Стань ядом, Снейп

      Гарри двадцать четыре. Гарри спас мир, свою шкуру, женился, завел ребятенка с красавицей-женой, устроился на работу в Аврорат и даже дошел до Главы — не без помощи статуса и своей гениальной обходительности. Струнил Пожирателей, накрывал всякие бордели — тьма тьмущая развелась после войны, — и даже накрывал наркодилеров. Кроме одного. Проблема. Его он накрыть не мог. Просто Гарри был подсажен на него. Крепко, сильно, на иглу, на чувства и на член.       Красавица-жена собирала его на работу в рейд, предполагая, что вернется он завтра, таким же уставшим и трясущимся. Готовила с собой обед, ужин и передавала привет коллегам и Рону. Раз в две недели. И раз в две недели рыжая макушка и шелковые локоны опускались вниз, к ремню, и были отвергнуты. Минет отменялся, как бы не блестели в полутьме глаза ее красивые глаза, как бы нежно не смотрелись реснички на фоне.       Она рассчитывала на быстрый отсос, который оставлял бы мужа в приподнятом настроение до самого рейда или до конца рабочего дня, и каждый раз он мягко ей отказывал, подтягивая вверх для целомудренного, почти ребячьего поцелуя. Просто он не хотел смешивать.       И прекрасно понимал, что никакого удовольствия он на самом-то деле не получит.       — Джин, малыш, не сосредоточусь же, — смеялся натужно Поттер, поднимая сумку и привычно, обязано целуя жену в лоб. Хлопал дверью Гриммо и аппарировал, прекрасно зная, что не сосредоточится на грязных худых ладонях, жилистом теле, спутанных волосах с преждевременной проседью и черных, озлобленных глазах, если кончит у порога от простого, ничем не отличающегося минета.       Знал, что если кончит сейчас, то Снейп будет чморить его до конца ночи, натужно прикидываясь ею, касаясь его совершенно по-женски — мягко, аккуратно. Пусто. Никак. Показывая, доказывая вновь и вновь, что с женщиной навсегда будет совершенно не то.       А Снейп — Северус — просто знал. Знал, что делать, когда Поттер аппарировал к нему в лабораторию и буднично докладывал, что еще чуть-чуть и Кингсли накроет его шарашкину контору и пизда черноволосому чучелу, никакой больше варки наркоты в стенах Азкабана.       — Вот как, — всегда отвечал Снейп, задумчиво кивая куда-то в пустоту. Так было сегодня. Так было на прошлой неделе. Так будет и в будущем.       И это было гадко, это было цинично. Но почему-то Поттеру хотелось видеть этот похуизм и это тупое пренебрежение его славной защитой вновь и вновь. Это тоже была своего рода игла для его эго – понимать, что этот один человек, самая главная мразь на белом свете, чихать хотела на то, что он его крышует. Потому что если бы Снейп не хотел — Поттер бы никогда не подсел.       Это случилось полгода назад. Когда Гарри еще отрицал где-то в подсознании мысль о том, что вся эта хуйня ему надоела и хотелось просто спиться от этой правильной, хорошей жизни. Младенец Альбус Северус, названный в честь героев, женушка Джиневра Поттер, друзья, работа мечты, куча денег и статус. Мечта простого человека для него была законченной хуйней — оказалось, что жить по-человечески просто не для него. Он просто не мог. Не мог не заниматься чем-то запретным, секретным, гадким. Не мог не скрывать что-то от своих близких. Не мог не идти по пути тотального саморазрушения.       Выиграть выиграли, а выживать он не перестал. Война закончилась для всех, кроме него.       Иногда Гарри ловил себя на том, что ждет очередного вызова с почти детским, отвратительным нетерпением. Не потому, что хотел кого-то спасти. Не потому, что любил свою работу. А потому что только в первые секунды после аппарации, когда воздух пахнет гарью, кровью или сыростью, когда палочка уже в руке, а тело действует быстрее головы, он наконец переставал думать, кидаясь головой вперед в мрак и хаос, вспарывая руки-ноги и превращая все вокруг в забытое поле боя на смерть.       Потом все возвращалось.       Дом на площади Гриммо, давно переставший быть мрачным убежищем и превратившийся в уютное семейное гнездо, которое он почти ненавидел за эту свою чистую красоту, разительно отличающуюся от его душевного состояния. Детский смех. Фотографии на стенах. Джинни, неизменно встречающая его так, будто он действительно возвращался домой, а не просто приходил перекантоваться между сменами. Он улыбался. Шутил. Играл с Альбусом. Даже смеялся иногда — вполне искренне.       Семейная идиллия, в которой почему-то был сладкий, как патока, и до боли нежный секс. В котором он изредка целовал ее повсюду, благоговейно и так, как ей нужно. В котором он был самым главным защитником и сладкой расплатой за всю ту боль, которую эта маленькая девочка прошла в войну. Но, почему-то, все это было совершенно не то. И притворяться без выхода с каждым разом все было сложнее и сложнее, больнее и больнее, потому что все его желание иступлялось, когда вместо с ним не приходили боль, унижение и мужской член глубоко в его заднице.       Вечерний секс в душевой, пока Алби спит у себя в кроватке в их общей спальне, обвешанной фотографиями, картинами, с запрятаннами конфетками. Все так… Правильно. Обыденно. Как их нежные поцелуи и совершенно пустые “я тебя люблю” — пусто.       