***
3 июля 2026 г., 10:02
Сезон дождей в Сумеру близился к концу. Слабый дождик накрапывал с самого утра, и мелкие ручейки стекали по дорожкам и крышам домов, собираясь в водостоках.
Солнце уже скрылось за горизонтом, поэтому в гостиной горел свет. Аль-Хайтам читал очередной научный трактат, бездумно шуршал страницами, но текст совершенно не откладывался в его голове.
Всё его внимание было сосредоточено на кое-чём другом.
— Убери свой кофе с моего чертежа, если не хочешь, чтобы мне пришлось чертить его заново, – пробурчал Кавех, глядя исподлобья.
Аль-Хайтам послушно взял кружку.
— И перестань пялиться. Это отвлекает.
Аль-Хайтам послушно отвёл взгляд. Ровно на три секунды, потому что не смотреть на Кавеха невозможно. Такая пытка была не в его силах.
Длинные волосы мешали Кавеху сражаться с монстрами Бездны, поэтому он остриг их, и теперь, не имея возможности собрать пряди в излюбленный пучок, он был вынужден ежесекундно выдумывать способы убрать их так, чтобы надолго не отвлекаться от работы, но ни один из них никогда не срабатывал как надо, и какая-нибудь шальная прядь спадала-таки ему на лицо.
У Кавеха снова много работы. Его не постеснялись завалить заказами сразу же, как он вернулся. Кавех был готов принять все их сразу, несмотря на своё не лучшее состояние – такое внимание очень тешило его архитекторское эго – и аль-Хайтаму вместе с Тигнари пришлось отговаривать его от фактической попытки похоронить себя в работе. Отказаться от неё Кавех не мог, вернее, не хотел, аргументируя это тем, что сойдёт с ума, если будет сидеть без дела один в четырёх стенах, восстанавливаясь, так что они сошлись на компромиссе в один заказ в неделю. Аль-Хайтам даже взял отпуск впервые за три года, чтобы следить за выполнением этого условия.
На самом деле, он просто хотел чаще видеть Кавеха и, возможно, в очередной раз убедиться, что всё это не является сном, но вслух он об этом никогда не скажет.
— Я же сказал, перестань пялиться, – на этот раз Кавех выпрямился и сложил руки на груди, глядя на аль-Хайтама в ответ.
— Не могу, – честно ответил он. Всё, о чём он сейчас мог думать – это резкий излом светлых бровей и морщинка меж ними.
Кавех смотрел долго. Во взгляде его карминных глаз явно была видна злость, но аль-Хайтам прекрасно знал, что она напускная. Кавех никогда не злится на него по-настоящему.
— Хорошо. Пялься сколько влезет, но, Архонтов ради, убери свой чёртов кофе куда-нибудь… куда-нибудь подальше, потому что если ты снова испортишь мой чертёж, клянусь, я не выживу!
Первый и единственный раз, когда аль-Хайтам испортил чертёж, был в первый же день после того, как Кавех переехал к нему. Всё время до этого он был необычайно тих: почти не говорил, ходил по струнке, словно в этом доме ему были не рады, хотя правда на самом деле была диаметрально противоположна; а потом аль-Хайтам случайно пролил кофе на какие-то важные зарисовки, потому что ещё не успел привыкнуть к тому, что в его доме теперь обитает кто-то, помимо него, и Кавех переменился так резко, будто в его голове кто-то щёлкнул переключателем.
После того случая аль-Хайтам несколько раз подумывал о том, чтобы ненароком оказаться слишком близко к чертежам с чашкой кофе в руках, лишь бы снова, хоть на секунду, увидеть в Кавеховых глазах этот живой блеск, утраченный им после студенчества, но в итоге, со временем, Кавех оправился сам. Хотя то, как сверкают его глаза в гневе, не сравнится ни с чем.
Аль-Хайтам поднялся и унёс кружку на кухню – вид остывшей коричневатой жижи больше не вызывал у него интереса – и вернулся в гостиную. Кавех чертыхался под нос, проводя карандашом кривую линию, оперативно работал клячкой и елозил по листу рейсшиной. Аль-Хайтам смотрел на его руки, покрытые белёсыми шрамами и перемазанные графитом, и терялся между чувством искрящегося восхищения и тошнотворно-скользкой жалости.
Кавех мало говорил о Бездне. Его не прельщала идея рассказывать о тамошних ужасах, других – об этих самых ужасах слушать, так что никто до сих пор не знает ни как и когда он потерял левую руку, ни как та странная женщина, спасшая его, сумела её восстановить, какие силы и способы она при этом использовала и чем это всё может кончится. Выбивание из Кавеха объяснений было чревато неблагоприятными последствиями для его пострадавшей психики, так что никто и не пытался, хотя, очевидно, очень этого хотел.
