Когда снег пахнет предательством

***

Первый вечер в шале «Edelweiss» должен был стать тем самым идеальным открыточным моментом, который потом будет красоваться в ленте Инстаграма с хештегом «#alps #happiness #soulcleansing». Шампанское лилось рекой, камин облизывал поленья золотыми языками, а за панорамными окнами, в пугающей близости, застыли горы, подсвеченные последними лучами уходящего солнца так, будто сама природа решила провести финальную репетицию перед их личным Апокалипсисом. Арсений стоял у окна, держа в руках тяжёлый хрустальный бокал, но не прикасаясь к нему. Тепло от напитка не доходило до его пальцев - он уже давно научился не чувствовать ни холода, ни тепла, если этого не требовала игра. Его отражение в стекле было размытым, призрачным, словно он сам был всего лишь чьим-то болезненным воображением. Горы смотрели на него в ответ. Молчаливые, белые, безжалостные. Они видели многое: и триумфы, и смерти, и те моменты, когда человек обнаруживал в себе чудовище, о существовании которого даже не подозревал. — Ты выглядишь так, будто готовишься к похоронам, — раздался за спиной голос Димы Позова. Тот подошёл неслышно, как тень, и остановился рядом, тоже устремив взгляд в окно. — Или мы уже кого-то хороним? — Мы всегда кого-то хороним, Дима, — Арсений не обернулся, но в его голосе проскользнула та самая привычная, отточенная годами язвительность. — Вопрос лишь в том, осознаём ли мы этот факт или предпочитаем притворяться, что жизнь - это бесконечный праздник. — Философствуешь. Плохой знак. — Дима усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Он тоже не пил. Наблюдал. — Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать: когда ты начинаешь говорить о смерти и тщетности бытия, это значит, что ты что-то задумал. Что-то... деструктивное. — Арсений наконец повернулся и посмотрел на Диму в упор. В тёмно-голубых глазах промелькнула искра. Опасная, хищная. — Деструктивное? — переспросил он, наклоняя голову чуть набок. — Боже, Дима, ты звучишь как психотерапевт, который слишком много выпил и решил, что пациент наконец-то готов услышать горькую правду. Но я тебя разочарую: я всегда готов. Вопрос в том, готов ли ты услышать то, что я скажу. — Арсений, давай без игры в кошки-мышки. — Дима сделал шаг ближе, и между ними повисло напряжение, почти осязаемое, как электрический разряд перед грозой. — Мы оба знаем, зачем мы здесь. Все мы знаем, но делаем вид, что приехали просто отдохнуть. Я, например, приехал смотреть. Наблюдать. У меня, знаешь ли, профессиональная деформация - я ищу материал для расследования, и этот вечер обещает быть богатым на инсайты. — Материал? — Арсений усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она могла бы заморозить шампанское в бокалах. — Ты думаешь, это будет смешно? О, Дима, как же ты ошибаешься. — Он поставил нетронутый бокал на подоконник и медленно, почти театрально, провёл пальцем по его ободку, издавая тонкий, стеклянный звон. — Это будет трагедия, — продолжал он, не повышая голоса. — Самая настоящая, классическая трагедия, где каждый из нас играет свою роль. Только вот в отличие от греческого театра, где все уже знают, чем это кончится, мы здесь - в полном неведении. Мы импровизируем. И это делает нас либо гениями, либо идиотами. Или мертвецами. — Арсений говорил это, глядя куда-то сквозь Диму, и Позов невольно поёжился. Ему показалось, что температура в комнате упала на пару градусов. Он знал Арсения слишком хорошо, чтобы не понимать: тот никогда не говорит просто так. Каждое его слово - это пуля, выпущенная с точностью снайпера, и только время покажет, в кого она попала. — Какой же ты всё-таки