбородок Фаенона, вынуждая запрокинуть голову. Металл оставил на коже тонкую, светящуюся нить золота. Перед глазами плясали чёрные пятна, но Спаситель смотрел на врага с чистейшим, абсолютным презрением. Жалкий, изломанный, он не отвёл взгляда. Если это конец, он встретит его лицом к лицу. Похититель нацелил остриё меча точно в сердце Фаенона и насмешливо склонил голову. В разуме, подобно треску лесного пожара, отозвался искажённый, мёртвый голос: — Одного удара… достаточно. Клинок со свистом поднялся и рванул вниз. Фаенон зажмурился. Раздался жуткий, влажный треск, сталь рассекла плоть, но боли не было. Фаенон ошеломлённо приоткрыл один глаз и осмотрел себя: ни новой раны, ни пореза. Вместо этого над ним выросла знакомая фигура. Анакса в последний миг накрыл его собой, принимая смертоносное остриё в спину. С его бледных губ сорвался дрожащий выдох, израненные пальцы разжались, и пистолет со звоном покатился по брусчатке. — Нет! — Фаенон рванулся из последних сил, ловя падающее тело. В тот самый миг, когда ноги Анаксы подкосились, он успел подхватить его, не позволяя рухнуть на камни. Рука Спасителя легла на чужую спину и мгновенно промокла от хлынувшего сквозь прореху жидкого золота. Его крови. Фаенон грязно выругался. Как Анакса вообще успел перехватить удар? Он был так поглощён схваткой с Похитителем Пламени, что не слышал ни чужих шагов, ни грохота пистолетных выстрелов, ни отчаянного рывка через поле боя, того самого, что привёл профессора сюда. — П-профессор, вы меня слышите? — Фаенон осторожно опустил его на землю, прислонив спиной к обломкам мраморной колонны. Но стоило ему присмотреться, как он широко распахнул глаза и внутри всё оборвалось. Клинок Похитителя прошёл насквозь. Ужасная, смертельная рана. Золотая кровь хлестала из пробитого живота Анаксы рваным потоком, мгновенно заливая разбитый камень под ними. — Нет, нет, нет, нет, нет… — Фаенон судорожно навалился сверху, прижимая ладони к его животу в тщетной попытке сдержать этот поток. — Профессор, не двигайтесь! Всё будет хорошо. Слышите меня? Посмотрите на меня! Паника удушливой волной подступила к горлу, смешиваясь с бешеной вспышкой адреналина. Ихор не останавливался. Золото покрывало пальцы, липкими струями стекало по запястьям и пропитывало рукава. Грохот битвы где-то на окраинах Охемы окончательно заглох, сменившись оглушительным звоном в ушах. Фаенон больше не чувствовал присутствия Похитителя. Монстр мог всё ещё стоять за его спиной, занеся клинок для нового удара, мог раствориться во тьме — Фаенону было плевать, он видел только, как Анакса с трудом ловит ртом воздух. Как его подёргивающиеся пальцы пытаются лечь поверх ладоней Фаенона, чтобы помочь зажать рану, но слабо разжимаются, больше не слушаясь. — Чёрт… — дрожащими руками Фаенон оторвал широкую полосу от своего плаща и попытался туго перевязать рану. Резкий треск ткани смешался с рваным, паническим ритмом его дыхания, каждый вздох давался всё тяжелее. Было слишком много слепящего, проклятого золота. Оно насквозь пропитало тёмные одежды Анаксы, так что теперь невозможно было разобрать их настоящий цвет. Под его телом уже растекалась тяжёлая лужа ихора. Едкий запах раскалённой меди и озона кружил голову, заполняя лёгкие. В этом аду из пепла и дыма больше не существовало ничего, кроме этого запаха. Это ранение не должно было стать смертельным. Не могло! Анакса не мог умереть, профессор никогда не был человеком, способным так легко склониться перед судьбой. Он всегда находил выход, пряча очередной немыслимый план