лавка воспоминаний

Принц-стрит, Сохо, Нью-Йорк, США

Холодный весенний воздух ударяет Чану в лицо, стоит ему выбраться из метро на Спринг-стрит. Он зябко ёжится, поплотнее кутаясь в кожаную куртку и подтягивая шарф, чтобы спрятать под ним замерзающие щёки и подбородок. Дождь мелкой неприятной изморосью оседает на волосах, и намеревается превратиться во что-то по-серьёзнее. Более крупные капли уже ударяли по носу. Чан, недолго думая, раскрывает зонт. Мужчина, следовавший за ним, толкает в плечо, чтобы обогнать и что-то недовольно бубнит себе под нос. Выругаться ему вслед Чану не позволяет воспитание и менталитет, а ещё точно такие же спешащие люди. Они, словно черная река, – редко зонты встречались других цветов, – стремились кто куда. Кто-то спешил на работу, кто-то на встречу с важным человеком, кто-то просто по делам или скрыться от навязчивого дождя. После солнечной Австралии промозглая и дождливая весна Нью-Йорка казалась ему какой-то чуждой, непривычной, больше напоминающей позднюю осень. Чан шмыгает носом и направляется по прямой, вдоль улицы Лафаетт. На первом перекрёстке ему нужно повернуть налево, чтобы попасть на Принц-стрит, куда и направил его Минхо. Чан перебрался в Нью-Йорк совсем недавно – полгода ведь недавно? – и не то, чтобы по своей воле. В родном Сиднее он работал в полиции в отделе, занимающимся поиском людей, как пропавших без вести, так и совершивших особо тяжкие преступления. Он всегда мечтал помогать, находить людей, когда надежды на позитивный исход уже не было, возвращать их в семьи. Это всегда невероятные эмоции. Ему нравилось спасать, чувствовать, что он делает что-то хорошее, важное. Кто-то же должен. Перевестись пришлось тоже из-за работы. В местном отделе требовались специалисты, в том числе тот, кто будет управлять ими. О должности начальника Чан никогда не грезил. Командовать он не очень-то и любил, хоть и обладал всеми качествами: собранность, ответственность, лидерские и ораторские навыки. Мама всегда говорила, что даже в детстве дети слушались его, тянулись, готовые шествовать за ним куда бы он ни пошёл. Наверняка в прошлой жизни Чан был каким-то правителем или полководцем. Это всегда его смешило, но отрицать было бесполезно. Пусть Чан и не подавал вида, но переезд выдался для него не самым удачным. Город не встретил горячими объятиями, как и новые коллеги. И он их прекрасно понимал. Приехал какой-то незнакомец из-за бугра, начал строить из себя начальника, заставлял работать, людей искать, отчёты писать, выходить вне рабочего времени, вызывает в ночи. Но всё то же самое Чан делал и в своём отделе, даже не будучи тем, кто раздаёт указания, а лишь подчиняется. В нью-йоркском отделе пришлось наводить свой порядок. Сослуживцев и правда пришлось настраивать на работу, заставлять выполнять свои обязанности. И либо это отделение потерпит крах, развалится и будет расформировано, а Чан уедет домой, либо же он поднимет это место с колен. Пока что, вроде, получалось вполне сносно. По крайней мере, удалось привести в норму бумаги и отчётность, разобраться с некоторыми делами, какие-то закрыть, какие-то вновь возобновить. Коллеги привыкали к нему не спеша, но уже сейчас, спустя полгода, не смотрели на него косо и не плевались ядом за спиной. Что это – умение находить общий язык, совместный кофе с пончиками по утрам, или всё же авторитет? Чан сворачивает на Принц-стрит. В кармане навязчиво шелестит бумажка, на которой корявым почерком нарисован маршрут. Пройти пересечения с Бродвеем, Мерсер и Грин-стрит. В районе Вустера перейти дорогу и попасть к скоплению множества домов, там, среди магазинов и галерей, будет антикварный магазин «Лавка воспоминаний». Зачем Чан туда направляется, он пока не понимал. За все те месяцы, что Чан находился в Нью-Йорк, он и на йоту не изучил город. Огромный, битком застроенный домами, компаниями, развлекательными местами, он напоминал муравейник, где каждую секунду что-то происходило. В районе нижнего Манхэттена он и вовсе оказался впервые. Такие вылазки, конечно, были полезны, чтобы иметь представление, что и где находится, как и куда попасть. Обычно Чан совершал их на машине, но не сегодня. Минхо говорил, что лучше на метро и идти на своих двоих, для надёжности. Для какой? Ему так