токсичный, — тихо, почти ласково сказал Дима. — Знаешь, есть люди, которые становятся счастливее, когда вокруг них всё хорошо. А ты... ты становишься счастливее, когда чувствуешь запах надвигающейся катастрофы. Ты питаешься чужими страхами. — Нет, — Арсений покачал головой, и в его голосе внезапно появилась усталость, та самая, которую он обычно прятал за маской высокомерия. — Я не питаюсь чужими страхами. Я просто устал притворяться, что их нет. Мы все здесь собрались не для того, чтобы кататься на лыжах. Ты, я, Павел, Антон... Мы здесь для того, чтобы решить, кто кого и когда бросит. Это как игра в карты, где проигравший платит жизнью. Или душой. Какая разница?! — В этот момент в холл, где они стояли, ввалился Антон. Ввалился - единственное слово, которое описывало то, как он появился в комнате. Он был огромным, шумным, он занимал собой всё пространство, заполняя его своим голосом, своей энергией, своим присутствием. Но Арсений видел то, что было скрыто от других: под всем этим напускным весельем пряталась растерянность. Паника. Страх быть брошенным. — Арс! Дима! — заорал он с порога. — Вы чего тут прячетесь, как мыши? Там Паша бутылку "Луи Тринадцатого" открыл! Это ж надо отметить! — Антон подошёл к ним и по-медвежьи хлопнул Арсения по плечу. Жест вышел слишком сильно, слишком фамильярно, будто им парень пытался доказать себе и всем остальным, что между ними всё нормально. Арсений вздрогнул, и Дима заметил это. Только он один заметил это: лёгкую судорогу, пробежавшую по алебастровому лицу, когда рука Антона коснулась его плеча. — А ты, как всегда, в стороне, — Антон повернулся к Диме, но тот уже делал шаг назад, снимая себя с линии огня. — Арс, идём скорее! Или тебе опять нужен эстетический перерыв? — Антон, — тихо сказал Арсений, и в этом "Антон" звучало больше, чем просто имя. В нём слышалась тоска, смешанная с раздражением, и ещё что-то, чему Антон, поглощённый собственной драмой, не придавал значения. — Иди вперёд. Я подойду через минуту. Мне нужно... закончить разговор с Димой. — А-а, ну да, — Антон усмехнулся, но улыбка вышла кривой, неестественной. — Твои "интеллектуальные беседы". Я тоже хочу. Вот так вот, по душам. Только без меня, да? — Он развернулся и пошёл в сторону гостиной, откуда доносился голос Павла. Ровный, уверенный, властный. Антон шёл на этот голос, как мотылёк на огонь, и Арсений смотрел ему в спину с выражением, в котором смешались любовь, ненависть и отчаяние. — Зачем ты так с ним? — спросил Дима, когда Антон исчез за дверью. — Ты же знаешь, он не выносит, когда ты меняешь его на кого-то. — Я не меняю его на тебя, — отрезал Арсений, и его голос стал жёстким, колючим. — Я просто пытаюсь выиграть немного времени. Времени, чтобы подумать. Чтобы решить, что я буду делать с этим... с этой ситуацией. Дима хмыкнул и покачал головой. — Ты ведь уже решил, правда? Ты всегда всё решаешь заранее. Ты просто хочешь насладиться моментом. Ты хочешь посмотреть, как они страдают, прежде чем нанести удар. — Арсений медленно повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул холодный, мерцающий огонь. — Я не хочу, чтобы они страдали, — сказал он, и в его голосе не было лжи. Только усталость и какая-то жуткая, заледеневшая правда. — Я просто хочу, чтобы меня перестали мучить. Но, как выясняется, единственный способ прекратить чужие страдания - это сделать так, чтобы они забыли о твоём существовании. Или чтобы они умерли. Вариантов, видимо, всего два. — Он резко развернулся и пошёл к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались спальни. — Ты куда? — крикнул ему в спину Дима. — Взять паузу, — ответил Арсений, не оборачиваясь. — Мне