Аль-Хайтама подобные мысли не занимали вовсе. Ему было достаточно того, что Кавех сидит здесь, в этой гостиной, и корпеет над очередным заказом, живой и здоровый – по крайней мере, физически – а остальное – детали. Если Кавех захочет, то сам расскажет обо всём, что посчитает нужным.
— Кавех, – начал аль-Хайтам, и голос его заметно хрипел от долгого молчания. – Уже поздно. Пора спать.
Кавех поднял на него недоверчивый взгляд.
— Чушь. Солнце только зашло, сейчас едва ли восемь часов вечера…
— Уже час ночи.
Кавех рассеянно похлопал глазами и принялся разминать затёкшую шею.
— Ладно. Хорошо. Я понял. Мне нужно закончить крышу, пока вдохновение не улетучилось. Пять минут. Нет, пожалуй, десять. И тогда я пойду спать. Да.
Аль-Хайтам прекрасно знал, что эти десять минут затянутся на тридцать, если не на все шестьдесят, но ответил только краткое «Мгм» и остался сидеть на месте.
Кавех снова оторвал взгляд от чертежа.
— Что ты сейчас… Архонтов ради, ты что, только что со мной согласился?
— Это так удивительно?
— Да, Бездна раздери! Ты всегда со мной споришь! – Кавех развёл руками.
— Я просто не хочу делать тебе хуже очередной ссорой.
— Мне не плохо, чтобы можно было сделать хуже! – теперь Кавех перешёл на крик и резко ударил кулаком по столу. Рейсшина с тихим лязгом отлетела на пол. Аль-Хайтам заметил в карминных глазах знакомые искорки. Они всегда притягивают его внимание, и он бессознательно жаждет видеть их вновь и вновь, хотя прекрасно знает, что от гнева Кавеху едва ли станет лучше.
— Не отрицай очевидного, – спокойно ответил он. Лицо Кавеха стало почти идентично по цвету его глазам.
— Какое ещё очевидное?! О чём ты…
— То есть ты утверждаешь, что все произошедшие события никак на тебя не повлияли?
Наверное, аль-Хайтаму бы стоило задуматься о том, что слова не всемогущи и не всегда способны передать тот смысл, который он в них закладывает, но, увы, он слишком занят попыткой донести до Кавеха свою заботу в той форме, которую тот заведомо не воспримет.
— Не переворачивай мои слова! – Кавех выпрямился полностью. Будь его глаз бога электро, а не дендро, в гостиной бы уже клубились молнии. – Я не отрицаю того, что мне было плохо. Но это в прошлом. Сейчас… сейчас всё со мной нормально!
Аль-Хайтаму хотелось сказать что-то вроде «И кого из нас двоих ты сейчас обманываешь?», но он вовремя прикусил язык. Кавеху от этого лучше не станет. Тигнари велел ему не перенапрягаться и избегать эмоциональных потрясений, а аль-Хайтам по итогу наоборот препятствует восстановлению. Даже если Кавех отрицает плачевность своего состояния, это не отменяет факта.
— Хорошо, – сдался аль-Хайтам. – Заканчивай крышу.
Кавех открыл рот. Потом закрыл снова, но никакого звука из него так и не вылетело. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по волосам и принялся сворачивать чертёж. Весь запал к спору как рукой сняло.
— Ты совершенно невыносим, – наконец произнёс Кавех, нагибаясь за рейсшиной. – Невыносим, слышишь? Никогда не понимал и не понимаю, что происходит в твоей умной голове. Когда я… – его голос вдруг осип, а пальцы сжали карандаш так крепко, что едва не сломали, – когда я вернулся, на секунду мне показалось, что всё станет проще... Но нет, ты всё такой же сложный, как и раньше. Я зря надеялся, что хоть что-то сможет тебя изменить. Знаешь, ты… как будто загадка, головоломка, которую я очень хочу разгадать, но она сама же этому противится. Я хочу тебя понять, но ты не пытаешься мне объяснить.
Кавех, в отличие от аль-Хайтама, умеет облекать свои чувства в слова. У него никогда не было проблем с этим.
У аль-Хайтама были.
Он выпускник Хараватата; он может описать словами всё, что только существует в этом чёртовом маленьком мирке, но не может выжать из себя и одного честного признания. Его язык играет против него самого, подменяя изначальные смыслы, которые он пытается озвучить.
Он хочет сказать «Я забочусь о тебе», но получается «Кофе на столе, выпей, пока не остыл».
Он хочет сказать «Я волнуюсь за тебя», но получается «Я беру отпуск. Кто-то же должен следить за тем, как ты выполняешь предписания Тигнари».
