Я умру в одиночестве, как кошка.
4 июля 2026 г., 17:42
Анаксагор мог представить сотни способов собственной смерти. Громкое убийство руками Чистильщиков? Вполне вероятно. Неудачный алхимический эксперимент? Что ж, это никого бы не удивило. Самоубийство? Пожалуй, самый реалистичный исход для нелюдимого одиночки.
Но Ханахаки? Смерть от неразделённой любви? Вот этого его изощрённый разум точно не предугадал.
Всё началось почти год назад с противного, навязчивого першения в горле. Неделя за неделей приступы сухого кашля становились всё яростнее, не принося облегчения. В конце концов Анаксагор сдался и неохотно переступил порог кабинета Гиацины, чтобы попросить обычную микстуру и мятные леденцы. Однако целительница отнеслась к его жалобам скептически, строго заметив, что затяжной кашель без мокроты — очень дурной знак. Она настояла, чтобы профессор записывал каждое изменение симптомов, и велела немедленно вернуться, если появится что-то новое.
Спустя пару недель, когда Анакса содрогнулся в очередном приступе и выплюнул на ладонь маленькие голубые лепестки, испачканные золотым ихором, он понял: его участь предрешена. Но он ни за что на свете не пошёл бы к младшей коллеге с постыдным любовным недугом.
У него не существовало тайной страсти, не было той самой «неразделённой любви», о которой слащаво твердили поэты в балладах. Он был просто стареющим, угасающим учёным, чьими единственными спутниками оставались его же мысли. Среди знакомых не существовало никого, кто мог бы заставить сердце биться чаще. Как можно исцелиться от безответной любви… когда тебе некого любить?
И он замкнулся в себе. Профессора больше нельзя было встретить ни у загонов для дром в Охеме, ни в залах библиотек в Роще Муз. Единственным местом, где он ещё изредка появлялся, оставались лекции. Да и тогда он всё чаще прибегал к заменам, вызывая глухую тревогу у студентов. Месяцами Анакса уходил в собственную темноту всё глубже, пока с ним не потеряли связь даже старые друзья. Световая скрижаль в его руках больше не вспыхивала, рабочий кабинет опустел, а редкие визиты коллег заканчивались ничем — он упрямо игнорировал любой стук в дверь. Через полгода затянувшегося молчания те немногие, кому он был по-настоящему дорог, наконец опустили руки. Он не разговаривал ни с одной живой душой уже несколько недель.
***
Анаксагор глубоко выдыхает, прижимаясь к шершавой коре дерева, которое выбрал своим последним приютом. Солнце мягко щиплет глаза, пробиваясь сквозь листву. Это старое раскидистое дерево у дома станет его могилой, он уйдёт один под мирным амфорейским небом — точно так же, как и жил. Если взвесить всё, исход далеко не худший. Прошёл почти год с тех пор, как он впервые выплюнул лепестки, и теперь его время окончательно пришло. Сегодня утром он проснулся от того, что не мог сделать ни вдоха. Грудь ходила ходуном, а из горла толчками вылетали целые соцветия. Профессор воспринял это как ясный знак: пора сдаться. Борьба потеряла всякий смысл. Если начнёт задыхаться, он просто проглотит подступающие цветы. Если нахлынет новый приступ — зажмёт рот рукой и будет терпеть, пока не иссякнут силы. Пусть это станет хотя бы призрачной иллюзией контроля над собственной участью. Какую же жестокую, издевательскую шутку сыграла с ним судьба! Обрести подобный недуг, не имея даже адресата для своих чувств. Он никогда не испытывал романтического влечения и раньше любил тешить себя мыслью, будто никто вокруг попросту не соответствовал его высоким стандартам, но теперь это казалось малодушной ложью. Он без остатка посвятил себя науке, никогда не позволяя себе такой слабости, как привязанность. «Слишком большая роскошь, отнимающая время», — непреклонно настаивал он на лекциях. Да и если бы он внезапно полюбил, признание стало бы для него немыслимым, недостижимым подвигом. Он ведь едва умудрялся сухо похвалить лучших учеников — как он мог позволить себе стать настолько уязвимым? Спокойную тишину амфорейского пейзажа грубо прерывает новый, отчаянный приступ. Он сжимает ладонями лицо, хрипя