нужно побыть одному. Иначе я скажу или сделаю то, о чём потом буду жалеть. Или наоборот, о чём не буду жалеть, но уже будет поздн». — Он поднялся по широкой дубовой лестнице, покрытой мягким ковром, и оказался в длинном коридоре, где горели приглушённые светильники, отбрасывая таинственные тени на стены, увешанные старыми литографиями с изображениями горных пейзажей. Здесь, в этом коридоре, он мог наконец перевести дыхание. Здесь никто не видел его лица. Он прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза. В голове гудело, как в улье. Он пытался структурировать свои мысли, но они распадались на тысячу осколков, и каждый из них был острым, как бритва. Что он здесь делает? Чего он хочет? Он приехал сюда с чётким планом, но сейчас, когда все были рядом, когда он видел их лица, их жесты, их страхи, план начинал трещать по швам. Антон. Антон был центром всего. Он любил его. Нет, не так. Он был одержим им. Эта одержимость была похожа на болезнь. Она разъедала его изнутри, заставляя совершать поступки, о которых он потом жалел. И Антон, огромный, шумный, несчастный Антон, был единственным человеком, который мог вытащить его из этой бездны. Или столкнуть в неё окончательно. Павел. Павел был опасен. Он знал это с самого начала. Павел был тем, кто плетёт паутину, не давая жертвам даже шанса заметить, что они уже пойманы. И Павел хотел Антона. Не так, как Арсений. Павел не умел любить, он умел владеть. Он хотел заполучить Антона как трофей, как эксклюзивный контракт, который нужно подписать любой ценой. Эдик. Эдик был... просто Эдик. Красивый, пустой, покорный. Эдик был тем, кого можно использовать как оружие. И Арсений не гнушался этого. Он уже использовал его, чтобы причинить боль Антону, и это приносило ему странное, саднящее удовольствие. Дима. Дима был зрителем. Наблюдателем. Он не участвовал в этой драме, он был хроникером, который записывает всё на воображаемую плёнку. И это делало его одновременно безопасным и опасным. Безопасным, потому что он не был вовлечён в любовный треугольник. Опасным, потому что он знал слишком много. *** Арсений открыл глаза и посмотрел в потолок. Там, на лепнине, он увидел какой-то причудливый узор, напоминающий спираль. Спираль. Символ цикличности. Символ того, что всё повторяется. Что он снова и снова будет попадать в те же ловушки, снова и снова будет пытаться выбраться, и снова и снова будет терпеть поражение. — Ты невыносим, — прошептал он в пустоту коридора, но слова были адресованы ему самому. — Ты невыносим, Арсений. Ты строишь планы, ты страдаешь, ты хочешь, чтобы тебя поняли, но ты сам не понимаешь себя. — Он оттолкнулся от стены и пошёл в свою спальню. Ему нужно было увидеть своё отражение. Убедиться, что он ещё существует. Что он не стал призраком в этом доме, где каждый уже начал свою игру. Спальня была роскошной. Огромная кровать с балдахином, мягкий ковёр на полу, панорамное окно, выходящее на заснеженные склоны, и туалетный столик с большим зеркалом в золочёной раме. Арсений подошёл к зеркалу и посмотрел на себя. Лицо, которое смотрело на него, было красивым. Слишком красивым. Алебастровая кожа, тёмные волосы, янтарные глаза с вечной тоской. Это лицо могло бы быть на старых портретах - лицо декадента, поэта, человека, который слишком много думал и слишком мало жил. — Ты - ошибка, — сказал он своему отражению. — Ты должен был родиться в другое время. В другое место. Ты должен был умереть молодым, чтобы тебя запомнили гением. Но ты живёшь, и это делает тебя обычным человеком. —Он провёл пальцем по стеклу, оставляя мутный след, и на мгновение ему показалось, что отражение смотрит на него с укором. С упрёком. С