А затем ложился рядом с женой, смотрел в потолок до самого рассвета и думал только о том, как он заебался от ее размеренного дыхания и нежного секса, от которого еле-еле зачали Альбуса. Спокойствие оказалось куда страшнее войны.       Во время войны существовала цель. Каждый следующий день нужно было заслужить. Каждый вдох мог стать последним. Тогда все было просто: враг впереди, друзья рядом, выбора нет. Теперь выбор был. И именно он сводил с ума.       Гарри начал ловить себя на мысли, что специально затягивает рейды. Нарочно выбирает самые грязные дела. Берется за расследования, от которых остальные морщатся. Контрабанда зелий. Нелегальные лаборатории. Остатки Пожирателей. Все, что хоть немного напоминало тот хаос, в котором он вырос. Кингсли называл это профессиональным рвением. Рон — привычкой лезть на рожон. Гермиона однажды осторожно спросила, не хочет ли он поговорить с колдомедиком. Он соврал. Как и всем остальным. Потому что говорить было не о чем. Он не страдал от кошмаров. Не видел Волдеморта в зеркалах. Не слышал голосов. Он просто больше не чувствовал себя живым.       Кроме тех часов, когда переступал порог сырой лаборатории, пропахшей зельями, металлом и чем-то едким, почти неуловимым. Там все снова становилось настоящим. Опасность. Риск. Ненависть. И человек, который смотрел на него так, будто никакого Мальчика-Который-Выжил никогда не существовало. Не символ. Не герой. Не начальник Аврората. Просто Поттер, который пришел шмальнуть зельем и подставить задницу. И почему-то именно этого Гарри не хватало всю оставшуюся жизнь.       Снейп фактически сам его навел на себя. Спалил тихонько инфу через своих развозчиков, подсказал, что может знать, кто стоит за этим делом, а потом, встретившись в личной аптеке, которую вел после войны, просто дал попробовать. И Гарри понял, что пути назад не было, когда все его чувства внезапно стали в тысячу раз сильнее, а холодная ладонь сомкнулась на члене через бордовую авроровскую мантию, даже не спрашивая, можно ли. Знал, что можно. Лондонский сырой воздух остался снаружи, за порогом лавки в Лютном. Гарри даже не оборачивался — без раздумий толкнул скрытую защитными чарами дверь в подсобку и спустился в потайную лабораторию.       Здесь пахло аммиаком, жжёной травой и застоялым горьким дымом. Снейп, собравший отросшие волосы с преждевременной проседью в небрежный, растрёпанный пучок, сидел в углу на нелепом высоком барном стуле. Он лениво затягивался косяком, левой рукой придерживая тлеющий самокрут, а правой листая какой-то старый, пожелтевший пергамент. На закипающий котел он поглядывал лишь мельком — как на что-то глубоко обыденное.       — Бодроперцовое? — удивился Гарри, сбрасывая тяжелую авроровскую мантию прямо на пол в угол. Руки уже мелко, едва заметно потряхивало.       — Простыл, — каркнул Снейп, едва заметно усмехнувшись уголком рта. С ним после войны стало до смешного просто — многолетняя обоюдная ненависть не испарилась, нет, она просто выгорела, оставив после себя глухую, циничную усталость. — Но канонический состав скучен. Хочу посмотреть, что будет, если хуйнуть его с этой маггловской наркотой. Проверим на тебе, Поттер. Чистый эксперимент.       Гарри только фыркнул.       — Когда-нибудь ты меня все-таки угробишь.       — Не драматизируй. Если бы я хотел тебя убить, сделал бы это лет двадцать назад. В лаборатории было холодно. Котел мерно булькал, стеклянные колбы тихо позвякивали, пока по ним стекал конденсат. За окном моросил дождь, и казалось, будто весь остальной мир существовал где-то очень далеко — за толстыми каменными стенами, за слоями защитных чар, за привычной ложью.       Гарри опустился на колченогий табурет напротив стола, чувствуя, как отпускает зажатые до судорог плечи. Только здесь, в этом полумраке подземелья, и можно было сесть вот так — по-уродски ссутулившись, сбросив маску идеального Главы Аврората.       — Ты старый больной ублюдок, Северус, — ровно произнес Гарри, вытягивая ноги. Снейп не ответил. Он затянулся сильнее, так что кончик косяка вспыхнул ярко-алым, и выдохнул плотное сизое облако прямо Гарри в лицо. Поттер даже не прикрыл глаза — втянул ноздрями сладковатый дым, упиваясь тем, как министерский день окончательно растворяется в этой гари. Реальность сузилась до размеров кушетки и звенящих стеклянных колб.       Снейп лениво сполз со своего барного стула. Его шаги по каменному полу были тихими, почти бесшумными. Он подошел к шкафчику, звякнул стеклом и достал маггловский шприц. Набрал из темного флакона вязкую жидкость, а затем, опустив длинную иглу прямо в кипящий изумрудный котел, втянул пару кубиков Бодроперцового. Раствор внутри пластика мгновенно пошел хлопймами, потемнел до ядовито-чернильного и зашипел.       — Вот и поговорили, — Поттер хмыкнул, поднялся с табурета. — Довольно. Кольни меня.       — Может, капельницу? — задумчиво не то предложил, не то рассудил Снейп.       — Да хоть в задницу залей.       — Тоже идея, — ровно хмыкнул мужчина.       Поттер закатил глаза.       — Иногда я забываю, что у тебя чувство юмора существует.       — Это не чувство юмора.       — Тогда что?       Снейп наконец поднял на него взгляд. Усталый. Колючий. Совершенно нечитаемый.              — Констатация факта. Что тебе похуй, лишь бы. Ты приходишь сюда каждый раз с таким видом, будто уже принял решение, а от меня тебе требуется исключительно поставить подпись. — Не драматизируй.       — Я? — сухо усмехнулся Снейп. — Поттер, драматизировать — это исключительно твоя привилегия.              Он отвернулся к котлу, лениво помешивая густеющее зелье.       — Знаешь, что самое забавное?       — Просвети.       — Ты до сих пор считаешь, что контролируешь происходящее.       Гарри промолчал.       — Ты называешь это выбором. Возможностью уйти в любой момент. Возможностью перестать приходить. Возможностью снова стать примерным героем, любящим мужем и идеальным начальником Аврората.       — А разве нет?       — Нет, конечно. — Ответ прозвучал так спокойно, что Поттер почувствовал, как внутри неприятно кольнуло. — Потому что люди, у которых действительно есть выбор, не повторяют себе каждый раз, что могут остановиться. Ты уже по-крупному проебался и прекрасно понимаешь, что слезть с члена и иглы для тебя уже не вариант.       Тишина стала тяжелой. За стенами лаборатории что-то тихо стукнуло — наверное, очередной посетитель вошел в аптеку. Где-то зашуршали высушенные травы под сквозняком.       Гарри медленно опустился обратно на табурет.       — Ненавижу, когда ты прав.       — Нет, Поттер. — Снейп поставил ложку на стол и наконец повернулся к нему лицом. — Ты ненавидишь, что я говорю вслух то, что ты сам уже давно знаешь. — Он прошел мимо него к ящикам, вырывая из его рук косяк. — Тебе маггловское или зелье?       И все это говно было настолько будничным, простым и правильным, что Гарри просто стянул футболку и перевалился на кушетку, укладываясь удобнее.       — Зелье хочу. Нахлобучь по самое не могу и выеби, а там уже посмотрим, падла.       — Будешь ерничать — вылетишь отсюда без дозы и оргазма, с порванной задницей.       — Все равно трахнешь? — рассмеялся Гарри, неожиданно нежась на холодной кушетке.       — Нет, — Снейп на секунду замер, повернулся к нему и впервые за вечер посмотрел ему в глаза. — Изнасилую. У меня тоже есть своя выгода от тебя, мальчик.       И внутри Гарри что-то похолодело от предвкушения при виде его абсолютно честного наплевательства. Вправду же просто изнасилует.       — И в чем тогда твоя выгода? Никакого удовольствия.       Снейп посмотрел на него так, будто Гарри только что сказал что-то особенно глупое, но уже не заслуживающее даже раздражения. Просто стальной похуизм, чтобы показать, насколько же Гарри совершенно законченный долбоеб.       — Моя выгода, Поттер, — лениво произнес он, — заключается в том, что ты приходишь сюда сам.       Гарри нахмурился.       — И?       — И это экономит мне массу усилий. — Он развернулся к столу, поправляя перчатку, будто разговор уже был закрыт. — Ты представляешь ценность. Связи, статус, доступ к Аврорату, к информации, к тем местам, куда меня официально не пустят. И при этом ты достаточно сломан, чтобы не задавать лишних вопросов. Ты крышуешь меня, хочешь ты или нет.       Гарри дернулся.       — Я не…       — Не спорь, — спокойно оборвал Снейп. — Ты не в том положении. — Он продолжил, не повышая голоса: — Ты что, думаешь, что это какая-то история про “спасение” или “помощь”? Очень по-геройски, конечно. Северус Снейп спасает национальное достояние от бренности бытия. Но ты всегда плохо понимал людей. — Он посмотрел на него поверх плеча. — Это обмен. Я даю тебе то, что ты не можешь получить нигде больше. Ты даешь мне крышу. И доступ к твоей разрушенной самодисциплине, если уж быть честным до конца.       Гарри медленно выдохнул.       — Ты используешь меня.       Снейп даже не задумался.       — Разумеется. — Это слово прозвучало так буднично, будто речь шла о погоде. — А ты думал, что это все просто очередное исключение из правил? Потому что ты герой войны? — Он коротко усмехнулся. — В твоей биографии это, возможно, работает в газетах. В реальности ты просто удобный инструмент, который периодически ломается и приходит чиниться в одно и то же место.       Гарри сжал челюсть.       — И тебе вообще нормально это говорить мне в лицо?       Снейп повернулся полностью. Теперь смотрел прямо.       — Ты все равно вернешься. Вот это и есть единственная честная часть нашего разговора. Так в чем проблема, Гарри? — он аж мурлыкнул, набирая наркоту в шприц. — Если я просто получаю то, что хочу, как и ты. Если мне все равно, кем именно ты меня считаешь, когда через пару минут в тебе будет только кайф и необратимое желание получить такую разрядку, что даже пидорство тебя не будет смущать?       Гарри хотел возразить. Оправдаться. Уйти. Но не двинулся. Снейп чуть наклонил голову, оценивая эту неподвижность.       — Ты называешь это зависимостью, — продолжил он ровно. — Я называю это устойчивым паттерном поведения. Для меня разница принципиальная. — Он оттолкнулся от стола. — Потому что зависимость предполагает проблему. А проблема предполагает, что я обязан ее решать. — Он усмехнулся почти незаметно. — Но я ничего тебе не обязан, Поттер.       