Точка старта

«Самое больное — когда тебя ломает тот, кто должен защищать. Но самое сильное — когда ты находишь в себе смелость уйти».

Церемония прошла тихо и тепло. В небольшом зале регистрации, залитом утренним светом, Элисон и Рене стояли друг напротив друга, и Натаниэль смотрел на них с края, чувствуя, как внутри разливается странная, щемящая гордость. Элисон улыбалась так, как он не видел её за последние годы — беззаботно, широко, по-детски. Рене держала её руки в своих, и её пальцы чуть дрожали, но голос был ровным и тёплым, когда она произносила клятвы. Натаниэль стоял рядом с Жаном и Кевином. Жан смотрел на происходящее с лёгкой задумчивой улыбкой, его взгляд был мягким, почти мечтательным. Кевин, напротив, не скрывал эмоций — он несколько раз промокнул глаза платком, шмыгнул носом и сделал вид, что это аллергия. Элисон заметила и улыбнулась ему через плечо, и Кевин отвернулся, пряча лицо. Эндрю стоял по другую сторону Рене, и Натаниэль краем глаза видел его — неподвижного, как статуя. Руки в карманах, плечи ровные, взгляд устремлён на Рене. Но когда она взглянула на него в поисках поддержки, он чуть кивнул — почти незаметно, но достаточно, чтобы она выдохнула с облегчением. Натаниэль заметил этот жест и что-то внутри него дрогнуло. Этот человек, такой холодный и отстранённый, умел быть рядом, когда это было нужно. Он просто был. И этого было достаточно. Когда кольца оказались на пальцах, а подписи в документах поставлены, зал наполнился аплодисментами. Родственники Элисон — тётя с влажными глазами и дядя, который всё время поправлял галстук — обнимали молодожёнов. Со стороны Рене было меньше гостей — только пара друзей и пожилая женщина, которая сидела в углу и вытирала слёзы кружевным платком. Натаниэль не знал, кто она, но видел, как Рене подошла к ней и поцеловала в щёку, и женщина улыбнулась сквозь слёзы. Эндрю отошёл в сторону, когда церемония завершилась. Он не присоединился к общим объятиям, не суетился вокруг Рене, не поздравлял Элисон с традиционными фразами. Он просто стоял у окна и смотрел на сад, но когда Рене обернулась и улыбнулась ему через весь зал, он чуть приподнял руку — короткий жест, почти незаметный. И этого было достаточно, чтобы Рене улыбнулась шире. — Он странный, — тихо сказал Жан, подходя к Натаниэлю. — Твой ночной гонщик. Натаниэль проследил за его взглядом. Эндрю стоял у окна, и солнечный свет падал на его светлые волосы, делая их почти белыми. — Он просто не любит лишнего внимания, — ответил Натаниэль. — Или людей, — добавил Жан. — Ты уверен, что хочешь с ним связываться? Натаниэль не ответил. Он смотрел на Эндрю и чувствовал, как внутри закипает странное любопытство. В этом человеке было что-то, что невозможно было прочитать. И Натаниэль хотел попробовать. После церемонии все отправились в небольшое кафе через дорогу — уютное место с деревянными столиками, пахнущее свежей выпечкой и кофе. Родственники Элисон заняли один большой стол, родственники Рене — другой, а друзья распределились кто где. Натаниэль сидел между Жаном и Кевином. Элисон и Рене заняли место во главе стола, всё ещё сияя. Родственники то и дело поднимали тосты, кто-то плакал, кто-то смеялся, и в этом шуме было что-то тёплое, почти домашнее. Кевин рассказывал какую-то историю из их школьных лет, размахивая вилкой, и Жан то и дело вставлял саркастические замечания, от которых Элисон закатывала глаза, а Рене тихо смеялась в ладонь. Натаниэль улыбался, кивал, но мысли его были далеко. Эндрю сидел в углу за отдельным столиком, с чашкой чёрного кофе, и не присоединялся к общей компании. Он казался совершенно спокойным, отстранённым, будто наблюдал за всем со стороны. Иногда Рене бросала на него взгляд, и он чуть приподнимал чашку в ответ — короткий жест поддержки. Ничего больше. Натаниэль поймал себя на том, что смотрит на него слишком часто. Он не мог объяснить, зачем. Может быть, потому что в этом человеке было что-то неуловимое, неуютное, но притягательное. Или потому, что Натаниэль всё ещё не мог поверить, что это был тот самый парень с ночной гонки. — Ты пялишься на него уже полчаса, — заметил Жан, наклоняясь к Натаниэлю. — Я не пялюсь, — отрезал Натаниэль, отворачиваясь. — Ты пялишься, — подтвердил Кевин, жуя круассан. — Я даже не знаю, кто он, но уже готов познакомиться. — Это свидетель Рене, — сказал Натаниэль. — И? — Кевин поднял бровь. — И ничего. — Тогда почему ты не сводишь с него глаз? Натаниэль посмотрел на Кевина, потом на Жана. Они оба смотрели на него с одинаковым выражением — смесь любопытства и насмешки. — Потому что он интересный, — ответил Натаниэль. — Интересный? — переспросил Жан, приподнимая