от удушья. Из его губ сыплются пропитанные золотом лепестки, падая на колени, прежде чем лёгкий ветер унесёт их прочь. Воздуха катастрофически не хватает, проросшие в горле стебли цепляются за вылетающие бутоны, безжалостно царапая плоть. Он пытается сдержаться, но измученное тело переходит на автопилот: судорожный спазм сотрясает плечи, и крупное, цельное соцветие падает прямо на его одежду. В глазах предательски защипало. Он пытается убедить себя, что это лишь от нехватки кислорода и саднящей глотки. Дрожащими пальцами Анаксагор поднимает цветок, делая короткие, прерывистые вдохи, и тщательно разглядывает его. Синие и лавандовые лепестки, беспорядочно собранные в плотный шар. Гортензия? Что ж, весьма символично, они ему всегда нравились своей холодной красотой. Он бережно стирает каплю блестящего золота с синевы лепестка, и в этот момент зрение окончательно плывёт. Он и правда плачет. Какая нелепость. Профессор делает рваный вдох, возвращая гортензию на колени, и поднимает глаза к кроне дерева, где солнце заливает его лицо тёплыми янтарными лучами. Прошло слишком много времени с тех пор, как он ронял слёзы в последний раз. Обычно он настолько отстранён от собственного сердца, что никогда не мог наскрести в душе каплю живого чувства. Судорожно всхлипнув, Анаксагор упрямо вытирает глаза рукавом. — Профессор?.. — внезапно раздаётся из-за спины тихий голос. Анаксагор вздрагивает. Горло тут же сводит судорожным кашлем, и сорвавшиеся с губ лепестки падают прямо в ладонь. Профессор оборачивается и замирает. Фаенон. Его ученик выглядит… пугающе истощённым. Белоснежные волосы растрёпаны, под впалыми глазами залегли глубокие тёмные круги. Юноша сильно похудел с их последней встречи… Сколько месяцев назад это было? Анакса с ужасом понимает, что уже не помнит. — Я, эм… Я знаю, что вы сейчас ни с кем из нас не общаетесь, но вы кое-что оставили в своём кабинете. Аглая попросила меня вернуть, — объясняет Фаенон. Его голос звучит на удивление невесомо и неуверенно. На лице юноши читается явный испуг, а взгляд намертво прикован к лавандовым лепесткам в руке Анаксагора. Очевидно, он слишком хорошо понимает, что это означает. Фаенон нервно покусывает губу и виновато отводит глаза. Анакса оставлял в Роще свои вещи? Что ж, учитывая, как внезапно он исчез, это неудивительно. Но интуиция подсказывает, что Фаенон явно не договаривает. Почему именно сейчас? Прошли долгие месяцы, и ученик решает разыскать его именно сегодня? Анаксагор внимательно вглядывается в его осунувшееся лицо, и под рёбрами начинает скрестись смутная тревога. Он смахивает прилипшую к ладони гортензию на траву и тихо вздыхает. — Благо… — начинает Анакса, но горло мгновенно перехватывает спазмом. Когда он в последний раз вообще говорил вслух? Профессор прочищает горло, с трудом выдавливая из себя слова. — Благодарю. Дверь открыта, не мог бы ты оставить свёрток внутри? — Он устало кивает на дом позади себя, но не успевает договорить — грудь снова разрывает тяжёлый, глухой кашель. Фаенон вздрагивает, испуганно перехватив дыхание. Анаксагор выплёвывает новую порцию лавандовых бутонов, чувствуя, как с каждым разом дышать становится всё труднее. Он тянется, чтобы вытереть глаза, но его внимание привлекает странный, дрожащий всхлип. Профессор оборачивается, и его лицо вытягивается от изумления. Фаенон… Непоколебимый Спаситель их угасающего мира сейчас плачет. И плачет… из-за него? Юноша лихорадочно утирает слёзы, без конца бормоча какие-то невнятные оправдания. Анаксагор мог быть невыносимым, высокомерным, упрямым и не терпящим возражений занудой, но он ни за что на свете не мог оставить своего лучшего ученика плакать в одиночестве. — Фаенон? Посмотри на меня. Что случилось? — спрашивает Анакса, и в его тоне проскальзывает непривычная, несвойственная ему мягкость. Превозмогая слабость, он медленно поднимается на ноги и делает шаг к юноше. На это простое движение уходит столько сил, что профессор теряется: оболочка златиуса действительно оказалась на самом пределе. Ему приходится