Гарри тихо выдохнул.       — Тогда зачем ты вообще это продолжаешь?       Снейп посмотрел на него как на особенно утомительный вопрос.       — Потому что ты продолжаешь приходить. — Он отвернулся обратно к зельям. — И пока ты приходишь сам, это не насилие, не спасение и не трагедия. Это просто… рабочая система. С выгодой. — И в этой фразе не было ни капли тепла. Но и ни капли сомнения. — Но если ты уже переступил порог моей мастерской — ты автоматически согласился на все, что мне нужно от тебя, даже если я не колю тебе дорогущие наркотики просто за твою задницу. Как бы она мне не импонировала.       Пару секунд Гарри молчал, преодолевая непосильное расстояние, преодолел расстояние до такой привычной старенькой кушетки и грохнулся на нее, чувствуя, как мурашки расползаются по разгоряченной коже.       Снейп подошел вплотную. От него пахло горьким дымом и чем-то металлическим. Шприц в его пальцах казался продолжением его собственной руки — такой же холодный и точный. Так привычно и уже давно нихуя не загадочно, но очень нужно.       — Рукав, — коротко скомандовал Снейп. Голос его стал плотным, растерявшим всю напускную ленивость.       Гарри рванул ткань серой водолазки вверх, обнажая предплечье. Внутри всё сжалось в тугой узел от предвкушения. Холодные, мозолистые пальцы Снейпа перехватили его запястье, фиксируя руку с железной, неоспоримой хваткой.       — Смотри на меня, светило, — издевательски шепнул Снейп прямо в губы Гарри, наклоняясь так близко, что Гарри почувствовал запах табака. — И дыши. Тебе сейчас покажется, что ты сдыхаешь.       Игла мягко ушла под кожу. С первой же секунды по вене плеснуло жидким азотом, который через мгновение взорвался чистым, бензиновым пожаром. Бодроперцовый компонент детонировал внутри магического ядра: в ушах зазвенело, стены мастерской поплыли, а неоновый свет лампы двоился и режал сетчатку. Мысли выбило к чертям, оставив только звенящую, пустую черноту и этот невыносимый, давящий концентрат возбуждения где-то внизу живота. Адское желание просто сделать хоть что-нибудь, чтобы внутренности взорвались от первобытного удовольствия.       Снейп отбросил пустой шприц на стол — тот покатился, стуча о пробирки. Но мужчина не ушел. Его ладонь поднялась выше, пальцы грубо зарылись в растрепанные, влажные от пота волосы Гарри, заставляя его запрокинуть голову и смотреть прямо на себя.       — Ну же, — Снейп вибрировал этим голосом прямо под корку мозга Гарри. — Где твоя гордость, Герой? Только что пытался строить из себя главного, прикрывать меня перед Кингсли. Вернемся к топику, а? Напомни мне, зачем ты пришел.       Если бы зелье не пошло по венам раньше времени — Гарри наверняка зашипел бы в ответ что-то исключительно оскорбленное, наврал бы себе вновь, прекрасно понимая, что Снейпу до его сказок вообще никакого дела нет, что ему даже не забавно с них. Но раствор уже разгонял кровь, и слова застряли в горле, перебитые волной жара. Чужое дыхание слишком привычное. Он прекрасно знал, что за этим последует, и просто толкнулся в чужое лицо ухом, без слов упрашивая.       И горячий язык Снейпа скользнул по ушной раковине, во впадинку, губы обхватили, зубы царапнули, и звуки исчезли — только влажное причмокивание, когда язык скользнул вниз, губы переместились к мочке, а те же дрянные зубы впились в нее, оттягивая, но ни черта не отрезвляя разум.       — Шалава, — сухо, но с натугой констатировал Снейп, отстраняясь.       Гарри судорожно цеплялся пальцами за край его рубашки, просто чтобы не свалиться к херам — вес собственного тела его уже не держал, гравитация насильно вела его вниз. Его мелко потряхивало, как от переохлаждения. Наркотический транс, сиюминутный, привычный, без этой тупой стадии перехода и нарастания, мешался с животным, позорным желанием, чтобы эти тяжелые руки прямо сейчас сорвали одежду и сделали то, ради чего он на самом деле аппарировал сюда посреди ночи.       Гарри закинул голову назад, шумно, с хрипом втягивая воздух. Стены мастерской плыли, звуки Лютного переулка за окном отрезало, будто захлопнули тяжелую дубовую дверь. По венам плескалось жидкое, обжигающее пламя, которое тут же превращалось в лед и обратно. Мастер, блять… А Гарри уже сейчас был готов выть.       Снейп не давал ему времени на то, чтобы переварить это клеймо. Для него это не оскорбление — это просто техническая характеристика состояния, в которое мальчишка сам себя загнал. Сухой факт, как и все, что он говорил.       Его тяжелая ладонь опустилась ниже, безжалостно и грубо впечатываясь в пах Гарри через плотную ткань джинсов. Поттер дернулся, выгибаясь навстречу этому давлению, потому что под ядом в венах даже такое жесткое, почти болезненное прикосновение отзывалось внизу живота глухим, разрывающим ударом тока.       — Смотри на меня, — приказывает Снейп. Голос звучал глухо, прямо над ухом, но бил под корку мозга сильнее любого заклятия подчинения.       