за своей высокомерной усмешкой. Быть может, и этот кошмар — всего лишь часть его замысла? Тонкий расчёт, который Фаенон пока не в силах разгадать. Где-то обязательно должна быть тайная уловка, готовая переломить ход битвы. Она просто обязана быть. Глаза Анаксы приоткрылись, взгляд с трудом сфокусировался на Фаеноне. Золотая кровь струилась из уголка его губ, пачкая подбородок и оставляя блестящие капли на рубиновой серёжке в ухе. — Ах… — прохрипел Анакса, и его голос сорвался на шёпот. — Похоже, моё финальное выступление… начинается раньше, чем я рассчитывал. — Нет, не говорите так! — яростно оборвал его Фаенон. Гнев встал комом в горле. Он затянул импровизированный бинт сильнее, и Анакса болезненно поморщился. — Зачем вы это сделали, профессор?! Я бы выдержал этот удар! Зачем?! Он никогда прежде не повышал голос на Анаксу, и сейчас его тон дрожал от вины и разрывающей изнутри боли, а вовсе не от злости. Профессор не должен был сходиться с врагом лицом к лицу, таков был их уговор, когда они решили отделиться от отряда. Пока остальные сдерживали Чёрный прилив и защищали беженцев, Фаенону предстояло отвлекать Похитителя Пламени на себя, а Анаксе держаться на расстоянии и вести огонь издалека. Но он нарушил план, просто чтобы спасти Фаенона. — Ты с ума сошёл? — процедил Анакса сквозь зубы. Даже обессиленный, измученный болью, он умудрился сохранить в интонации привычную раздражённую нотку. — Думал, я буду стоять и смотреть? — Да! — выкрикнул Фаенон. Анакса прищурился, сверля его тяжёлым взглядом, и прерывисто выдохнул: — Я… у меня не было времени размышлять. Клинок летел прямо в тебя, и я… просто шагнул наперерез, — влажный кашель выплеснул новую порцию золотой крови, и профессор зажмурился, содрогаясь всем телом. Паника в груди Фаенона вспыхнула с новой, уничтожающей силой. — Прошу, молчите, — взмолился он, и весь гнев мгновенно угас. — Вы только быстрее истощаете свои силы. Фаенон осторожно потянул Анаксу вверх, помогая ему сесть выше, чтобы поступающий ихор не скапливался в лёгких. Профессор попытался устроиться удобнее и глубоко, дрожаще вздохнул. На его бледном лице на миг проступило слабое облегчение, боль на секунду отступила. На окровавленных губах заиграла едва заметная улыбка. — Не волнуйся, моё хрупкое тело ещё чуть-чуть продержится. Я могу… поболтать ещё немного, ради старых времён. Тебе ведь всегда это нравилось, верно? Фаенон яростно замотал головой. — Даже сейчас вы не слушаете! — он в отчаянии обвёл взглядом поле боя, выискивая хоть какую-нибудь помощь, но вокруг высились лишь объятые пламенем руины, усеянные телами погибших. Вдалеке грозовые вспышки божественной силы озаряли горизонт — там Мидей, Кастория и Аглая продолжали сдерживать Чёрный прилив. В другой стороне, у самого сердца Охемы, Гиацина и Цифер разворачивали лазареты для выживших. Все они были слишком далеко. Нет. Должен быть способ. Даже если Фаенону придётся сойти в подземный мир, сразиться с самим Танатосом и силой вырвать Анаксу из рук смерти, он сделает это. Он обязан. — Ты будешь в порядке, — выдавил он, бережно касаясь лица Анаксы дрожащей ладонью. Мысли метались с бешеной скоростью, хватаясь за любые варианты — одна безумнее другой. — Гиацина исцелит тебя. Ты ведь веришь в неё, да? Она лучшая целительница, какую Сумеречный двор знал за столетия! Просто держись. А Ци-Цифер быстрая. Она перенесёт нас к ней в мгновение ока! Сквозь пелену боли Анакса всматривался в него своим бирюзовым взглядом. Он оставался ясным и по-прежнему прекрасным, но в нём не было и