кашлянуть в рукав, чтобы хоть немного отдышаться. Видя это, Фаенон разражается рыданиями ещё сильнее, издавая глухие, ломающиеся звуки. — Профессор… Я не хочу, чтобы вы умирали, — отчаянно признаётся Фаенон, и его голос срывается на юношеский фальцет. Сейчас он звучит совсем по-детски, непривычно молодо. Кажется, неподъёмное бремя Спасителя наконец доконало его, сокрушив остатки воли. Фаенон смотрит на синие лепестки, застрявшие в складках одежды учителя, и это зрелище окончательно добивает его. Он прячет лицо в ладонях, и рваные всхлипы сотрясают измученное тело. Анаксагор впервые за долгие годы искренне ошеломлён. Как Фаенон умудрялся так отчаянно за него переживать? Они не разговаривали несколько месяцев, да и профессор никогда не отличался к нему дружелюбием. Более того, если судить непредвзято, все эти годы он обращался с юношей сурово: сверхкритично контролировал каждый его шаг, затевал бесконечные споры просто… из упрямства? Ради того, чтобы доказать своё интеллектуальное превосходство? Как после стольких лет холодности Фаенон мог так глубоко, так слепо заботиться о нём? Профессор открывает рот, собираясь заговорить, но не успевает: сильные руки Фаенона отчаянно обхватывают его за талию, и дрожащее тело Спасителя намертво прижимается к нему. — Анакса… Я говорил с Гиациной, она сказала, что это лечится! — юноша рвано вздохнул, вцепившись в его одежды так, словно наставник мог испариться, стоило лишь ослабить хватку. — Пожалуйста… Вам даже не нужно признаваться своей возлюбленной! Для этого существуют операции! — умоляет он, уткнувшись лицом в его плечо. Горячие слёзы мгновенно пропитали ткань плаща. Анаксагор почувствовал, как к глазам подступает влага. Он не мог понять, чем вызвано это мимолётное проявление слабости: то ли внезапной, сокрушительной смелостью Фаенона, то ли осознанием собственного глупого упрямства. Профессор медленно, почти несмело ответил на объятия. Он принялся осторожно, успокаивающе поглаживать спину Фаенона, ощущая, как крупное тело юноши содрогается от каждого выдоха. — Фаенон, прости… — едва слышно прошептал он, опуская подбородок на поникшее плечо ученика. Слова давались с трудом, он никогда в жизни не позволял себе быть настолько уязвимым перед кем-то. — Я… Я не знаю, кто моя возлюбленная, — наконец признался Анаксагор. Фраза застревала на выходе, словно само это признание противоречило его сути как учёного. — Я думаю, её просто нет, — продолжил он, невольно вздрогнув от жалобного, разбитого звука, который издал Фаенон. Хватка юноши стала сильнее, пальцы почти болезненно впились в плечи профессора. В любой другой день подобная дерзость и фамильярность вывели бы Анаксагора из себя, но сегодня он был не против. Возможно, дело было в самом спасительном ощущении того, что в этом огромном, угасающем мире кто-то столь искренне дорожит его жизнью. Или же это было обычное плацебо, но Анаксагор внезапно осознал, что удушливый позыв к кашлю отступил. Анаксагор чуть сильнее подался вперёд, утыкаясь щекой в плечо Фаенона. Профессор никогда не считал себя эмпатичным, напротив, большинство знакомых открыто утверждали, что сочувствие ему совершенно чуждо. Однако сейчас он с удивлением обнаружил, что по его лицу тоже текут горячие слёзы, вторя надрывным рыданиям Фаенона. Анакса судорожно вздохнул, чувствуя, как в горле застрял очередной проклятый лепесток. Боги, неужели он испугался именно сейчас? Неужели на пороге небытия его изощрённый разум наконец познал банальный, животный страх смерти? Фаенон замер, насколько это вообще было возможно при таком душевном надрыве, словно физически почувствовал, что наставник плачет. Юноша слегка отстранился, растерянно и с болью всматриваясь в залитое слезами лицо Анаксагора. А затем потянулся вверх и бережно, краем рукава, принялся утирать его мокрые щёки. Анакса застыл, ощущая, как к коже приливает жар. «Какое унижение», — мысленно выругался он, пытаясь воззвать к остаткам гордости. Однако измученное тело бессовестно предало его, доверчиво ластясь к тёплому прикосновению