Он хочет сказать «Я люблю тебя», но получается…
— Я не хочу всё усложнять, но я не умею иначе.
Кавех застыл в проходе. Потом обернулся. Медленно, как в замедленной съёмке из Фонтейнских фильмов.
— Я знаю десять языков, три из которых вымерли, но ни одного из них мне не хватает, чтобы выразить всё, что я хотел бы, – продолжил аль-Хайтам. Все слова выходили какими-то кривыми и неправильными, словно его организм отторгал возможность говорить честно, не вуалируя свои чувства под подколками и сарказмом. – Я не умею выражаться через слова, а ты не замечаешь действия, и, хотя мы оба пытаемся делать то, на что не способны, мы не сдвигаемся ни на сантиметр, возвращаясь к одному и тому же исходу, к одной и той же точке, нулевой, в которой ничто не имеет значения. Ты знаешь, сколько раз я пытался выдавить из себя эти чёртовы три слова, чтобы объяснить тебе это языком, который ты понимаешь, но они застревали в глотке, как рыбья кость? Вот и я давно сбился со счёта.
Кавеховы черты смягчились. В них проступила такая осязаемая грусть и понимание, которых аль-Хайтам в свою сторону никогда не видел.
Кавех вернулся в гостиную, сгрузил чертёж и принадлежности на стол и вплотную подошёл к софе. Аль-Хайтам увидел в карминных глазах отражение своего лица – нахмуренного в сожалении и с влажными дорожками слёз на щеках. Только теперь, когда Кавех взял его ладони в свои, он заметил, как сильно они дрожали.
— Ты такой… глупый, – с нежностью произнёс он. – О Архонты, вот и как я могу тебя такого глупого одного оставить? Ты ж высохнешь, как цветочек без воды. И я тоже глупый, потому что два плюс два сложить не могу и сколько лет гадаю, чего ты от меня хочешь… Я несколько месяцев в Бездне едва-едва перетерпел, а ты тут три года как выжил-то?
Аль-Хайтам закрыл глаза. Меньше всего сейчас ему хотелось погружаться в воспоминания о самых худших днях, месяцах, годах его жизни. Весь этот временной отрезок слился в его голове в грязевую лужу, как будто его память кто-то взял и перемешал ложкой, превратив в густую, непознаваемую кашу, состоящую из бесконечной череды рабочих дней, похожих друг на друга всем, кроме чисел на календаре, и вызывающих резь в сердце образов пустого дома, в который не хотелось возвращаться до тошноты.
За три года аль-Хайтам ни разу не притронулся к алкоголю. Взять бутылку вина из Кавеховых запасов – ящиков в кладовке, в самом дальнем углу, оставленных на особый случай – он себе позволить не мог, сходить к Ламбаду – тем более. И дело даже не в репутации – на мнение других людей ему было решительно плевать – просто если он надерётся в хлам, забрать его из таверны будет некому.
Смотрели на него с жалостью в тот период буквально все, даже те, кто о том, что их с Кавехом что-то связывает, до этого знать не знали. Аль-Хайтаму хотелось убежать всякий раз, когда в его сторону произносилось хоть слово поддержки. Даже когда это были Сайно, Тигнари или Нахида. Даже когда это было простое «Мне жаль».
За это время аль-Хайтам умудрился оборвать все свои связи, которых и без того было не много. От Сайно и Тигнари он бегал, как от огня, не желая, чтобы чувства и мысли пытались разложить по полочкам, и допускал общение лишь по рабочим вопросам, перестав посещать еженедельные встречи в таверне. Хотя без Кавеха в них едва ли был какой-то смысл. Тигнари сдался в своих попытках достучаться до него на пятый месяц, Сайно – на шестой.
Он перестал обсуждать с Нахидой что-либо, кроме вопросов Академии. Раньше они много говорили о самых разных вещах: Нахида умна, а аль-Хайтам любит разговоры с умными людьми, но больше у него не было на это ни сил, ни желания. Нахида понимала его, и старалась не лезть с пустыми словами или анализировать его поведение; она просто была рядом. И аль-Хайтам ей за это безумно благодарен.
«Я не выжил» хотел сказать аль-Хайтам, но Кавех прочитал эти слова по его лицу. Возможно, он прочитал что-то ещё, поскольку улыбнулся и сел рядом на софу, не отпуская его рук.
— Расскажи мне, аль-Хайтам, – произнёс он. – Я хочу послушать.
И аль-Хайтаму вдруг пришла мысль, что Кавех любил его всегда. Потому что, с самой учёбы в Академии и до сих пор, он был единственным, кто слушал каждое его слово.
И аль-Хайтам рассказал. Рассказал, как полюбил его.