тени веры в чудо. В горле Фаенона встал тугой, удушливый ком. — Она придёт, я знаю! — слова выплёскивались всё отчаяннее. Руки заныли от напряжения, когда он попытался приподнять Анаксу, готовый совершить невозможное. — А если нет, я сам донесу тебя до неё. Мне плевать, как далеко! Я понесу тебя, только останься со мной… — Фаенон, — голос Анаксы был едва слышен, но прежняя, непреклонная властность в нём заставила мгновенно замолчать. — Ты сам едва стоишь на ногах. Оставь… оставь Гиацину тем, кого ещё можно спасти. Моё время дороже твоего отчаяния. Рыдание, полное бессильной ярости, вырвалось из груди Фаенона, сотрясая израненные плечи. — Профессор, прошу… Должен быть выход, я знаю, что должен! Я… — Я всё равно умер бы за истину, — твёрдо прервал его Анакса. В этих словах не было горечи, только та самая упрямая, не терпящая возражений убеждённость, которая всегда сопутствовала его гениальности. Взгляд Анаксы медленно скользнул по лицу Фаенона, в нём читалась твёрдая решимость, но не было ни капли сожаления, ни тени извинения — Анаксагор никогда не просил прощения за свои решения. — Бесполезно… — лицо профессора на миг исказила вспышка пронзившей тело муки, — …оплакивать неизбежное. Неизбежное. Это слово ударило наотмашь, оказавшись болезненнее всех сокрушительных ударов Похитителя Пламени. Из всех слов, что мог выбрать Анакса, именно его Фаенон меньше всего желал слышать. Самое безжалостное. Самое жестокое. Пророчество, нависшее над их миром, всегда называли неизбежным. Как без конца твердила Аглая, потери, что они несли, будучи Охотниками за Пламенем, тоже были неизбежны. Каждую жертву, которую требовал рок, облачали в это отвратительное, холодное слово, словно чужие страдания становились легче, стоило лишь признать их предрешёнными. Фаенон ненавидел пророчества, ненавидел судьбу, ненавидел самих Титанов, которые безмолвно взирали свысока, пока смертные и полубоги захлёбывались кровью ради их спасения. Но сильнее всего, до скрежета зубов, он ненавидел этот смирившийся взгляд Анаксы. Потому что впервые с той секунды, как клинок пронзил профессора, Фаенон до конца осознал: Анакса знал всё с самого начала. Никакого тайного плана, выжидающего своего часа, не существовало. Гениального спасения, спрятанного за очередной немыслимой схемой, никогда не было. Впервые в жизни это была не задача, которую Анаксагор собирался решить. Это осознание сдавило грудь холодным, оцепеняющим грузом страха, мучительно разрастаясь с каждым дрожащим вдохом. Чем дольше они смотрели друг на друга — один непоколебимым, полным ледяного покоя взглядом, другой — ослепшим от отчаянного неверия — тем меньше требовалось слов. В этой тишине крепло понимание, которое ни один из них не посмел бы озвучить. Спасения не будет. Чуда, способного исцелить Анаксу, не существовало в природе. Как не существовало и будущего, где они могли бы посмеяться над этим кошмаром. Анакса умирал. И Фаенон ничего не мог с этим поделать. Только смириться. Слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, наконец прорвались, обжигая лицо, искажённое судорогой отчаяния. Анакса безмолвно смотрел на него, чуть нахмурив брови. С видимым усилием он приподнял дрожащую, испачканную в ихоре руку и коснулся щеки ученика. Большой палец мягко провёл по коже, стирая слёзы и золото, сочившееся из раны, оставленной Похитителем. Божественная эссенция смешалась с солью. Их кровь стала единым целым на коже Фаенона. — Мой дорогой Фаенон… — едва слышно выдохнул он, и звук его слов почти растворился в тишине