бровь. — Интересный, — подтвердил Натаниэль, отворачиваясь к окну. Жан и Кевин переглянулись, но ничего не сказали. Через час гости начали расходиться. Элисон и Рене обнимали всех, улыбались, обещали позвонить. Натаниэль поцеловал Элисон в щёку и долго держал её за руки, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты была прекрасна, — сказал он тихо. — Ты тоже, — ответила она, улыбаясь. — Даже в этом красном кабриолете. — Эй, — возмутился он, и она рассмеялась. Он простился с Рене, пожал руку её дяде, улыбнулся тёте с влажными глазами. Эндрю он не искал — не хотел, чтобы кто-то заметил, что он смотрит. Но когда он выходил из кафе, он краем глаза увидел его — тот стоял у двери, держа руки в карманах, и смотрел в сторону парковки. Не на Натаниэля. Просто в пространство. Натаниэль хотел сказать что-то. Подойти. Улыбнуться. Но передумал. Вместо этого он просто прошёл мимо, улыбнувшись про себя. Не сейчас. Позже. Домой Натаниэль приехал поздно. Солнце уже зашло, и Лондон погрузился в вечернюю синеву. Он загнал красный Aston Martin в гараж, выключил двигатель и посидел в тишине ещё пару минут. День был хорошим. Лёгким. Тёплым. Он вышел из машины, прошёл через холл и уже собирался подняться в свою комнату, когда услышал голос из гостиной. — Натаниэль. Он остановился. Мэри Хэтфорд сидела в кресле у камина — прямая, как струна, в строгом чёрном платье. В руках она держала бокал, почти пустой. Её взгляд был холодным, изучающим, и Натаниэль почувствовал, как внутри всё сжалось. — Мама, — сказал он ровно. — Ты ещё не спишь. — Я ждала тебя. — Меня не нужно ждать. — Очевидно, нужно, — она поставила бокал на столик и поднялась. — Где ты был? Натаниэль не двинулся с места. Он знал этот разговор. Он знал этот тон. — На церемонии. Я говорил тебе. — Ах да, церемония. «Подруга детства», —она произнесла это так, будто речь шла о чём-то незначительном. — И сколько можно уделять время людям, которые не имеют к тебе отношения? — Она моя подруга, — голос Натаниэля стал жёстче. — Она не даст тебе ничего. Ни статуса, ни связей, ни будущего, — Мэри прошла к нему и остановилась в шаге. — А ты тратишь на неё свой вечер. Свой день. Свою жизнь, Натаниэль. Он сжал челюсть. — Это была важная для меня церемония. — Важная? — она усмехнулась, и в этой усмешке не было тепла. — Ты считаешь важным то, что не приносит выгоды? Ты считаешь важным то, что не работает на твоё будущее? — Это моя жизнь, — сказал он, но голос дрогнул. Он чувствовал, как внутри начинает закипать привычная, усталая боль. — Твоя жизнь — это компания. Это Стюарт. Это то, что я и дядя построили для тебя, — она шагнула ближе, и её голос стал тише, но от этого только острее. — А ты тратишь время на гонки. На каких-то подруг. На ерунду, которая не делает тебя сильнее. Натаниэль смотрел на неё и чувствовал, как стены вокруг сужаются. Каждое её слово врезалось в него, оставляя царапины. Она не повышала голоса, не кричала — она просто методично, холодно, как скальпелем, вскрывала его, показывая, что он недостаточно хорош. — Я пришёл домой. Я здесь. Что ещё тебе нужно? — спросил он, и в голосе прозвучала усталость. — Мне нужно, чтобы ты перестал тратить время на бесполезные вещи, — сказала она, и её глаза были как два ледяных клинка. — Ты считаешь, что имеешь право на развлечения? На друзей? На гонки? Пока ты не заслужил этого. Ты никому ничего не доказал. Натаниэль смотрел на неё, и в груди разрастался горячий, тягучий ком. Он знал, что она делает это не в первый раз. Он знал этот сценарий наизусть. Но каждый раз он чувствовал одно и то же — горечь, усталость, и где-то в глубине — детскую боль, которая никогда не проходила. — Я устал, — сказал он тихо. — От чего? — она приподняла бровь. — От того, что тебе дали всё? Дом, работу, будущее? Ты устал от того, что ничего не сделал для этого? Она сделала паузу, и Натаниэль почувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросила она. — Я вижу мальчика, который считает, что ему всё обязаны. Который тратит время на игрушки, вместо того чтобы работать. Который даже не понимает, насколько он никчёмный без Стюарта. Натаниэль выдохнул. Дрогнул. — Я не хочу это слушать. — А я не хочу это говорить, — ответила она, и в голосе её прозвучала ледяная обида. — Но кто-то должен быть честным с тобой. Он стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Слова её били по нему, и каждое попадало в цель — потому что она знала все его слабые места. Знала, где нажать. Знала, как сделать ему больно. Она была его матерью. Она должна была любить его. Но она видела в нём только инструмент. Только способ получить что-то. И Натаниэль ненавидел себя за то, что до сих пор ждал от