и не объяснили. Просто надо. Чан спорить не стал, благо что неплохо ориентировался на незнакомой местности и имел хорошую зрительную память. Глазеть по сторонам, особенно наперевес с зонтом, было не очень удобно. Но всё же, Чан не упускал возможности осмотреться. Принц-стрит сочетал в себе современность, отлично гармонирующую со стариной. Многое хотелось рассмотреть, будь у Чана больше времени... Взгляд цеплялся за модные бутики, названия которых часто мелькали в рекламе, а вот тот дом из красного кирпича, с пожарными лестницами на лицевой стороне здания, выглядит так, будто Чан видел его в каком-то известном фильме. Многое здесь было как постановка к фильмам и мейнстримным сериалам. Хотелось задержаться подольше, выпить кофе вон в той кофейне на углу. Но поток людей как будто бы сам нёс его к месту назначения. Вот и перекрёсток между Принц-стрит и Вустер, а чуть дальше – Западный Бродвей. Чан торопливо перебегает дорогу, прищуриваясь и вглядываясь в вывески на стенах. Нужную он заметил не сразу. «Лавка воспоминаний» имела небольшое начертание прямо над дверью, выведенное вензелями и завитушками. Нужно было ещё присмотреться, разобрать шрифт, чтобы понять, что это то самое место. Узкий домик, зажатый с обеих сторон точно такими же, но побольше, выглядел совершенно не примечательно. Серые стены, выше на окнах маленькие балкончики, на которых разве что можно расставить цветочные горшки. Интересно, кто вообще соглашается жить в таких узких домах? Разве там нет ощущения, что тебя сейчас сплющит? Чан поднимается на крыльцо, закрывая зонт и стряхивая с него остатки влаги. Взгляд невольно падает на улицу. Странно: стоя сейчас здесь, он ощущает какую-то вакуумность, как если бы кто-то резко убавил звук. Но людей и машин не стало меньше. Может, ему просто заложило уши? Чан даже трёт правое, но дискомфортное ощущение не проходит. Впрочем, он разберётся с этим позже, может даже посетит врача. Открывая дверь, невероятно тяжёлую, – хоть с виду и не скажешь, – сверху он слышит звонкий колокольчик. Чан поднимает голову, чтобы взглянуть на него. Золотистый, отполированный до блеска, и ужасно громкий. Звуки били по неслышащим ушам. Всё это кажется ещё страннее. У входа Чан замечает стойку для зонтов, которая напоминает ему о Великобритании, Шерлоке Холмсе и тростях. Зонт, между прочим, надо бы оставить в стойке, чтобы не капать им по полу. Небольшое узкое помещение встречает давящей тишиной, но уже через мгновение наполняется звуками. Гулким ходом старинных часов, шелестом мобиля с бумажными птицами, шуршанием старой детской игрушки – карусели, где лошадки скачут по кругу – тихим тиканьем будильников, наручных часов, бормотанием винтажного радио. И это только то, что Чану попалось на глаза в первую минуту осмотра. Антикварный магазин? Но зачем Минхо отправил его сюда, и как это поможет делу? Чан нерешительно проходит внутрь лавки. Это то место, про которое говорят, что там разбегаются глаза. Множество различных вещей, наполненных своей историей и воспоминаниями, забытые, брошенные, потерянные, ищущие новый дом. Взгляд привлекает солдатик на полке. Чан почему-то задерживается на нём, стараясь рассмотреть получше. Он похож на того, который был у него когда-то в детстве. Это было так давно, но он помнит, как плакал, когда не смог его найти. Фигурку подарил дедушка, когда Чану исполнилось пять. Он играл с ним днями напролет, таскал с собой везде, даже спал, ел, купался. Солдатик был с Чаном двадцать четыре часа на семь дней в неделю, и потерять его было чем-то нереальным. Но всё же это случилось. В один день он просто пропал. Он не нашёлся в кровати. И под ней. Ни в ванной, ни на кухне, ни даже в саду. Чан тогда заставил всех его искать, но всё было бесполезно. Сейчас, глядя на игрушку на полке, Чана захлёстывают воспоминания. Он поднимает его, переворачивая вверх тормашками. В детстве на подошве сапог он вырезал свои инициалы, «Б.К.