руин. — Проливать слёзы по смерти еретика — неслыханное дело. — Как я могу не плакать?! — сорвался Фаенон, захлёбываясь сдавленным рыданием. Анакса всё ещё пытался язвить и утешать, истекая ихором у него на руках, а он, Спаситель, оказался слишком слаб, чтобы сдержать слёзы. — П-прости меня, Анакса, прости… Будь я сильнее, я бы защитил Охему. Я бы спас тебя. Это всё моя вина… — Глупец, — кончики пальцев Анаксы едва ощутимо коснулись его щеки. Слишком слабо, чтобы оставить след, слишком нежно для его привычных выговоров, и всё же это касание почему-то ранило глубже клинка Похитителя. — Я сделал свой выбор. Не кради его у меня, превращая мою смерть в собственную вину. Фаенон всхлипнул и прильнул к его ладони, бережно удерживая чужое запястье ещё долго после того, как у Анаксы иссякли силы держать руку на весу. Профессор, которого он знал, оставался верным себе до самого конца: язвительным, гордым, непреклонным. И это высекало в измученном сердце Фаенона одновременно и невыносимую муку, и щемящую нежность. — Анакса… — его тон упал до благоговейного шёпота. — Клянусь тебе, я выведу наш народ к Новой Эре. Мы обретём покой, — язык словно отяжелел от веса этих слов, слишком священных, чтобы быть просто обещанием. Анакса выдавил из себя невнятный, хриплый звук. Его дыхание сделалось поверхностным, свистящим; грудь едва вздымалась. — Если даже после моего ухода… — рука профессора слабо дрогнула в ладонях Фаенона, — …ты продолжишь жить ради чужих желаний, покой никогда не станет твоим. И значит… я провалился как наставник. Фаенон зажмурился, яростно качая головой. Он ненавидел то, с каким леденящим душу спокойствием это было сказано. Ненавидел, как легко Анакса говорил о собственном небытии — будто его смерть можно было так просто принять. Куда исчез человек, бросавший вызов судьбе на каждом шагу? Тот, кто находил изъян в любом пророчестве и ответ на любую невозможность? Слабое, едва ощутимое сжатие пальцев Анаксы вырвало его из плена мыслей. Взгляд Анаксы угасал. Веки становились всё тяжелее, словно его клонило в сон. Каждое слово давалось с колоссальным трудом, лицо кривилось от боли, но он упрямо продолжал: — Бояться нечего, Фаенон. Когда всё закончится, моё тело станет лишь остывшим материалом. Оставь прах на съедение ветрам, предай огню, — он попытался ободряюще улыбнуться, но лишь бессильно дёрнулись уголки губ. — Всё, что угодно… если это послужит поиску истины. П-просто… не трать жизнь на оплакивание чего-то столь… обыденного. От этих слов ладони Фаенона, которыми он судорожно зажимал рану, беспомощно задрожали, сильнее придавливая импровизированный бинт. Обыденного. Будто смерть Анаксы — не больше чем дождь с неба. Будто это не самый жуткий кошмар, прямо сейчас разрывающий сердце Фаенона на части. Неужели Анакса так и не понял, кем был для него всё это время? Фаенон сглотнул, но горло пережало спазмом — не вымолвить ни слова. Ему хотелось выкрикнуть так много: слова восхищения, горькие извинения, сотни вопросов… Даже самые простые, житейские вещи, на которые, как ему казалось, ещё обязательно будет время, когда наступит мир. Всё то, что из-за вечного долга и пророчеств они так и оставили недосказанным. Он отчаянно хотел сказать Анаксе, как сильно им гордится, как многому у него научился. Как вся жизнь обрела цвет лишь потому, что в ней появился профессор. Он просто хотел больше времени. Ещё год, ещё месяц, всего один день. Хоть что-нибудь. Разве это слишком много? Так долго Фаенон шёл к будущему с непоколебимой, слепой решимостью, веря, что