неё чего-то другого. — Я знаю, что ты думаешь, — сказала она, и её голос стал мягче, но от этого не легче. — Ты думаешь, что я не права. Что я слишком строга. Но кто, кроме меня, скажет тебе правду? Стюарт тебя балует. Все только хвалят тебя, потому что ты его племянник. А я вижу правду. — Правду, — повторил он, и голос его сорвался. — Ты считаешь меня никчёмным. Я знаю это с детства. — Я считаю тебя тем, кто не использует свой потенциал, — она подошла ближе. — Ты мог бы быть кем-то. Но ты предпочитаешь гоняться по ночам, как подросток, который сбежал от уроков. Натаниэль чувствовал, как внутри закипает жар. Усталость, горечь, многолетняя боль — всё это поднималось внутри, требуя выхода. Он смотрел на неё и видел перед собой женщину, которая ни разу не сказала ему «я горжусь тобой». — Я ухожу, — сказал он. — Куда? Снова к своим друзьям? — она усмехнулась. — Или на гонки, где ты хотя бы что-то умеешь? Он замер. Внутри что-то сломалось. — Не трогай гонки, — сказал он тихо. — Почему? Потому что это единственное, в чём ты не бесполезен? Натаниэль почувствовал, как кровь прилила к лицу. В груди стало горячо. Он не мог дышать. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — выдавил он. — О, я знаю, — ответила она. — Я знаю, что ты боишься настоящей работы. Боишься ответственности. Ты прячешься за скоростью, потому что это всё, что ты умеешь. Это твой побег. Как и всё остальное. Натаниэль смотрел на неё, и внутри него что-то оборвалось. Больше не было усталости. Только злость. Горячая, глубокая, многолетняя. — Ты ни разу, — сказал он, и его голос дрожал, — ни разу за двадцать лет не спросила меня, что я чувствую. Что мне нужно. Ты видела во мне только выгоду. Только способ получить деньги. И когда я не оправдываю твоих ожиданий — ты давишь. Она смотрела на него, и её лицо оставалось непроницаемым. — Это не правда. — Это правда, — сказал он, и в голосе его прозвучала сталь. — Ты не знаешь меня. Ты никогда не хотела знать. Ты просто хотела управлять. Мэри открыла рот, но Натаниэль не дал ей сказать. — Я устал. Я устал доказывать тебе, что я чего-то стою. Я устал чувствовать себя виноватым за то, что я есть, — он шагнул назад. — И я ухожу. Он развернулся и направился к двери. — Натаниэль, — её голос был холодным. — Ты пожалеешь. — Я уже жалею, — ответил он, не оборачиваясь. — Не о гонках. О том, что ты моя мать. Он вышел, хлопнув дверью, и её звук разнёсся по дому. Натаниэль выбежал на улицу. Ночь была прохладной, но внутри него всё горело. Он не пошёл в гараж за Aston Martin. Не стал брать BMW. Он подошёл к Audi RS 7 — чёрной, сдержанной, рабочей машине — и сел за руль. И в этот момент ему было плевать на статус, на имидж, на то, что скажут. Он просто хотел уехать. Просто быть где-то, где нет её голоса. Двигатель взревел, и машина вылетела со двора. Он мчался по ночному Лондону — мимо спящих домов, пустых мостов, красных и зелёных огней, которые превращались в размазанные линии. В голове гудело. Слова матери всё ещё звенели в ушах. — Ты прячешься за скоростью... Это твой побег... Ты ничего не умеешь... Он сжал руль так, что побелели костяшки. — Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, пожалуйста. Дорога сама привела его туда. Восточный Лондон. Промышленный район. Трасса. Он не знал, зачем приехал. Может быть, хотел увидеть, что здесь пусто. Может быть, хотел найти кого-то, кто тоже бежит от чего-то. Может быть, просто хотел почувствовать ветер, который выдувал бы из головы всё лишнее. Он заглушил двигатель, опустил стекло и вдохнул ночной воздух. Пахло бензином, асфальтом и сыростью. Он не рассчитывал никого встретить. Но через несколько минут он услышал звук двигателя — низкий, грудной, знакомый. На стартовую линию выкатился чёрный GT-R. Натаниэль узнал его сразу. И почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не от удивления. От какой-то странной, непрошеной надежды. GT-R остановился в паре метров от его Audi. Двигатель не заглох — он урчал на холостых, будто ждал. Натаниэль смотрел на чёрную машину и не мог пошевелиться. И тогда он увидел, как дверца приоткрылась. Эндрю вышел из машины — медленно, спокойно, как будто это было самое естественное в мире. Он остановился в нескольких шагах от Audi, засунув руки в карманы чёрной куртки, и посмотрел на Натаниэля. Сквозь темноту он не видел его лица, но чувствовал — тот смотрит на него. Не с вызовом. Не с удивлением. Просто смотрит. Как будто знал, что Натаниэль приедет сюда. Натаниэль сидел за рулём и смотрел на него, чувствуя, как ночной ветер касается его лица. Он не знал, что сказать. И Эндрю не сказал ничего. Он просто стоял и смотрел. И этого было достаточно.