ученика. — Фаенон, всё будет хорошо… — попытался начать Анаксагор, искренне желая утешить юношу. — Нет, не будет! — резко перебил его Фаенон. Лицо Спасителя пошло пунцовыми пятнами. Он выглядел разъярённым, но они оба прекрасно понимали, что этот гнев направлен вовсе не на профессора. — Вы что… просто собираетесь опустить руки и умереть?! — выкрикнул Фаенон, вцепившись в его плечи. — Куда делся тот Анаксагор, которого я знал? Он ни за что не позволил бы себе сгинуть из-за чего-то столь… столь ничтожного! — Он снова разрыдался, его дыхание сбилось на отчаянные, рваные всхлипы. Силы мгновенно оставили Спасителя, и он беззащитно притянул наставника обратно к себе, крупно дрожа всем телом. Анаксагор подался навстречу, крепко обнимая его в ответ. В этот миг Анакса высвободил руку и прижал ладонь к собственной груди, нащупывая сквозь ткань мерцающую пустоту там, где у титанов билось божественное Ядро. Внутри бушевало странное, пугающее чувство… Похожее на приступ паники, но необъяснимо лишённое боли. Кожа горела всё сильнее. «Должно быть, лихорадка, — отрешённо подумал учёный. — Неужели это какой-то неизученный, финальный симптом Ханахаки?» В животе образовалась незнакомая, давящая лёгкость. Анаксагор малодушно понадеялся, что его не вырвет прямо здесь — подобный позор он бы точно не пережил. Ноги сделались ватными, словно физическая оболочка окончательно сдавала позиции. И подсознание трусливо шепнуло: «Какое счастье, что Фаенон сейчас рядом…» Стоп. Фаенон… Рядом с Фаеноном. Из-за Фаенона. О, Титаны, каким же глупцом он был всё это время. Он же влюблён в Фаенона. Ну конечно. Анаксагор всегда выделял его среди остальных, чувствуя непреодолимое притяжение, но он-то наивно полагал, будто всё дело в исключительном, проницательном уме юноши! В конце концов, Фаенон годами оставался его лучшим учеником — одним из немногих, кто мог спорить с ним на равных и даже изящно переигрывать его в философских дебатах. Как можно было так слепо упустить очевидное? Профессор искренне считал, что они просто стали близки. Но чувствовал ли Фаенон то же самое? Нет, это исключено. Анакса старше его на пятнадцать лет, между ними весомая разница в статусе, не говоря уже о его собственном невыносимом, скверном характере… Из водоворота мыслей Анаксу резко выдернуло бережное прикосновение к лицу. Фаенон снова нежно утирал его мокрые щёки. Неужели он действительно позволил себе прослезиться? Профессор слегка прикусил губу изнутри, покорно позволяя ученику приводить себя в порядок. — Я… Прости, что накричал! Пожалуйста, не плачь, — поспешно исправился Фаенон. Он всё ещё шмыгал носом, но теперь в его облике уже не было прежнего отчаяния. Горькая ирония ситуации не укрылась от Анаксы. Значит, Фаенону можно было безутешно рыдать у него на груди, точно испуганному ребёнку, но стоило слезам проступить на глазах самого наставника, и Спаситель тут же шёл на попятную? При любых других обстоятельствах Анакса непременно указал бы ему на это вопиющее лицемерие, но сегодня он так и быть позволит этой дерзости сойти с рук. Профессор открыл рот, собираясь заговорить, но вместо слов наружу вырвался яростный, удушающий приступ кашля. Он резко отвернулся, отчаянно кашляя в ладони. Из горла толчком вылетело цельное, крупное соцветие, а следом посыпался сухой дождь лавандовых лепестков. На глаза снова навернулись слёзы от резкой боли: проклятые бутоны застревали в лёгких и царапали глотку. Горло невыносимо саднило, во рту пересыхало — цветы безжалостно впитали всю влагу. «Я действительно задохнусь вот так», — обречённо подумал он, жадно хватая ртом воздух, пока Фаенон судорожно растирал ему спину. Профессор смутно услышал, как юноша испуганно ахнул, заметив упавшие на траву лепестки, густо покрытые золотом. Дыхательные пути на время прочистились, но Анаксагор уже физически ощущал, как глубоко под рёбрами стремительно прорастают новые бутоны. Времени почти не осталось. В мгновение пугающей, отчаянной ясности он вытер губы и снова повернулся к ученику. — Фаенон, подойди ближе, — хрипло