куёт эпоху покоя для тех, кого любил, — для Анаксы, для своего народа, для всех. Но сейчас, глядя на человека, что затихал у него на руках и чьё дыхание становилось всё более редким, Фаенон впервые позволил себе задать вопрос, который никогда не осмеливался произнести вслух. Если Анаксагора не будет в этом будущем… Какой смысл останется в самом спасении мира? — Я люблю тебя, — прошептал Фаенон, и горячие слёзы сорвались с ресниц, падая на бледные щёки Анаксы. — Так сильно… Я… я хотел бы сказать тебе это иначе. Он мечтал произнести эти слова под звёздами, венчающими Рощу, или посреди золотых пшеничных полей Элизии Эйдес, где ветер уносил смех дальше любой печали. В каком-нибудь самом обычном месте, например, у конюшен дром, где Анакса так часто улыбался. Или хотя бы среди бесплотных цветников Сада Жизни. Где угодно. Но только не здесь. Взгляд Анаксы наполнился трепетной нежностью, а губы тронула знакомая улыбка: печальная, горькая и бесконечно счастливая одновременно. — За все мои годы, — прошептал он, едва заметно сжимая руку ученика, — ты лишь второй человек, от которого я это слышу, — в его тускнеющем взгляде проступило глубокое облегчение, словно изнутри наконец исчезли вековой груз, неподъёмная ноша и одиночество, которые он безмолвно нёс всю жизнь. И Фаенон без слов понял: пусть имя не было произнесено, мысли Анаксагора обратились к той первой, кто когда-то дарил ему это признание. Каким же покоем, должно быть, полнилось сейчас его сердце от знания, что совсем скоро он воссоединится с сестрой, которую любил сильнее всего на свете. Это осознание болезненной иглой пронзило грудь Фаенона, но вместе с тем принесло странное утешение. Превозмогая судорогу, он заставил себя улыбнуться. От нечеловеческого усилия щёки дрожали, но он упрямо держал эту улыбку только ради Анаксы. На объятых пеплом руинах, где они остались совершенно одни, воцарилась мёртвая тишина. Каждый судорожный вздох отсчитывал последние секунды, особенно теперь, когда спасительный адреналин в их телах начал угасать. Израненные, избитые пальцы Фаенона ещё крепче сжали холодеющую ладонь профессора. Прижимая к себе Анаксу, Фаенон вдруг вспомнил каждое мгновение, что они разделили, — от тех дней, что начинались в четырёх стенах учебного класса, до всего, что последовало за его пределами. Беседы, затягивавшиеся далеко за полночь; споры, в которых никто из них никогда по-настоящему не побеждал; и те редкие, драгоценные секунды, когда колкий язык профессора уступал место мягкой полуулыбке. Он вспомнил, как гонялся за Анаксой по коридорам Рощи со свитком, переполненным вопросами. Вспомнил его раздражённые вздохи, едкие замечания и бесценную похвалу, которая всегда значила больше любой награды, потому что её нужно было заслужить. Вспомнил, как лицо наставника озарялось едва заметным теплом, когда тот думал, что никто не видит. Тогда Фаенон дорожил каждой минутой, проведённой с ним наедине. Ему всегда отчаянно хотелось впечатлить его, доказать свою состоятельность, стать тем, кого Анаксагор запомнит не просто как ещё одного безликого ученика. И вот они снова были только вдвоём. Как же жестоко, что именно эти секунды Фаенону приходится ценить сильнее всего, зная, что они последние. Фаенон опустил голову, бережно коснувшись лбом лба Анаксы. — Для меня честь, — прошептал он, — пройти с тобой этот путь до самого конца, Анакса. Профессор посмотрел на него, и его взгляд окончательно смягчился. Та скрытная, глубокая душа, которую Фаенон годами пытался разгадать и которая всегда пряталась