тем самым взглядом, который он видел в глазах Антона каждый раз, когда между ними пробегала искра раздражения. — Я не хочу быть гением, — прошептал он. — Я хочу быть счастливым. Но счастье - это не про меня. Счастье - это для простых людей. Для тех, кто умеет прощать. Умеет забывать. Умеет двигаться дальше. — Он отошёл от зеркала и сел на край кровати. Телефон завибрировал в кармане. Он достал его и увидел сообщение от Антона: «Арсений, иди сюда. Я не могу один. Пожалуйста». И это «пожалуйста» разбило его сердце. Потому что он знал: Антон не просто зовёт его. Антон даёт ему последний шанс. Последний шанс быть вместе. И если он сейчас не пойдёт, всё будет кончено. Всё. Окончательно и бесповоротно. Арсений сжал телефон в руке, смотрел на экран несколько мгновений, затем глубоко вздохнул. Он знал, что этот выбор не имеет значения. Что, какой бы выбор он ни сделал, он будет неправильным. Потому что он сам был неправильным. Неправильным с самого начала. — Хорошо, — прошептал он, отвечая на сообщение. — Иду. — Он встал с кровати, оправил несуществующие складки на своём идеально сидящем свитере, и снова посмотрел на себя в зеркало. На мгновение ему показалось, что отражение улыбнулось ему. Кривой, злой улыбкой, в которой было обещание скорой катастрофы. — Ты красивая ложь, Арсений, — сказал он себе. — Ты - иллюзия, в которую все готовы верить. Но правда в том, что ты просто испуганный мальчик, который боится, что его бросят. И поэтому он бросает первым. *** В гостиной, куда Арсений спустился через пять минут, царила атмосфера искусственного веселья. Павел сидел в кресле у камина, держа в руке бокал с коньяком, и смотрел на огонь с выражением, которое можно было принять за задумчивость, но которое на самом деле было выражением охотника, выслеживающего добычу. Рядом с ним, на низком пуфике, сидел Антон. Он слишком близко, слишком интимно придвинулся к Павлу, и между ними повисла та особая энергия, которую невозможно было не заметить. Арсений замер на входе, впиваясь взглядом в эту картину. Антон что-то говорил Павлу с неестественно оживлённым лицом, смеялся, касался его руки, и в каждом его жесте читалась мольба: «Посмотри на меня. Я здесь. Я твой». Павел же отвечал на это лёгкой, снисходительной улыбкой, которая на самом деле была щелчком по носу: «Ты смешной, когда стараешься. Но ты всё равно мой». — Арс! — воскликнул Антон, увидев его. — Ты пришёл! А я думал, ты опять будешь прятаться в своей спальне и перечитывать Бодлера до самого утра. — Я и не думал прятаться, — сказал Арсений, и голос его был ровным, как зеркальная гладь замёрзшего озера. — Я просто решил немного привести мысли в порядок. — Эдик, сидевший в кресле напротив, посмотрел на Арсения с плохо скрываемым обожанием. Он тоже держал бокал, но пил из него маленькими, неловкими глотками, словно боялся, что шампанское может закончиться, и он останется без единственного разрешённого ему удовольствия. — Мы как раз обсуждали планы на завтра, — сказал Эдик, пытаясь привлечь внимание Арсения. — Павел хочет подняться на ледник Монблана. Говорит, что это будет незабываемо. Я никогда раньше не был на леднике. — Я тоже не был, — сказал Арсений, и в его голосе проскользнула та самая опасная интонация, которую Дима уже научился распознавать. — Но я слышал, что на ледниках очень легко потеряться. Там нет ориентиров. Только белое небо, белый снег и белая смерть. — Наступила тишина. Павел поднял на него глаза, и на мгновение в них мелькнула тень удивления, смешанная с уважением. — Ты всегда умел создавать атмосферу, Арсений, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Это талант. — Это не талант, Паш. — Арсений