Ч.» – Бан Кристофер Чан. Точно такие же сейчас были на этом солдатике. Как такое возможно? — Добрый день, чем могу Вам помочь? — голос за спиной не громкий, но заставляет вздрогнуть и поставить фигурку обратно на полку. Чан оборачивается, упираясь взглядом в молодого человека перед ним. Приходится чуть отступить, чтобы не столкнуться носами. Слишком близко. И миндалевидные глаза кажутся чересчур внимательными и пронзительными. — Здравствуйте. Да, помощь понадобится… — неуверенно начинает Чан. — Правда, не совсем понимаю, какого рода, но я пришёл от Ли Минхо. Незнакомец вскидывает бровь. Только сейчас Чан замечает бейджик на кармашке жилета – Сынмин. Слышится короткий вздох. — Минуту. Продавец, если Сынмин таковым является, подходит сначала к входной двери и запирает её на ключ, после чего переворачивает вывеску на «закрыто». Чан думает о том, что тот выглядит довольно абсурдно. Весь его внешний вид, начиная от классического коричневого костюма и заканчивая аурой, окружающей его, движения, выглядит так, будто тот совершенно из другого времени. Он ощущался как кто-то, прибывший из другой эпохи, и совершенно не вязался с тем, что происходит за дверями этого магазина. А может, так и должен выглядеть человек, работающий в антикварной лавке. Ну, чтобы для антуража. — Пойдёмте. Честно, Чану совершенно не хотелось идти. Всё выглядело как-то подозрительно и сомнительно. Куда идти и зачем? Что сейчас будет происходить? Не то чтобы Чан был трусом, но чуйка его никогда не подводила. Но, так или иначе, он последовал за новым знакомым. Чан не заметил, что сделал Сынмин, но стеллаж, расположенный за стойкой продавца, отворился. Сынмин прошёл внутрь и сейчас смотрел на Чана, ожидая, когда тот сделает то же самое. Он колебался всего несколько секунд, чтобы наконец-то зайти в потаённое место. Оно было похоже на тёмный коридор, и было ничего не видно. Но так было только в начале. — Вы всегда так слепо следуете за незнакомцами? — в голосе Сынмина послышался смешок, заставляющий недовольно поджать губы. — Нет, это впервые. Но есть чувство, что так надо. — Хм. Я так понимаю, Минхо Вам ничего не рассказал? Щёлкает выключатель, и глаза Чана начинают слезиться от яркого света. Он жмурится, закрывая лицо ладонями, после чего растирает веки, чтобы немного снять неприятное напряжение и убрать влагу. — Ой, простите, надо было предупредить, — чужой голос скользит волнением и сочувствием. — Держите. Руки Чана касаются пальцы, после чего в ладони оказывается платок. — Спасибо… Если бы это место подсказал мне не Минхо, я бы подумал, что это спланированное нападение, — Чан фыркает, вытирая глаза и привыкая к свету. Тихий бархатный смех ласкает слух. — На вашем месте, я бы не доверял Минхо так сильно, он тот ещё прохвост, — Сынмин щёлкает рычажками на рубильнике, включая свет в оставшемся помещении. Чан не замечает, как открывается его рот от удивления. Множество стеллажей высятся перед ним, уходя настолько далеко вперёд, что невозможно разглядеть. Чан бросает взгляды вправо и влево, и стеллажи также уходят в разные стороны. — Что это за место? — Чан внезапно для себя переходит на шёпот. — Это архив воспоминаний. Здесь хранятся воспоминания всех людей в мире, начиная с первого разумного человека и по сей день. Чан оборачивается на Сынмина, находя его слова если не бредом, то хотя бы несмешной шуткой. Кто вообще сможет поверить в то, что возможно сохранить воспоминания всех людей на земле, живших сотни и тысячи лет назад, и продолжающих жить? Это же совершенно невозможно. В голове не может уложиться как в одном помещении можно собрать такое количество информации и как её в принципе можно собрать. Но Сынмин не смеётся и даже не улыбается, чтобы хоть как-то показать, что он над ним шутит и сейчас скажет, что Минхо прислал его совершенно за другим. — Я слышу, как скрипят шестерёнки в Вашей голове, — Сынмин смахивает чёлку с глаз. — Понимаю, сложно в такое поверить, но это правда. Он подходит к небольшому столу, напоминающему ресепшен в регистратуре поликлиники, и подключает компьютер. Обычный стационарный компьютер. Чан только сейчас закрывает рот, понимая, насколько глупо выглядел всё это время. — В это не то, чтобы тяжело поверить, а скорее совсем невозможно. Как вообще осуществимо сохранить воспоминания всех людей? Особенно со времен возникновения… Немыслимо. Это надо залезть в голову, считать информацию, загрузить или перенести на бумагу. По-вашему, я должен поверить в то, что кто-то первобытный смог такое провернуть? — Чан иронично усмехается. Подойдя к одному из стеллажей, он аккуратно