Гарри заставил себя разлепить веки. Перед глазами всё плыло, неоновый свет от лампы двоился, но угольно-черные, абсолютно трезвые глаза Снейпа он видел четко. В них не было привычной для любовников страсти или нежности. Там царило только ледяное, расчетливое удовлетворение хищника, который точно знает, на какие узлы нажимать.       Снейп стащил с него джинсы вниз, до колен, не заботясь о деликатности. Холодный, пропитанный аммиаком воздух подвала обжег обнаженную кожу, заставляя Гарри крупно, судорожно вздрогнуть. Ткань белья осталась на месте, но была безжалостно спущена с ягодиц. Ноги оказались подняты, и резинка противно пережала яички, доводя натяжение почти до крика.       Холодный, пропитанный аммиаком воздух подвала обжигает обнаженную кожу, заставляя Гарри крупно, судорожно вздрогнуть, но в следующую секунду горячие, мозолистые пальцы Снейпа смыкаются на его члене.       И ему больно. Пальцы знают, как доставить боль, чистую и настоящую во всем этом дерьме. Они оттягивают крайнюю плоть слишком сильно, слишком далеко, слишком насухую. Гарри давится собственным криком, впиваясь ногтями в обивку кушетки так сильно, что пальцы сводит судорогой. Зелье разгоняет кровь до космической скорости, сердце колотится где-то в горле, но Поттер уже не боиться им удавиться — честно, это было бы своего рода облегчение. Ему кажется, что его прямо сейчас разорвет на куски, если этот мужчина не заполнит его целиком, не выжжет эту невыносимую, зудящую пустоту внутри. Или не прикончит его. На самом-то деле, в таком состоянии грань убийства и секса становилась настолько дико тонкой, что Гарри не всегда был уверен, что вообще выйдет из этой тупой лаборатории живым. — Ты хотел по самое не могу, светило? — Снейп наклоняется ниже, его свободная рука тянется к флакону с темным, маслянистым лубрикантом на краю стола, даже не глядя на него. Флакон стучит о стекло. — Твое «не могу» начнется прямо сейчас. И поверь, мне глубоко насрать, как именно ты завтра будешь сидеть в своем министерском кресле.       Он грубо, наотмашь разводит колени Гарри в стороны, фиксируя его бедра своими, тяжелыми и обтянутыми грубой тканью брюк. Гарри чувствует этот контраст — своей голой, беззащитной кожи и его жесткой, давящей мощи. Контроль летит к чертям, стирается в порошок. Гарри просто закидывает голову назад, готовый жрать эту грязную, честную жестокость до самой последней капли. Хавать и хавать, глотать горькую от сигарет сперму, ловить губами пальцы с металлическим привкусом и вообще делать что угодно, лишь бы эта боль и это унижение взрывали его изнутри, превращали внутренности в мерзкую кашу. Но Снейп не льет флакон на пальцы. Он льет его на живот Гарри, на член, и он, с неожиданной четкостью, чувствует запах перца. Жжежение начинается сию секундно. Так же быстро, как руки, плененные магическими ремнями, впечатываются в кушетку.       — Пройдет, — на секунду отвлекается Снейп, и, на секунду, в его голосе прорезается тепло. — Это тоже наркотик. Тебе только кажется. Терпи.       Гарри терпит. Терпит, сквозь сомкнутые губы и зубы. Терпит, даже когда Снейп заставляет его обслюнявить белые паучьи пальцы и стягивает до конца джинсы, оставляя белье. Оно спущенно с ягодиц, ноги подняты, но резинка противно пережимает яички. Палец секунду гуляет у колечка мышц и привычно проникает.       Давит, трахает медленно, горько, пока слюна не иссыхает и внутри не начинает жжечь от сухости, недостатка скольжения. Поттер жмурится, ёрзает, дышит натяжно, через раз, а жженте от масла все не уходит. Наебали? Опять. Ему уже плевать.       Снейп действовал методично. Он не дал смазки внутрь — только сухая, вязкая слюна на его собственных пальцах, которая быстро сдалась под напором трения. С каждым толчком внутри становилось горячо и узко, слизистую нещадно тянуло, превращая каждое мизерное движение в форменную пытку. Поттер жмурился, ерзал, дышал натужно, через раз.       А тут еще маслянистый перец, который он секундой ранее пролил Гарри на живот и член, стек ниже, подбираясь к паху сиюминутным химическим ожогом. Пожар начался изнуряющий, размывающий фокус, заставляя всю тупую послевоенную боль стягиваться в одну осязаемую точку на коже.       Гарри терпел. Терпел сквозь сомкнутые губы и зубы. Наебали с «пройдет»? Опять. Ему уже было плевать. Но магия в венах выдала чудовищное короткое замыкание: боль, сука, мимикрировала под чистый, концентрированный разряд кайфа.       — Скулишь, Поттер? — Снейп добавил второй палец, резко, до упора проворачивая их внутри и растягивая сухую кожу. Он полностью игнорировал то, как Гарри судорожно выгибал поясницу, пытаясь разгрузить натяжение. Магические ремни на запястьях держали намертво, врезаясь в кожу. — Куда делась твоя спесь? Ты же сам просил нахлобучить.       Гарри только хрипел в ответ, запрокинув голову. Зубы выбивали мелкую дробь. Из-за зелья огонь на животе и сухая, тупая боль внутри слились в один сплошной, оглушительный поток чистых импульсов. Мозг не успевал это обрабатывать. Ему казалось, что его распинают на этой кушетке, ломают, как старую кулку, но этот внутренний зуд, эта удушающая пустота, которая мучила его в министерских коридорах, наконец-то заткнулась. Ее выжигали каленым железом. Гарри давился собственным криком, впиваясь ногтями в обивку кушетки так сильно, что пальцы сводило судорогой.       