подошёл к бару и налил себе виски, не предлагая никому. — Это просто знание того, что всё рано или поздно кончается. И что смерть - это не самое страшное. Самое страшное, это когда тебя оставляют одного в то время, когда ты больше всего нуждаешься в присутствии. Вот это настоящая трагедия. — Он повернулся и поднял бокал в тосте. — За наш Альпийский развод. Мой, твой, ваш. За то, что мы все здесь, и за то, что каждый из нас готов бросить другого в ту или иную пропасть. Потому что это единственное, что мы умеем делать хорошо! — Арсений, — тихо сказал Антон, и в его голосе послышалась мольба. — Прекрати. Ты всем портишь вечер. — Я не порчу вечер, — ответил Арсений, глядя на него поверх бокала. — Я просто говорю то, что все думают, но боятся произнести вслух. — Дима, стоявший в углу комнаты с бокалом красного вина, кашлянул и сказал: — Знаешь, Арсений, если ты продолжишь в том же духе, у нас действительно начнётся какой-нибудь скандал. А я ведь приехал сюда за материалом для расследования. Мне нужны факты, а не трагедии. — Факты?! — Арсений повернулся к нему, и в его глазах промелькнула искра безумия. — Ты считаешь, что это просто факты? Ты видишь, что происходит у нас на глазах? — Он указал рукой на Антона и Павла, и Антон невольно отодвинулся, словно его поймали на месте преступления. — Ты видишь эту игру? — продолжал Арсений, повышая голос. — Павел хочет Антона. А Антон хочет быть нужным! Я же хочу, чтобы Антон был счастлив, но я не умею делать его счастливым. Эдик хочет меня, но я для него слишком сложный. Дима хочет наблюдать, не вмешиваясь. И всё это - одна большая, грязная, токсичная история. И вы хотите, чтобы я делал вид, что всё замечательно?! — Он отпил виски, и глоток обжёг горло, но он почти не почувствовал этого. — Я не могу притворяться! Не здесь, не сейчас. Может быть, потом, когда мы будем на леднике, когда начнётся метель, когда никто не сможет услышать крик другого, я смогу улыбаться и говорить, что всё хорошо. Но сейчас... сейчас я просто хочу, чтобы вы все знали: я не верю в ваши игры. Я не верю в вашу искренность. И я не верю, что кто-то из нас уедет отсюда счастливым. — В гостиной повисла тяжёлая, звенящая тишина. Слышно было только потрескивание дров в камине и тихое завывание ветра за окном. Павел медленно поднялся с кресла и подошёл к Арсению. В его глазах не было ни гнева, ни обиды. Только спокойствие. Спокойствие человека, который знает, что ему нечего терять. — Ты очень умный, Арсений, — сказал он, понизив голос. — Но умные люди часто совершают глупые ошибки. Они думают, что если они видят картину целиком, то могут управлять ею. Но они забывают, что на картине есть и другие художники. И что иногда кто-то может переписать твою работу прямо у тебя на глазах. — Это угроза? — Арсений усмехнулся, но усмешка была напряжённой. — Нет. Это совет, — ответил Павел, и его голос был мягким, почти нежным. — Не пытайся управлять тем, что не можешь контролировать. Особенно когда ты сам находишься внутри картины. И помни: в горах никто не гарантирует тебе, что ты вернёшься обратно. — Он развернулся и отошёл к камину, жестом показывая, что разговор окончен. Антон смотрел на Арсения с выражением, в котором смешались боль, гнев и ещё что-то, чему Арсений не мог найти названия. — Ты переходишь всевозможные границы, — тихо сказал Антон, вставая с пуфика. — Я не знаю, что ты пытаешься доказать, но то, как ты себя ведёшь... Это неправильно. — Неправильно?! — Арсений снова усмехнулся, и в его голосе послышалась горечь. — То, как я себя веду, - это реакция на то, что вы все делаете со мной. На то, что ты делаешь со мной, Антон. Ты не видишь