постукивает по нему костяшкой пальца. Металлический звук гулко проносится по помещению. Заглянув в проход, Чан обращает внимание на ячейки, коих насчитывается бесчисленное множество. Взгляд падает на одну с номером девятьсот девяносто шесть тысяч сто один. Что бы это могло значить? Если здесь и правда хранятся воспоминания, то это номер человека? Это же сколько здесь информации? Законно ли это? А может это какой-то секретный проект государства, о котором ему вообще лучше не знать? Чан оглядывает ровные ряды, окидывая масштабы места. Если всё здесь работает электронно, то насколько же нужны мощные сервера? На чём всё это держится? — Вы правы, в первобытное время не было ни бумаги, ни компьютеров. Но если заглянуть в историю, люди высекали на камне рисунки, несущие какую-никакую историю, — Сынмин тихо щёлкает мышкой. Чану становится любопытно. Он огибает стол, чтобы сунуть свой дотошный нос везде. Ощущение, что его всё ещё наёбывают, не отпускает. На экране нет практически ничего. Только одно приложение, которое и открыл Сынмин. Посередине белело окошко с пустой поисковой строкой и мигающий курсор. Он словно бы ожидал, когда введут имя того, в чьи воспоминания Чану предстоит заглянуть. Если это действительно правда, то Минхо отправил Чана сюда для того, чтобы тот увидел воспоминания человека, который сейчас сидел за решёткой. И, как казалось Чану, был ложно обвинённый. — Кто Вы такой? — только сейчас Чан решается задать этот вопрос. — Ким Сынмин, хранитель воспоминаний. Но прежде, чем спрашивать других, не забывайте представиться сами, — уголок губ Сынмина чуть поднимается в улыбке, а перед Чаном оказывается протянутая ладонь. — Бан Кристофер Чан, начальник отдела по особо важным делам. — Чан пожимает руку. — У, важная птица. Что ж, теперь понятно, зачем Вас прислал Минхо. Зато Чану ещё многое непонятно, и разобраться со всем, во что он вляпался, только предстоит.

***

Тёплые потоки, исходящие от обогревателя, достигают ног Чана. Он чертовски замёрз сегодня, блуждая по, казалось бы, бесконечному Нью-Йорку. Город всё ещё воспринимался неприветливым и словно отказывался его принимать. Несмотря на полгода жизни здесь, Чан всё никак не мог привыкнуть к нему. Место ощущалось совершенно чужим, некомфортным, будто он попал сюда по ошибке. Хотелось ли ему плюнуть на работу и вернуться в родной Сидней? Да. Вот только Чан не тот человек, кто сдаётся, бросает на полпути, не доводит до идеала. Будет изводить себя, упираться, а там глядишь и привыкнет, вольётся в поток, и плыть против течения будет не так тяжело и утомительно. Горячий чай в стаканчике клубится душистым паром. Чан сомневается в его натуральности и полезности, но это лучше, чем кофе или ничего. От второго, кстати, он отказался ещё на университетской скамье, когда пульс от этой чёрной жижи зашкаливал за сотню, мысли скакали как десятки одновременно брошенных попрыгунчиков, – ну те, которые дети достают из автоматов, а потом бросают в пол, наблюдая как высоко он прыгнет. Чан тогда сам чувствовал себя таким попрыгунчиком, который хватался за любые дела, метался из стороны в сторону. Кофе давал ему слишком много энергии, пожалуй, даже больше, чем энергетики. Он обхватывает стаканчик, грея о него холодные руки. Минхо появляется в его кабинете, принося с собой запах дождя. Чан оглядывается, чтобы взглянуть в окно. Серые бесформенные капли растекались по стеклу, образуя длинные дорожки, скатываясь на подоконник и срываясь куда-то вниз. Снова эта дрянная погода. — Ты уже столько здесь работаешь, а всё не обзавелся нормальной чашкой. Минхо останавливается у стола, распаковывая намокший крафтовый пакет, который чудом не развалился в его руках. Поверх бумаг и папок опускается кружка, обычная белая, но с одним маленьким «но». Надпись на кружке гласила: зануда. Чан вскидывает брови вверх, наблюдая за новым предметом на его рабочем месте. По идее, ничего примечательного и необычного, просто кружка. Но, тем временем, она рождала в душе какие-то тёплые чувства, которые, как думалось Чану, он забыл где-то в Австралии. — Надоело собирать за тобой стаканчики, ходи с кружкой, — Минхо забавно фыркает, сминая пакет и выбрасывая в урну. С первых дней пребывания здесь Минхо чудился самым странным из всего