Снейп двигал ладонью быстрее, специально задевая самые чувствительные узлы, выколачивая из Главы Аврората позорные, ломаные стоны, пока Гарри окончательно не превратился в кусок скулящей плоти. Зелье разгоняло кровь до космической скорости, сердце колотилось где-то в горле, но Поттер уже не боялся им удавиться — честно, это было бы своего рода облегчением. Ему казалось, что его прямо сейчас разорвет на куски, если этот мужчина не заполнит его целиком. В таком состоянии грань убийства и секса становилась настолько дико тонкой, что Гарри не всегда был уверен, что вообще выйдет из этой тупой лаборатории живым.       Так было всегда, если честно.       Только когда Гарри начал хрипеть на грани обморока, Снейп резко выдернул пальцы. Звук получается сухим, коротким. Мужчина тяжело дышал, его мокрая прядь волос упала Гарри на лицо.       Снейп лениво тянется к столу, берет флакон со скользящим лубрикантом и на этот раз обильно льет его себе на ладонь и прямо на распухшую, горящую кожу Гарри, мерзко и тупо подтирая зад этой самой смазкой. Зачем? Смягчить удар. Но ни разу не из жалости — просто Снейпу нахрен не сдалось обдирать собственный член об этот сухой перцовый пожар.       Масло легло прохладной, скользкой пленкой, на секунду притупляя огонь, но Гарри под ремнями уже не мог дышать от предвкушения. Контроль был стерт в порошок.       Снейп навалился сверху всем своим тяжелым, обтянутым грубой тканью телом, намертво фиксируя бедра Гарри своими и, наконец, стянул эту ублюдочные джинсы с его ног, откидывая на пол. Он перехватил его за челюсть, пальцы врезались в скулы до синяков, и заставил смотреть в свои угольно-черные, абсолютно трезвые глаза. В них читался только ледяной триумф хищника.       — Наигрался в начальника, Поттер? — цедит он прямо в его приоткрытый рот, подтягивая его ягодицы еще выше к себе. — А теперь смотри, во что ты превратился.       И без всякого перехода, пользуясь скользкой смазкой, он с яростной, сокрушительной силой вбился в него на всю длину. И это больно. Член шириной с женское запястье, на несильно подготовленный зад, это ебать как больно. А еще ебать как хорошо. Неопределенные такие чувства, на самом-то деле. Когда ты заполнен на перебор, яички сдавливает, и все на свете полито перцем — это должно причинять агонию на грани смерти от болевого шока. Но ему… Больно-хорошо, отвратительно-классно.              Снейп бьет наотмашь, глубоко, выколачивая из Гарри рваные, сухие вздохи. Вокруг них — звенящая темнота подвала, душный концентрат перца, пота и горького дыма.       — Что, светило? Тяжело? — хрипит Снейп прямо в его приоткрытый рот, замедляя темп, но вклиниваясь до самого упора, заставляя Гарри крупно, судорожно задрожать. — Думал, вывезешь? Посмотри на себя. Какая жалость.       Снейп коротко, издевательски усмехается. Его ладонь почти ласково, но с тяжелым, унизительным давлением похлопывает Гарри по бледной щеке.       — Хороший мальчик. Идеальная, послушная подстилка для Лютного. Куда только делся Глава Аврората?       Это «хороший мальчик» бьет Гарри под дых сильнее, чем любой физический удар. Оно звучит настолько противоестественно в этой грязной лаборатории, настолько трезво и… правильно, что у Гарри окончательно срывает резьбу. Он дергается в петлях ремней, захлебываясь слезами и срывая голос на хриплый, отчаянный лай.       — Заткнись… сука, заткнись! Не смей! — Гарри впивается глазами в Снейпа, и в этом взгляде плещется чистое, первобытное безумие пополам с умоляющей яростью. — Не надо… не говори так. Не смей мне улыбаться, не смей меня жалеть! Ненавидеть меня должен, слышишь?! Ненавидь меня!       Снейп не двигается. Он замирает внутри него, намертво вцепившись пальцами в его плечи, и просто смотрит — тяжело, изучающе, как на готовый детонировать артефакт. А Гарри уже не может остановиться, его несет по этой наркотической, перцовой петле прямо в бездну. На миг Поттеру кажется, будто в этих угольно-черных, непроницаемых глазах проскальзывает доля сострадания. И от этого тошнит сильнее всего. От этой иллюзорной мягкости хочется выть, потому что Гарри пришел сюда не за этим. Ему не нужны двое в постели, обменивающиеся нежностью; ему нужен палач, который выжжет из него министерскую стерильность.       — Убей меня здесь, Снейп… — умоляет он, уже не стыдясь своей слабости, выплевывая слова вместе со слезами и слюной. — Кончи в меня и вколи еще. Прямо сейчас. Передозни меня к чертям на этой кушетке, чтобы я не возвращался туда… Нахуй Аврорат, нахуй их всех! Сделай это, падла, ну же! Ты же хочешь, я знаю, что ты меня ненавидишь… Добей!       Каждое слово выходит с хрипом, с мясом. Гарри готов сожрать любую жестокость, лишь бы этот мужчина стал его персональным палачом, лишь бы не возвращаться в стерильную, фальшивую жизнь, где он обязан притворяться счастливым Героем.       