за цинизмом, гордостью и абсолютной уверенностью, теперь обнажилась. В ней светилась тоска, слишком человеческая для такого холодного учёного. Будто и у него самого внутри застыло бесчисленное множество слов, которые он так хотел сказать, но не успел, сдерживаемый гордостью, обстоятельствами и неумолимой судьбой. Судьбой, которая отсчитывала их последние мгновения. — Фаенон из Элизии Эйдес… — едва слышно прошептал Анакса. — Я… Фаенон замер, склонившись к самым его губам. Ветер над Охемой стих, и умирающий мир, казалось, затаил дыхание вместе с ним. Но судьба всегда была столь же жестокой, сколь и нетерпеливой. Главные слова так и не прозвучали. Вместо слов с губ Анаксы сорвался лишь тихий, прерывистый вздох. Пальцы профессора окончательно обмякли в ладонях Фаенона и замерли. — Н-нет, постой… — опомнившись, отчаянно выкрикнул Фаенон, но было уже поздно. Голова Анаксы безвольно откинулась в сторону, его расширившийся зрачок больше не отражал свет, стремительно теряя сияние. Мерцающая пустота в груди титана тускнела медленно, понемногу, пока внутри не осталась лишь бездонная, холодная тьма. Учёный, посвятивший всю свою жизнь поиску истины, теперь смотрел в горизонт, видимый лишь ему одному. И впервые с тех пор, как Фаенон знал его, Анаксагору было нечего сказать. — Нет… — дрожащие ладони Фаенона судорожно коснулись лица наставника. Испугавшись, что сожмет слишком сильно и причинит боль, он тут же ослабил хватку. Но голова Анаксы лишь беспомощно запрокинулась, с глухим, страшным стуком ударившись о мрамор колонны. Это полное отсутствие сопротивления в теле, покинутом душой, привело в первобытный ужас. — Нет, Анакса, прошу тебя… Он снова приподнял голову профессора, баюкая её на своём предплечье с предельной, благоговейной осторожностью, насколько вообще был способен, пытаясь исправить секундную неосторожность. Словно бережная забота глупца могла обмануть судьбу и обратить смерть вспять. Дрожащие пальцы аккуратно откинули мятные пряди с чужого лба, но этот жест лишь открыл его взору застывший, тусклый и навсегда угасший взгляд. Так не могло быть… Сколько раз он терялся в этом взгляде? То был самый яркий, немыслимый оттенок бирюзы, сиявший ярче небес над Элизией Эйдес, когда Анаксагор увлечённо говорил о своих безумных теориях или когда ученику удавалось впечатлить его вопреки всем ожиданиям. В нём всегда кипела жизнь — неугасимое пламя, зажжённое чистым любопытством и вечным вызовом, но теперь там осталась лишь пустота, которой не должно было быть. Он сжал руку Анаксы крепче, отчаянно пытаясь вернуть силу в эти тонкие пальцы, но ладонь наставника оставалась пугающе покорной. Та самая рука, что исписывала бесчисленные грифельные доски, уверенно сжимала оружие, разрешала сложнейшие споры и всего мгновение назад с такой нежностью касалась его щеки… Она больше не откликалась. Лишь когда ужас окончательно выпил остатки сил из конечностей Фаенона, чужая ладонь безвольно соскользнула на землю. Анаксагор был мёртв. — Нет, нет, нет! — мир вокруг завертелся в безумном хороводе, грудь сдавило так, что стало нечем дышать. Фаенон запустил пальцы в собственные волосы, пачкая золотом белоснежные пряди, и в отчаянии рвал их, не чувствуя боли. Но ничего нельзя было исправить. Никого нельзя было спасти. Это осознание окончательно раздробило его. Рыдания одно за другим сотрясали изломанное тело Фаенона, сгибая его пополам под неподъёмным весом горя. Он крепко прижал Анаксу к себе, укрывая, словно всё ещё мог защитить его от опасности, словно сам не стал