этого? Ты не понимаешь, что каждое твоё прикосновение к Павлу - это нож в моей спине?! — Арс, — начал Антон, но Арсений перебил его. — Не надо. Не надо оправданий. Ты выбрал. Ты сделал свой выбор, когда впервые остался с ним в этом шале наедине. Ты сделал свой выбор, когда позволил ему трогать тебя так, как должен трогать только я. И ты продолжаешь делать этот выбор каждый день! — Он поставил бокал на столик, не дожидаясь ответа, и вышел из гостиной. В коридоре он наткнулся на Диму, который, видимо, вышел вслед за ним. — Ты в порядке? — спросил Дима с неподдельной тревогой. — Я никогда не видел тебя таким... — В порядке? — Арсений остановился и посмотрел на него. — Я никогда не буду в порядке, Дим. Ты же знаешь. Мы все здесь не в порядке. Мы просто играем роль. Я играю роль человека, который может справиться с любой хуйнёй. Антон играет роль того, кого любят и хотят. Павел играет роль спасителя, который может всё исправить. Но правда в том, что мы все - жертвы. Жертвы самих себя. — Он потёр виски, где начала пульсировать головная боль. — Я собираюсь лечь спать, — сказал мужчина, уже тише. — Я очень устал. Эта игра... она требует слишком много энергии. — Ты уверен, что не хочешь поговорить об этом? — спросил Дима. — Я могу... я могу слушать. Я не буду перебивать. Я не буду советовать. Я просто буду здесь. — Арсений посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было больше, чем простая благодарность. В нём была мольба. Безмолвная, отчаянная мольба о помощи, которую он не мог произнести вслух. — Спасибо, Дима, — сказал он наконец. — Но я справлюсь один. Я всегда справляюсь. Это моё проклятие и моя сила. — Он развернулся и пошёл в свою спальню, оставляя Диму стоять в коридоре с бокалом недопитого вина в руке. Дима смотрел ему в спину и чувствовал, что здесь, в этом шале, происходит что-то, что изменит их всех навсегда. Что-то, что нельзя будет исправить. Что-то, что будет преследовать их до конца их дней. Он поставил бокал на столик и прошептал в тишину коридора: — Альпийский развод. Боже, Арсений. Ты и не представляешь, насколько ты прав. *** Арсений закрыл дверь своей спальни и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись. Он ненавидел себя за то, что позволил эмоциям взять верх. Он ненавидел себя за то, что потерял контроль. Но больше всего он ненавидел себя за то, что не мог перестать любить Антона. Любовь была невыносимой. Она была как раковая опухоль, которая росла внутри него и уничтожала всё живое. Она была как наркотик, от которого нельзя отказаться, даже когда он уже убивает тебя. Он знал, что Антон - его слабость, его ахиллесова пята, его единственная точка уязвимости. И он знал, что Павел будет использовать это против него. Антон, который не мог жить без внимания. Антон, который так отчаянно хотел быть нужным, что готов был дать себя разорвать на части. Антон, который никогда не научится быть один. Арсений подошёл к окну и посмотрел на заснеженные склоны, подсвеченные луной. Горы были прекрасны в своей безразличной белизне. Они не знали ни любви, ни ненависти. Они просто существовали. И это было их величие. — Я справлюсь, — прошептал он в стекло. — Я должен справиться. Потому что если я не справлюсь, я пропаду. А я не хочу пропадать. Я хочу жить. — Но слова прозвучали фальшиво, и он знал это. Он не хотел жить. Он хотел, чтобы эта боль прекратилась. И он был готов на всё, чтобы это сделать. Даже если это означало уничтожить то, что он любил. Даже если это означало уничтожить самого себя. В соседней комнате, куда переместился Антон, он сидел на кровати и смотрел в потолок, пытаясь успокоиться. С ним был Павел, который пришёл «просто