Снейп молчит несколько секунд. Его лицо каменеет, а в черных глазах проскальзывает что-то темное, тяжелое и абсолютно беспощадное, и Гарри кажется, что член внутри начинает опадать. Он видит эту изнанку «Золотого мальчика» — изломанного, подсевшего на перцовый трип любовника, который готов ползать перед ним на коленях ради очередной дозы забвения. Он не собирается его спасать. Он не собирается его утешать.       — Размечтался, Поттер, — глухо роняет он.       И без всякого перехода Снейп резко, сокрушительно вбивается в него снова — с такой яростной силой, что у Гарри моментально отключается звук. Член не опал, чужое возбуждение не спало — это снова обман.       Мозг просто взрывается белой вспышкой, начисто стирая мысли, крики и само его имя из реальности. Каждое движение Снейпа внутри — это чистая, концентрированная жестянка: сухие, безжалостные толчки растягивают травмированную кожу, заставляя мышцы судорожно сжиматься вокруг чужого члена. Перцовое масло горит на бедрах, смешиваясь с потом, а внутри все плавится от невыносимого, острого жара.       — Брать грех на душу, сука, — выдыхает Снейп, полностью подминая его под себя, подхватывая обмякшее тело под ягодицы и поджимая ближе. — Трахать тогда некого будет.       Они двигаются в такт этому безумному, рваному ритму. Снейп берет его глубоко, до хруста в коленях, сминая под собой всю аврорскую гордость. В этой физиологической грязи, среди пятен от пролитых на матрас зелий, они становятся самыми честными любовниками на свете — без имен, без прошлого, связанные только этой болезненной, удушающей зависимостью.       Гарри уже не просто ёрзает под ним — он бьется в магических ремнях, вскидывая бедра навстречу каждому безжалостному толчку, пока по щекам, размазывая грязь и пот, текут злые, неосознанные слезы. Это слезы не от боли — от того, что из него с мясом выдирают всё, чем он пытался казаться в верхнем мире. Каждое проникновение отзывается внизу живота глухой, разрывающей волной, пальцы ног сводит судорогой под натяжением ремней, а запястья уже содраны до сукровицы о магические петли. Но этот физический ущерб — единственное, что доказывает Гарри, что он еще жив.       Его мокрая от пота прядь волос падает Гарри на лицо. Он перехватывает мокрое, искусанное лицо Поттера ладонью, намертво фиксируя челюсть, и смотрит в эти безумные, расширенные до самых краев зрачки.       Звук лопается. Гарри ослеп. Мозг взрывается миллионом грязных, восхитительных осколков. Снейп двигается внутри него как тяжелый, безжалостный механизм, выколачивая из Главы Аврората рваный, сухой сип. Толчок — и кости кушетки жалобно скрипят. Толчок — и пальцы Гарри, намертво зажатые в петлях, сводит судорога. Это не просто секс любовников — это экзекуция, это ментальное распятие, где Снейп выступает единственным честным судьей. Каждый фрикция отзывается в голове Гарри белой вспышкой. Под действием аконита и амфетамина его тело становится сверхчувствительным, каждая микротрещина на коже отзывается током. Снейп берет его глубоко, до хруста в бедрах, подхватывает его обмякшее тело под ягодицы, сминая, стирая границы между ними. Они оба мокрые от пота, оба дышат одним отравленным воздухом подвала.       — Смотри на меня! — приказывает Снейп, срываясь на рык, и его пальцы до синяков впиваются в скулы Гарри, заставляя открыть безумные, пустые зрачки. — Кто ты, Поттер? Кто ты сейчас?       — Твой… сука… — хрипит Гарри, захлебываясь ненавистью. Он тянется лицом вверх, слепо, уродливо пытаясь поймать губы Снейпа, укусить их, сожрать эту жестокость. Ему мало. Ему нужно, чтобы его уничтожили полностью, чтобы от него не осталось ничего, что могло бы завтра вернуться к Джинни.       Снейп ловит его губы своими — жестко, разбивая их в кровь, делясь привкусом табака и желчи. Его темп становится сумасшедшим, рваным. Он бьет наотмашь, вытряхивая из Гарри душу, пока финал не накрывает их как глухой, свинцовый обвал.       Как же редко Северус его целовал…       Снейп вжимается в него до упора, с утробным, животным стоном изливаясь глубоко внутрь. Горячая волна спермы обжигает изнутри, смешиваясь с перцовым жаром, и Гарри выгибается в финальной, судорожной судороге. Его собственный оргазм выстреливает на живот без единого прикосновения, чистым ментальным передозом. Воздух со свистом выходит из легких. Звук отключается. Полная, звенящая темнота.       Снейп не уходит сразу. Он остается лежать сверху — тяжелый, мокрый, дышащий Гарри прямо в ключицу раскаленным, рваным воздухом. Его сердце колотится под ребрами так бешено, будто он только что пробежал через весь запретный лес, спасая свою шкуру. Но он никого не спасал. Он только что добил остатки национального героя.       Поттер лежит пластом. Руки все еще привязаны магическими петлями к углам кушетки, кисти позорно онемели, а пальцы мелко, безвольно подергиваются. Магический трип Бодроперцового начинает медленно, неохотно сдавать позиции, оставляя после себя глухую, ноющую пустоту и дикую, животную усталость. Реальность возвращается кусками: сырость подвала, мерзкий запах паленой маггловской травы, липкое масло на бедрах, которое теперь просто противно остывало, стягивая кожу.              