причиной этой гибели. Уткнувшись лбом в грудь профессора, туда, где затухла его звезда, Фаенон тщетно и безумно вслушивался, пытаясь поймать хотя бы слабый отзвук пульсации Ядра. Но божественный ритм, некогда приводивший в движение величайший разум Амфореуса, затих навек. Опустевшая грудь наставника теперь возвращала лишь глухое эхо его рыданий, которые медленно, но неотвратимо перерождались в ярость. Даже в последние секунды Анакса назвал его просто по имени. Не Спасителем. Не героем. И от этого жалкое сердце Фаенона сжималось в тисках вины ещё сильнее. Каждый стук, вырывавшийся из собственной размозжённой груди, казался кощунством. Каждый удар сердца казался украденным, потому что его продолжало биться, а сердце Анаксы — нет. Богохульный златиус был мёртв. Какая жестокая ирония. Всю свою жизнь Анаксагор посвятил истине. Он бросал вызов Титанам, догмам и самой судьбе в поисках ответов. Логика была его компасом, разум — единственной верой, но на пороге небытия ни разум, ни истина не определили его последний шаг — это сделало сердце. Впервые и, возможно, в последний раз Анаксагор отрёкся от чистой логики, и это стоило ему всего. Величайшее противоречие Богохульника крылось не в том, как он жил, а в том, как он предпочёл встретить смерть. Потому что в решающий миг между бытием и забвением то, что было для него важнее всего, восторжествовало над разумом, которому он преданно служил долгие годы. Но даже эта сокрушительная жертва не смогла остановить беды, нависшие над Охотниками за Пламенем. Вскипающая внутри ярость выжигала слёзы на щеках Фаенона. Сколько ещё этот путь отнимет у него? Сколько потерь он должен вынести, прежде чем проклятая судьба наконец насытится? Осторожно, боясь потревожить этот вечный покой, он опустил голову Анаксы на разбитый камень. Сжал его холодную ладонь в своих руках и склонился над ней, точно в молитве. — Пожалуйста… пожалуйста, вернись, — Фаенон зажмурился, каждое слово тяжелело на языке от удушающего отчаяния. — Тебе ведь ещё нужно закончить ту научную работу… проверить наши труды… — горький, надломленный смех сорвался с его губ, тут же оборвавшись новым рыданием. — Гиацине нужен наставник. Кастория тоже нуждается в тебе… Я… я ещё так многому хочу у тебя научиться… Пожалуйста… Но на этом пути вечных потерь мёртвая тишина оставалась единственным спутником. Ни разорванное поле боя, ни равнодушное небо не дали ему ответа. Вдруг пепел и чёрный дым позади них пришли в движение. Из серой завесы соткался силуэт — мечник в тёмных одеждах вернулся, словно сама смерть, пришедшая заявить свои права. На миг он замер, повернув голову в сторону, будто даже его безжалостная и бесчувственная суть не желала осквернять взглядом это последнее уединение. Или, быть может, он просто слишком хорошо всё помнил. Ведь смерть дорогого человека была не первой, не сотой и даже не тысячной, свидетелем которой он стал… Медленно он развёл руки, и в ладонях соткался новый клинок. В самом его центре холодным серебром сиял убывающий серп луны. Церемониальный меч и карающее орудие судьбы. Пальцы Похитителя Пламени мёртвой хваткой сжали рукоять, когда он уставился на фигуру, стоящую перед ним на коленях. На самого себя в прошлом — того, кто всё ещё умел плакать, всё ещё взывал к глухим богам и по-детски слепо верил, будто в этом мире осталось хоть что-то, что можно спасти. Клинок взметнулся вверх. Жалкий палач приготовился исполнить долг, навязанный ему с самого начала времён. Убить Спасителя, который всё ещё верил, что способен бросить вызов судьбе.