коллектива и, между тем, именно с ним Чан сошёлся быстрее всего. Молодой человек, которого Чан окрестил вредным котом, сначала смотрел на него исподлобья. Тёмные глаза нехорошо поблёскивали, и складывалось ощущение, что он набросится на Чана и перегрызёт ему шею, если тот подкинет чуть больше работы, чем положено. Крепко сложенный, посещающий местный тренажёрный зал, который потом же сам и показал, обозвав своим тайным убежищем. Часто фыркающий и усмехающийся, причём не по-доброму, но с довольно забавной, даже милой мимикой. И несмотря на всё это, выполняющий свою работу добросовестно и качественно. Задобрить несносного кота удалось довольно легко. Как-то Чан заметил, что Минхо складывает в холодильник неприкосновенный запас пудинга, причём дорогого японского, который продаётся только в одном магазине, – это он тоже вычислил нехитрым путём, подглядев в обеденный перерыв. Потом Чан потихоньку подкладывал баночки, зарабатывая очки симпатии. Окончательно их сплотило обычное, холодное пиво в банках. А вместе с ним острое кимчи, жареная курочка и душевный разговор о прошлом, жизни и любви к животным. Чан чувствовал себя завоевателем крепости, которую ему удалось взять хитрым и безболезненным путем. — А я всё думал, куда они потом пропадают, — Чан усмехается, хватаясь за ручку кружки. — Это подарок? — Думай, как хочешь, — Минхо уже привычно закатывает глаза. Ещё одна черта, которая забавляла Чана. Были моменты, когда он буквально считал, сколько раз за день он увидит белки закатанных глаз. — Ну, тогда спасибо. Почему зануда? — Чан отставляет чашку в сторону, намереваясь намыть позже. — Потому что мёртвого из могилы поднимешь своим бухтением, — Минхо придвигает стул, падая на него и растекаясь подобно желе. — Ну что, сходил к Сынмину? Собственно, об этом Чан и сам хотел поговорить с Минхо. Всё-таки это было с его подачи. Честно признаться, он не знал с чего ему следует начать. Прежде чем он покинул антикварный магазинчик и пустился в прогулку по нижнему Манхэттену, чтобы уложить в своей голове полученную информацию, найти для себя логичные объяснения происходящему, да и просто проветриться, Сынмин предложил ему посмотреть его собственные – то есть самого Чана – воспоминания. Так сказать, убедиться в правдивости существования архива воспоминаний. Чан колебался несколько минут, но потом всё же согласился. Для того, чтобы найти необходимое, требовалось не так уж и много, всего лишь назвать полное имя и дату рождения. А дальше начиналось самое интересное. Где-то вдалеке щёлкнула одна из ячеек, и это напомнило Чану о постаматах, в которых можно забрать заказ. Через некоторое время ячейка оказалась у них, приехав по встроенным в корпус стеллажей салазкам. Сынмин аккуратно снял ящик, размещая его на столе. Заглянув в него, Чан несколько разочаровался, увидев вместо кучи папок, аккуратно разложенные карты памяти. Он-то ожидал увидеть что-то похожее на то, что хранится в архиве его отдела, с шелестом бумаг, пылью и неразберихой, что и где находится. Маленькие картриджи лежали по годам, начиная с первых дней его жизни. Каждый год разделен на месяцы. Один месяц равнялся одной карте памяти. «— А если зависнет, сломается? — поинтересовался Чан. — Не сломается, — коротко и сухо ответил Сынмин.»  Чан предложил ему взять тот год, когда ему было шесть. Он только пошёл в первый класс, немного позднее своих одноклассников. Но тогда его это не смущало. Он был безгранично счастлив и помнил этот день, как будто вчера. Сынмин взял нужную карту памяти, вставляя её в адаптер, а после в переходник компьютера. Открылась папка, а в ней двадцать восемь февральских дней. Точнее было сказать двадцать восемь видео по двадцать четыре часа каждое. И к каждому видео текстовый документ, подробно описывающий день. «— Архив развивается вместе с миром. Сейчас это карты памяти, когда-то это были диски и дискеты, до этого бумага и тот же самый камень. Время идёт и архив адаптируется. Но есть воспоминания, которые до сих пор хранятся на бумаге.» Дико было наблюдать за свои воспоминания на экране монитора. Видео шло с ракурса его глаз, он видел отражение маленького себя в зеркале в ванной, любимую на тот момент щётку с динозавром, глупое полотенце в цветочек, слышал своё бесконечное