проведать» и теперь стоял у двери, наблюдая за ним с той же снисходительной улыбкой. — Он невыносим, — сказал Антон, и голос его дрожал. — Он не даёт мне дышать. Я делаю шаг, а он делает шаг назад. Я пытаюсь подойти ближе, а он отталкивает меня. А потом он винит меня в том, что я ищу понимания у тебя. — Антон — Павел подошёл к нему и положил руку на плечо. — Ты знаешь, что я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Я здесь, чтобы помочь тебе. — Антон поднял на него глаза, и в них была та самая смесь благодарности и отчаяния, которую Павел научился использовать как ключ к его душе. — Я не знаю, что мне делать, — прошептал Антон. — Я люблю его. Я правда люблю. Но я не могу больше выносить этот холод. Я не могу больше быть рядом с человеком, который смотрит на меня, как на пустое место. — Значит, тебе нужно сделать выбор, — сказал Павел, наклоняясь к нему. — Ты должен решить, с кем ты хочешь быть. С тем, кто не может дать тебе того, что тебе нужно, или с тем, кто готов дать тебе всё. — Антон посмотрел на Павла, и в его глазах мелькнула тень сомнения. Но сомнение было мгновенным. Оно утонуло в волне эмоций, которые Павел умело направлял в нужное русло. — Ты прав, — сказал Шастун, хотя Павел не произнёс ни слова о правоте. — Я должен сделать выбор. — Да, — подтвердил Павел. — Ты должен сделать выбор. Но не торопись. У нас есть время. В горах время течёт по-другому. Здесь можно всё обдумать и принять правильное решение. — Он положил руку на затылок Антона, и тот не отстранился. Напротив, он придвинулся ближе, и Павел почувствовал, что сеть сжимается. — Иди спать, — сказал Павел, отстраняясь. — Завтра мы поднимемся на ледник. И там, на высоте, где воздух становится прозрачным и звонким, ты поймёшь, что тебе действительно нужно. — Он вышел из комнаты, и Антон остался один. Он смотрел на закрывшуюся дверь и чувствовал, как холод одиночества снова наполняет его изнутри. Но это был не холод Арсения. Это был другой холод. Более страшный. Холод, который говорил ему, что он идёт по тонкому льду. И что в любой момент этот лёд может треснуть. А на кухне, куда незаметно переместился Эдик, он стоял у плиты и грел себе молоко, глядя на снег за окном. Он тоже пытался понять, что происходит. Он, который всегда держался в стороне, наблюдая за драмой, в которой участвовали другие, чувствовал, что что-то меняется. Что лёд под ним тоже трещит. Он не мог объяснить, почему Арсений был для него так важен. Возможно, потому что Арсений был первым человеком, который увидел в нём не просто красивую картинку, а личность. Первым человеком, который разговаривал с ним всерьёз, не шутил, не снисходил. И сейчас, когда Арсений был на грани, Эдик чувствовал, что должен что-то сделать. Что-то, что изменит ситуацию. Но что? Он поставил кружку на стол и посмотрел на свои руки. Руки были белыми, изящными, с идеальным маникюром. Руками, которые никогда не работали тяжело. Руками, которые всегда ждали, что кто-то другой придёт и решит всё за них. — Я не хочу больше ждать, — прошептал он. — Я хочу сам решать свою жизнь. Я хочу... — Он не закончил фразу. Потому что в дверь постучали, и вошёл Дима, который тоже не мог уснуть. — Ой! Эдик, ты тоже на кухне, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Не спится? — Да, — ответил Эд, отводя взгляд. — Тоже пытаюсь привести мысли в порядок. — Похоже, мы все сегодня пытаемся это делать, — сказал Дима, садясь напротив. — Но, наверное, в горах это как-то по-особенному получается. Воздух здесь такой... прозрачный, что мысли становятся острыми, как лезвия. — Эдик кивнул, не зная, что сказать. Он никогда не умел вести глубоких разговоров. Он