Снейп приподнимается на локтях. Медленно, с влажным, скользким звуком выходит из него. Гарри судорожно дергается, закусывая губу, когда по бедру течет горячая сперма, смешанная с перцовым лубрикантом сперва — грязное вещественное доказательство всего, что здесь произошло.       Старший мужчина садится на край кушетки, спиной к Поттеру. Его худые лопатки, изрезанные старыми шрамами, тяжело ходят ходуном через водолазку. Он не смотрит на Гарри. Он лениво, до автоматизма привычным жестом тянется к столу, нащупывает пачку сигарет, чиркает спичкой. Запах табачного дыма мгновенно перебивает запах секса.       — Ну и мразь же ты, Поттер, — хрипло, почти бесцветно произносит Снейп, выпуская плотную струю дыма в потолок. В его голосе нет злости. Только бесконечная, вековая циничность. — Притащить сюда это свое министерское дерьмо. Рассказать мне, как ты хочешь сдохнуть. Очень удобно.       Гарри лежит, уставившись в темный каменный свод. По щеке все еще ползет соленая капля, оставляя дорожку в слое пота и порошка.       — Тебе же понравилось, — тихо, сорванным голосом отзывается он. Говорить больно, горло словно наждачкой ободрали. — Ты получил свою крышу. Получил информацию. Завтра я подпишу отчет о проверке Лютного, и твою шарашку никто не тронет еще полгода. Все честно, Северус.       Снейп оборачивается через плечо. Глаза — два черных провала, в которых тлеет опасный, нехороший огонек. Он затягивается, едва не до фильтра, и тушит бычок прямо о край стола, размазывая пепел пальцем.       — Честно? — Снейп коротко, сухо кашляет, и на его губах появляется та самая, уродливая, понимающая усмешка. Он наклоняется над Гарри, обдавая его запахом никотина. Взмах палочки — и магические ремни на запястьях Поттера растворяются в воздухе. Руки Гарри бессильно падают на грудь, на запястьях красуются багровые, содранные до сукровицы полосы. — Ты думаешь, это цена за твою подпись, мальчик? Ты думаешь, я не найду способ откупиться от Кингсли без того, чтобы выковыривать тебя из этой кушетки каждые две недели?       Снейп берет его за подбородок — жестко, пачкая лицо Гарри пеплом со своих пальцев, и заставляет смотреть на себя. — Ты приходишь сюда, потому что твоя рыжая девка пахнет лавандой и чистым бельем. Потому что твой ребенок пахнет молоком. Потому что твои друзья смотрят на тебя как на святого. И этот чистый, правильный мир душит тебя так, что ты готов жрать перец и колоть в вены дрянь, лишь бы почувствовать, что ты еще не окончательно сгнил изнутри. Ты используешь меня как помойную яму для своей изгаженной души, Поттер.       Гарри молчит. Его крупно трясет. Потому что Снейп прав. Снейп, сука, опять бьет в самую суть, сдирая кожу с его эго.       — Но самое забавное, — тихо шепчет Снейп прямо в его искусанные губы, и его пальцы почти ласково очерчивают синяки на скулах Гарри, — что мне это нравится. Мне нравится смотреть, как Главный Аврорат Лондона валяется в моих ногах, умоляя о передозе. Это моя личная компенсация за все годы, что я притворялся твоим хранителем.       Он знает, что сейчас уйдет. Шагнет в камин или аппарирует на Гриммо. Джинни встретит его на пороге, поцелует в щеку, спросит, как прошел рейд. Он соврет. Снова. Скажет, что накрыли притон в Лютном, покажет усталые глаза. Альбус подбежит, потянет маленькие ручки... И Гарри будет улыбаться. Будет пить этот правильный кофе, чувствуя, как внутри него, под ребрами, медленно разрастается едкая, черная плесень.       — Отходи, — бросает мужчина и встает, падая за стол.       Когда Гарри приходит в себя, в подвале уже пахнет остывающим сексом и застоявшимся табачным дымом. Трип отступает медленно, оставляя в теле свинцовую тяжесть и ноющую, тупую боль во всем теле.       Снейп все еще сидит за столом. Но на нем уже чистая черная рубашка и он лениво перебирает какие-то бумаги, зажав сигарету в пальцах. Словно ничего не было. Словно Глава Аврората не валялся только что в его ногах, захлебываясь соплями и спермой. На кушетке, прямо у ног Гарри, лежит свежее полотенце и… новый, еще более темный флакон с маслянистой жидкостью. Задел на будущее. Заглавный камень их следующего четверга.       Взмах палочки Снейпа — петли исчезают. Руки Гарри бессильно падают вдоль тела, на запястьях багровеют свежие, содранные до мяса полосы.       — Одевайся, Поттер, — бесстрастно, со своей вековой циничностью произносит Снейп, пуская дым в потолок. — Скоро рассвет. Твоей примерной семье пора пить утренний кофе.       Гарри медленно, со стоном садится, чувствуя, как внутри него скользит и вытекает чужая, тяжелая жидкость. Он смотрит на новый флакон на краю стола. Приговор подписан. Жестянка продолжается.       — Через две недели Кингсли планирует проверку складов в Хогсмиде, — тихо говорит Гарри. — Там могут быть завязки на твоих поставщиков.       Снейп на секунду замирает. Корни в его пальцах хрустят, ломаясь пополам. Но он не оборачивается. — Вот как, — ровно отвечает он, кивая куда-то в пустоту котла. — Я приму к сведению, Поттер. — Я приду в четверг, — подтверждает Гарри. Это звучит не как предупреждение. Это звучит как приговор самому себе.