трещание, – в детстве он был очень болтлив. Вот идёт с мамой и папой в школу, взволнованно болтает о том, сможет ли найти новых друзей, понравится ли он своим одноклассникам, а мама успокаивающе гладит по голове. Кажется, Чан в этот момент ощутил тепло её ладони. А вот лягушка, которая выскочила на тропинку. Чан схватил её и выбросил в траву, чтобы никто не наступил. Странно. Очень странно. Дальше он смотреть не мог. Откуда у Сынмина было всё это? Как он смог залезть в головы миллиардам людей, чтобы записать всё, что они видели и чувствовали в тот или иной день своей жизни? Чан бросает взгляд на Минхо – тот, как ни в чём не бывало раскачивался на стуле, шурша фантиком мятного леденца. Он знает, что Минхо их не любит совершенно, но таскает с собой, уверяя, что они приводят в ясность мысли. — Ты… — Нет, я не хранитель, — Минхо присвистывает, рассасывая конфету. — Обычный смертный. — И как я должен это расценивать? — Чан криво усмехается. Он как та самая Алиса, что провалилась в кроличью нору, а этот несчастный кото-кролик совсем ему не помогает, только путает. Минхо выдыхает, прекращая раскачиваться. Ножки стула с громким стуком ударяются о пол. — Тебе просто придётся поверить в то, что хранилище… Кхем, архив воспоминаний реален. О нём знают единицы, а из отдела только ты и я. А по поводу смертного, как бы тебе объяснить… Я познакомился с Сынмином, когда мне было лет десять. Отец мой тоже работал в этом отделе, — Минхо блуждает взглядом по кабинету. Чан замечает в его глазах что-то ностальгическое. — Я тогда много бродил по улицам, часто терялся, дрался и отец иногда брал меня с собой. Легче было следить. И вот, один раз он привёл меня в антикварную лавку. Будучи ребенком легко было поверить в существование такого места, понимаю. Но уже когда я вырос и появилось много вопросов, оставалось просто принять. А Сынмин… Прошло уже двадцать лет, а выглядит он точно так же, как при нашей первой встрече. — Ты сейчас намекаешь на то, что он бессмертный? — в голосе Чана скользит нервный смешок. — По-моему, я говорю достаточно прямо, — Минхо окидывает его спокойным взглядом. Может, ещё есть вариант вернуться в Австралию? Всё это кажется Чану каким-то бредом или фантастическим фильмом, где главный герой внезапно сталкивается с чем-то волшебным, неизведанным, и пытается осознать новую реальность. Минхо же сейчас в его голове представляется каким-то городским сумасшедшим, который с серьёзным видом втирает ему какую-то дичь. Но как ещё объяснить то, что Чан видел пару часов назад? Кто-то в далеком детстве прилепил ему на лоб камеру и заснял его день? От размышлений начинает постукивать в висках. — У тебя сейчас пар из ушей пойдёт. Слишком много думаешь. Просто смирись, — снова шелест фантик, и леденец отправляется в рот. — Легко тебе говорить. А у меня ощущение, что мне снится сон при температуре сорок, скоро я проснусь и буду чувствовать себя ещё более сумасшедшим, — Чан трёт переносицу, прикрывая глаза. — Хочешь, я тебя ущипну? Или ударю, — Минхо пугающе пучит глаза. — Скажи честно, ты просто хочешь со мной подраться? — Мы давно не устраивали спарринги, потому что кое-кто не приходит в качалку, а сидит целый день в этом кабинете, — как ни странно, но ворчание Минхо расслабляет и заземляет. — Я поэтому тебя отправил к Сынмину. Если дело стоит, нужно дать ему толчок. У нас больше нет доказательств непричастности Феликса к убийству, нет записей с камер наблюдения. Но мы можем заглянуть в его воспоминания с тех дней. Эта способность Минхо переключаться с обычной болтовни на работу очень нравится Чану. — Как ты представляешь себе его воспоминания в качестве доказательств? — Чан взглядом находит папку с делом на своём столе. — Просмотри их, наверняка есть что-то, за что зацепиться. Какие-то детали, люди. Он либо от нас что-то скрывает и покрывает кого-то, и делает это очень плохо, раз мы понимаем, что это не он. Либо настолько шокирован, что не помнит и половины того, что произошло, и кто-то его подставил. — Почему ты тогда сам к нему не сходишь? — Чан упирается локтями в стол, сплетая пальцы в замок. — Не могу долго находится с этим душнилой, — Минхо кривится, но выглядит это скорее наигранно, чем по-настоящему. — А такому зануде, как ты, должно понравиться.