всегда чувствовал себя неловко, когда кто-то пытался заглянуть ему в душу. — Ты не думал, что всё это странно? — спросил Дима, меняя тему. — Мы все приехали сюда, в это роскошное шале, в этот снежный рай, а внутри у каждого - ад. Арсений говорит о смерти, Павел плетёт интриги, Антон разрывается между ними... А ты? Что ты чувствуешь, м? — Я чувствую, что я здесь лишний, — сказал Эдик тихо, и в его голосе прозвучала горькая искренность. — Я здесь, потому что Арсений меня позвал. Но я не понимаю, зачем. Зачем я ему? Что я могу дать ему такого, чего нет у других? — Дима посмотрел на него внимательно, и в его взгляде промелькнула тень понимания. — Может быть, ты ему нужен как раз потому, что ты не такой, как все. Ты не играешь в эти игры. Ты искренний, Эд. Ты не пытаешься управлять им. Просто... ты есть. И это уже много. — Эдик покраснел и опустил глаза. Ему было неловко от того, что кто-то видит его настоящего. Но в то же время это было приятно. — Я не хочу быть просто "есть", — сказал он. — Я хочу быть важным. Хочу, чтобы он видел меня. По-настоящему. — Дима кивнул, но не стал развивать тему. Он просто допил своё молоко и сказал: — Иди спать. Завтра будет новый день. И, возможно, он принесёт ответы на вопросы, которые мы не можем решить сегодня. *** Арсений лежал на кровати и смотрел в потолок. Сон не шёл. Мысли крутились в голове, как заевшая пластинка, проигрывая одни и те же фрагменты боли и отчаяния. «Антон, Антон, Антон...» - это имя звучало как удары колокола. Как набат. Как молитва и проклятие одновременно. Внезапно он услышал шаги в коридоре. Кто-то шёл, не таясь, и остановился у его двери. Несколько мгновений тишины, и после слышится тихий, едва слышный стук. — Арсений, ты спишь? — Это был голос Антона. Тот самый голос, который он готов был слушать вечно. Голос, который сейчас был полон сомнения и боли. Арсений затаил дыхание и не ответил. Он боялся, что если откроет дверь, то не сможет сдержать эмоций. Что просто рухнет на колени и будет умолять Антона остаться, забыть о Павле, забыть обо всём, просто быть с ним. И это будет полным, абсолютным поражением. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал Антон сквозь дверь. — Я знаю, что ты слышишь меня. Арсений, я просто хочу... Я не знаю, что я хочу. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я всё ещё здесь. Что я не ушёл. Но мне нужен ответ. Мне нужно знать, любишь ты меня или нет. По-настоящему. — Арсений зажмурился, сжав кулаки до боли. «Я люблю тебя, Антон, — подумал он. — Я люблю тебя так сильно, что это убивает меня. Но я не могу тебе этого сказать. Потому что если я скажу это, ты будешь использовать это против меня. Ты уже используешь. Ты используешь мою любовь, чтобы делать мне больно». — Он не ответил. Просто лежал в тишине и слушал, как дыхание Антона за дверью становится тяжёлым, как шаги начинают удаляться, и как наконец всё затихает. Только тогда он позволил себе дышать, и слёзы, которые он сдерживал так долго, потекли по его щекам. — Люблю, — прошептал он в пустоту комнаты. — Люблю, люблю, люблю. И это моё проклятие. Это то, что уничтожит меня рано или плздно. — За окном поднималась метель, и снег кружился в диком танце, стирая все следы, все ориентиры. Горы закрывались белой пеленой, и в этом была какая-то зловещая красота. Красота изоляции, красота того момента, когда возврата назад уже не будет. Арсений закрыл глаза, и в его сознании начал формироваться новый план. План, который включал в себя ледник, холодную, безжалостную высоту и момент, когда всё станет ясно. Когда каждый скажет то, что действительно думает. И когда некоторые из них останутся в горах навсегда.