выдавил он, чувствуя, как к лицу приливает жар. Юноша послушно подчинился, делая шаг вперёд, но в его глазах читалось полное замешательство — он явно не понимал, зачем наставник просит об этом на пороге гибели. Не удовлетворившись этим расстоянием, Анаксагор раздражённо вздохнул. — Ещё ближе, Фаенон, — пробормотал он, и его обычно уверенный голос предательски дрогнул. Спаситель на секунду замер, словно взвешивая решение, а затем наклонился почти вплотную. Профессор мельком взглянул на него, и внутри шевельнулось давящее чувство вины. Юноша выглядел измождённым: воспалённые, опухшие глаза, раскрасневшийся нос, пылающие щёки в разводах от слёз. Титаны, и весь этот кошмар произошёл только из-за него? При виде этого у Анаксагора окончательно перехватило дыхание. Как бы сильно он ни корил себя за случившееся, профессор не мог отрицать: Фаенон в этом своём уязвимом, растрёпанном виде был невероятно прекрасен. Анакса никогда в жизни не признался бы вслух, что это далеко не первый раз, когда подобные мысли закрадывались ему в голову, но его воображение и близко не стояло с ошеломляющей реальностью. Новое, колющее першение в горле грубо напомнило, ради чего он затеял эту глупость. Профессор поднял руку и устало потёр переносицу, на миг поддавшись сомнениям. Никогда бы он не подумал, что однажды окажется перед столь нелогичным выбором: поцеловать Фаенона или буквально задохнуться навек. Осознав, что просто трусливо тянет секунды, Анаксагор мысленно прикусил язык. Впервые в жизни он поступил абсолютно импульсивно: его ладони сами коснулись чужого лица. Зажмурившись, он подался вперёд и неумело, мимолётно прижался к губам Фаенона своими. Жгучий стыд тут же накрыл профессора с головой, лицо мгновенно вспыхнуло пунцовым румянцем, и он поспешно отвернулся, мечтая провалиться сквозь землю. Фаенон от этой робкой инициативы оцепенел. Его глаза округлились, челюсть едва не отвисла от шока, но уже через секунду по лицу юноши расползлась улыбка. Его ладони мягко скользнули по шее наставника. — Ты правда готов был встретить смерть, лишь бы не говорить мне правду? — тихо рассмеялся он. Горячие слёзы снова потекли по щекам, когда Фаенон бережно повернул лицо профессора к себе и ответил глубоким поцелуем. Анаксагор не умрёт. Весь этот проклятый год он изводил себя напрасно. Профессор мягко ответил на поцелуй, с тихим вздохом растворяясь в ощущении чужого тепла. Через мгновение они неохотно отстранились друг от друга. На лице Фаенона застыла нежная, любящая улыбка, а Анакса выглядел смущённым, но бесконечно благодарным. Юноша порывисто притянул его к себе, утыкаясь в изгиб шеи и осыпая плечи наставника хаотичными поцелуями. Анаксагор фыркнул, но договорить не успел — его снова перехватило судорожным спазмом. Он на автомате кашлянул в ладонь, и на пальцы упали несколько свежих лавандовых бутонов. Фаенон побледнел, испуганно вглядываясь в синеву лепестков, покрытых золотыми каплями. Профессор тоже замер, но в следующую секунду в его груди разлилось приятное, спасительное тепло, будто измученное Ядро омыло целебным пламенем. Лепестки на его ладони вдруг истончились и растворились в воздухе, не оставив после себя ни следа, ни малейшего напоминания о долгих месяцах страданий. Анаксагор услышал у самого уха новый, жалобный всхлип ученика и устало, но счастливо вздохнул, крепче обнимая Фаенона в ответ. Юноша отозвался мгновенно, сдавив профессора с такой неистовой силой, что даже Никадор был бы впечатлён этой сокрушительной, медвежьей хваткой. Анакса лишь безмолвно уткнулся в его белоснежные волосы. У него оставалось много вопросов. Он мог бы спросить, откуда Фаенон вообще выведал, что его наставник угасает от Ханахаки. Мог бы допытаться, почему тот выбрал именно сегодняшний день, чтобы явиться без приглашения. Мог бы прицепиться с расспросами, что именно он «забыл» в его кабинете в Роще. Но сейчас, чувствуя, как под рёбрами наконец-то свободно и легко дышится, Богохульный златиус был просто счастлив затихнуть в этих сильных объятиях, пряча мягкую улыбку.