***

Спринг-стрит встречает солнечными лучами. Они пробиваются сквозь лениво расползающиеся облака, отражаясь в многочисленных окнах небоскрёбов, домов и лужах. Ночью опять шёл дождь, но синоптики обещают улучшения и даже потепление, начиная с сегодняшнего дня. Чан ждал этого с нетерпением, соскучившись по теплу и солнечным поцелуям на коже. Он следует по уже знакомому маршруту, лавируя в потоке снующих людей. Принц-стрит, к его удивлению, уже не такой мрачный и угрюмый, как это было позавчера. Ясная погода придаёт ему большей приветливости и уюта, а отсутствие черных зонтов добавляет красок. Сейчас Чан замечает гораздо больше, обращая внимание на пёстрые вывески, названия бутиков, в которые он не может себе позволить зайти. Разве что общедоступные h&m и uniqlo радуют глаз, и не заставляют кошелёк судорожно сжиматься при виде ценников. Остановившись ближе к обочине, Чан не может отказать себе в удовольствии запечатлеть на фото старинное здание в греческом стиле. Оно словно выбивалось из общей архитектуры, добавляя этому месту ещё большей аутентичности. Будь у него больше времени, он бы повнимательнее рассмотрел фасад, украшенный арками и колоннами. Его телефон полнится интересными фотографиями, которые он успевает сделать во время пеших прогулок по известным и не очень местам. Здания, парки, причудливые формы облаков, фонари освещающие улицы так, что даже ночь не кажется такой уж тёмной. Здесь светло всегда, отчего в квартиру пришлось прикупить тёмные шторы. Перебегая дорогу, Чан заглядывает в одну из местных кофеен, которую ему посоветовал Минхо. Не для себя конечно же, для Сынмина. — Задобри его айс-американо, и он тебе поможет, а если нет, будет ходить и зудеть над ухом, как надоедливый комар. Чан к совету прислушался, поэтому стойко выстоял очередь за кофе с пончиками, ну и стаканом чая для себя. Он ещё не видел такого, яркого, с ароматными сиропами и кусочками фруктов. Неизвестно ещё, сколько он просидит в этом архиве. Принимать и осознавать новую для себя реальность Чану всё-таки пришлось. Было ли дело в природном любопытстве, отчаянности или стремительно сжимающихся сроках, он не знал. Возможно, одно накладывалось на другое, а ноги вновь вернули его к антикварной лавке. Перед этим он отзвонился Минхо, что как минимум до обеда его не будет, но, если будет что-то срочное, звонить. Минхо привычно по кошачьи фыркнул, не сбрасывая звонка выкрикнул на весь офис, что сегодня они без начальника, на что получил громогласное «Ура!». Чану же оставалось обречённо выдохнуть и готовиться к тому, что опять половина его ценных указаний будет проигнорирована. Может, пора прекращать их жалеть, выкрутить всю свою строгость на максимум, включить убийственный взгляд и требовать выполнение поручений как полагается? Он ведь просто пытался влиться, быть достаточно лояльным и компетентным. Но, видимо, люди привыкли к тому, что работу выполнять стоит только тогда, когда их прессуют, а доброту воспринимают за слабость. Тогда, в первую очередь, стоит заканчивать жалеть самого себя. Возле лавки Чана вновь настигает ощущение, словно он попал в некий вакуум. Он оглушает, давит, оседает на теле чем-то тяжёлым, в какой-то степени неприятным. И исчезает, когда Чан заходит в сам магазин. Если и правда начать верить во что-то мистическое, потустороннее, неизведанное, то он бы подумал, что проходит через переход, отделяющий реальный мир от того, что находится за этим барьером. Лавка встречает тишиной. Интересно, бывают ли здесь покупатели? Заходят ли обычные обыватели, или всё это всего лишь прикрытие для тех, кто желает узнать нечто большее? Свет, проникающий с улицы через длинное окно, играет в подвешенные на потолке ловцы солнца. Блики от разноцветных стёклышек и камушков, разбегаются по помещению, создавая иллюзию волшебства. Радужные пятна словно подсвечивают те предметы, на которые стоило обратить внимание. Старинная лампа с витражным абажуром, приглядевшись, в который можно было увидеть незамысловатый сюжет из цветочного сада. Браслет из неизвестного для Чана камня, красиво переливающегося зеленовато-голубыми цветами. Нефритовые и янтарные слоны. Кожаные перчатки, судя по размеру и виду, женские, расшитые золотыми нитями. И солдатик. Снова тот самый солдатик. Чан хотел было к нему прикоснуться, но уже знакомый голос отвлек его: — Вы всё-таки решили вернуться. Я подумал вы сбежали с концами, — Сынмин коротко и приветливо улыбается. — Нужно было привести в порядок мысли и смириться, что такое место действительно существует, — Чан кивает в знак приветствия. Он ещё раз бросает взгляд на солдатика, чтобы потом отойти к стойке, за которой стоял Сынмин. — Понимаю. Вы решили что-то узнать? — Верно, хотелось бы увидеть воспоминания одного человека, дело которого я сейчас веду, — Чан ставит на стол стакан с кофе и пончики. — А это вам. Брови Сынмина от удивления ползут вверх, отчего лицо становится забавно-удивленным. Этот человек имел аристократичные черты лица, придававшие ему большей элегантности и изящности. Чан видел много красивых людей, но Сынмин… Цеплял взгляд гораздо сильнее чем кто-либо. В нём сочетались утонченность, свойственная людям больше старых эпох, и детская миловидность, видимо, за счёт припухших губ и озорных блестящих глазах. Он был похож на щеночка золотого ретривера. А ещё трогательный румянец на щеках от полученного вкусного презента. — Не стоило тратиться, но спасибо, — Сынмин прикусывает губу, явно скрывая довольную улыбку. У Чана складывалось чёткое ощущение, что он давно знает этого человека. Словно они вместе провели не один десяток лет, а не встретились второй раз в жизни. И как это понимать? — Моя благодарность. Всё-таки я отвлекаю вас от работы, — Чан неловко чешет кончик носа. — Ничуть, пойдёмте. А, только для начала заприте дверь. Чан выполняет просьбу, закрывая дверь на замок, и заодно переворачивает табличку, чтобы никто не ломился. Хотя он всё ещё не уверен в том, как часто сюда заглядывают клиенты. Сынмин тем временем уже открыл тот самый проход, через который они шли в прошлый раз. Сейчас он уже не кажется таким волнительным и тревожным. Единственное, нужно будет зажмуриться, чтобы потом вновь не лить слезы от яркого света. — Антикварная лавка всего лишь прикрытие, или сюда правда приходят люди? — интересуется Чан, чтобы заполнить тишину. — Правда приходят. Хоть по нему и не скажешь, но здесь довольно большой поток клиентов. Улица пользуется спросом у туристов, многие заглядывают в магазин, чтобы найти что-то в качестве сувенира. Кто-то идёт за чем-то определенным. А кто-то, наоборот, приносит на продажу. Сынмин включает свет, сразу проходя к столу. Чан успевает прикрыть глаза, давая себе возможность привыкнуть, а, проморгавшись, идёт следом. В прошлый раз он не заметил, но в этот он вдруг осознаёт прохладность помещения. Было интересно, сделано это специально, или просто все эти металлические шкафы не хранят тепла. Ну и в целом, кто сконструировал эту комнату? Возможно ли её вообще обойти всю? Да и есть ли у неё предел. — А… Кхем, за воспоминаниями? — Чан произносит это с некой осторожностью, не зная, насколько уместен вопрос. — Людей, знающих о существовании архива не очень много. Я сам выбираю тех, кому рассказать и показать. Чан замечает на лице Сынмина таинственную улыбку. Она притягивает внимание, рождая в душе волнующий трепет. Он бы сравнил её с тем, когда встречаешь близкого человека после долгой разлуки. Когда мчишься через весь аэропорт или перрон, чтобы обнять того, кого долго не видел. Когда крепко сжимаешь чужую руку и хочешь болтать без умолку, потому что произошло так много всего. Когда сидишь на вечерней кухне за чашкой чая. Совершенно незнакомый для него человек вызывал чувство ностальгии и кого-то давно забытого, тоскливого. — Почему показали мне? — Потому что вы сказали о Минхо, а он просто так никого не призывает. В чужих глаза мелькает огонёк, к которому Чана тянет, как мотылька на свет. Под слоями одежды по телу бегут мурашки, скапливаясь в районе загривка. Они, как муравьи, копошатся и щекочут. — А как же не доверять ему? — Чан не может сдержать усмешки. — Иногда всё же можно, чуйка его никогда не подводит, — Сынмин щёлкает мышкой, открывая необходимую программу. — Кого будем искать, и что он натворил? Чан замечает свободный стул с другой стороны стола. Позавчера его здесь точно не было, неужели Сынмин его ждал? Взгляд падает на ровно уложенную макушку, из который топорщатся пара волосков-антенок, и очаровательно торчащие из-под волос ушки. Интересно, может ли залезть в эту голову? Чан двигает стул ближе, усаживаясь. — Ли Феликс, пятнадцатое сентября двухтысячный год, — Чан достаёт небольшой, но плотный блокнот из внутреннего кармана. — В том-то и дело, что по ощущениям ничего, а говорит он обратное. Не хочется сажать невиновного, а если мы действительно можем заглянуть в его воспоминания, то я надеюсь найти какие-то зацепки. — Любопытно, — Сынмин вбивает в поиск полученные данные, ожидая, когда к ним приедет необходимая ячейка. Чан не может не заметить, как Сынмин загорается интересом. От него словно исходят волны восторга, любопытства и какого-то азарта. Как ребёнок, которого вовлекли в новую игру. Хотя видно, как лицом он старается оставаться серьёзным. — Признайтесь честно, вы пустили меня, потому что вам это нравится, да? Поучаствовать в расследовании, — Чан не старается скрыть смешок. Сынмин вдруг замирает, немного съеживается, бросая косой взгляд. Щенок, которого поймали с поличным за проделками. Но потом, он вдруг приосанивается, хмыкает, задирая свой нос с небольшой горбинкой, – Чан совершенно его не рассматривал, просто запоминает детали. — Да, нравится, и что с того? У вас своя выгода, у меня своя, — надутые губы со стороны выглядят очень забавно. — Да ничего, абсолютно ничего. Вероятно, это будет довольно интересное и необычное расследование.