𓅪
3 июля 2026 г., 15:07
Окна комнаты Скэриэла в полисе Плуто выходили на северную сторону.
Он сидел на подоконнике, распахнув окно и поджав ногу, и читал, когда телефон завибрировал — сообщение от неизвестного номера. Обычно такие послания он игнорировал, но этот номер был одним из тех, которые он запомнил наизусть. Патриций из Дома Марсен, должник, который до сих пор не рассчитался за фото из клуба, где он засветился с низшими девочками.
Скэриэл нехотя отложил книгу и провел пальцем по экрану.
«Брум вышел из кабинета ректора. Направился к озеру. Выглядит… не очень».
Он перечитал сообщение дважды и оценивающе посмотрел на приложенное к сообщению фото. Пальцы замерли над клавиатурой. Оливер Брум, который обычно не опускал головы даже перед отцом, сейчас плелся к озеру, потому что ему нужно было побыть одному. Это говорило о многом. И Скэриэл прекрасно знал, что именно отец мог ему сказать.
Он быстро набрал ответ:
«Спасибо. Я удалю фото».
Он соврал, конечно. Фотографии останутся на месте — они всегда нужны, если вдруг должник решит, что может забыть о своих обязательствах. Но патрицию знать об этом было необязательно. Скэриэл убрал телефон в карман и спрыгнул с подоконника.
До озера Эрнана было около двадцати минут ходьбы, если не петлять по аллеям. Скэриэл шел быстро, почти не замечая редких прохожих — патрициев, которые косились на его форму с плохо скрываемым любопытством. Он привык к этим взглядам. За три месяца в Академии он научился игнорировать их, как научился игнорировать множество других вещей: шепот за спиной, специально оставленные свободные места за столами в октониуме рядом с ним, преподавателей, которые предпочитали не замечать его поднятую руку. Все это было частью игры, и он знал правила.
Озеро Эрнана в это время года выглядело мрачно. Ноябрьский ветер гнал по поверхности воды мелкую рябь, и редкие утки сбивались в кучки у берега, пытаясь согреться. Скэриэл заметил Оливера почти сразу — тот сидел на старой деревянной скамье, вжавшись в спинку, и смотрел куда-то вдаль, на противоположный берег. Его плечи были опущены, и даже со спины было видно, как он напряжен. Обычно Оливер держался прямо, вызывающе, но сейчас в его позе читалось что-то сломленное.
Скэриэл не стал подходить сразу. Он остановился в паре метров и просто стоял, глядя на него. Оливер не обернулся, но по тому, как его плечи чуть заметно дернулись, Скэриэл понял: он знает, кто здесь.
— Не хочу разговаривать, — сказал Оливер, не поворачивая головы. Его голос звучал хрипло, будто он только что перестал кричать.
— Я не собираюсь лезть к тебе в душу, — ответил Скэриэл и подошел ближе. Он не сел на скамью, а встал рядом, засунув руки в карманы куртки. — Просто хотел убедиться, что ты еще не утонул.
Оливер резко повернулся, и на его лице отразилась смесь усталости и злости.
— Что тебе нужно? — Его голос был резче, чем обычно. — Ты следишь за мной?
— Слежу? — Скэриэл усмехнулся. — Оливер, если бы я следил за тобой, ты бы об этом не узнал. Но нет, я просто… услышал, что ты был у отца. И решил проверить, в порядке ли ты.
Оливер отвернулся, и его плечи еще больше опустились.
— Он сказал, что я позорю его фамилию. Что мои оценки — это отражение того, что я потерял связь с семьей и что он больше не может на меня положиться. В общем, ничего нового.
Скэриэл молчал. Он знал, что иногда лучше просто слушать. Оливер продолжал, и в его голосе прорезалась горечь:
— Я всегда старался быть лучше, чем он думает. Всегда делал все, чтобы соответствовать. А он… он даже не видит этого. Для него я просто еще один посредственный студент, который испортил свою репутацию из-за того, что связался с придурком.
— С придурком? — переспросил Скэриэл, и в его голосе появились ироничные нотки. — Это про меня?
— Нет, про Бернарда, — огрызнулся Оливер. — Про то, что мы с тобой продолжаем общаться, он еще не знает. Но если узнает…
— То что? — Скэриэл подошел еще ближе и наконец сел на край скамьи, оставляя между ними небольшое расстояние. — Он отречется от тебя официально? Перепишет завещание? Лишит наследства?
— Смейся, — буркнул Оливер, но в его голосе уже не было прежней злости. — Тебе легко говорить. Ты не знаешь, каково это — быть чьим-то разочарованием.
— Знаю, — сказал Скэриэл. Его голос стал серьезнее. — Оливер, я знаю это лучше, чем ты думаешь.
Оливер наконец посмотрел на него. В его взгляде читалось сомнение, смешанное с любопытством.
— Правда?
— Правда, — подтвердил Скэриэл и отвернулся к озеру. — В Запретных землях я — просто еще один полукровка, который должен исчезнуть. В Академии — я чернокровка, который оскорбляет своим существованием каждого чистокровного. Я всегда был чьим-то разочарованием. Может быть, поэтому я не хочу, чтобы ты чувствовал себя так же.
Оливер долго молчал. Ветер шевелил его волосы, и он не пытался их поправить. Он просто смотрел на воду, покачивающуюся у берега, и молчал.
— Готье отдалился, — наконец сказал он. — Он почти не разговаривает со мной. Он все время проводит с Леоном, своим наставником или тем старшим из Марсена, как его… Я даже не знаю, что у него в голове.
— Он пытается найти свой путь, — ответил Скэриэл. — У него тоже не все просто. Ты же знаешь, что он такой человек.
— Знаю. — Оливер вздохнул. — Но это не значит, что он должен нас бросать. Мы были командой. Друзьями…
Скэриэл не ответил. Вместо этого он нагнулся, подобрал с земли несколько плоских камешков и, прицелившись, пустил один по воде. Тот легко запрыгал, оставляя за собой цепочку кругов.
— Ты умеешь?! — спросил Оливер.
— Умею, — ответил Скэриэл и протянул ему один из камешков. — Попробуй.
Оливер взял камень с явной неохотой. Прицелился, бросил, и тот сразу утонул, едва коснувшись воды.
— Я всегда так делаю, — тихо сказал он, глядя на расходящиеся круги. — Все, что я пытаюсь дать этому миру, тонет. Ничего не остается на поверхности.
Скэриэл повернулся к нему. В свете угасающего дня лицо Оливера казалось почти прозрачным — бледным, измученным.
— Знаешь, — сказал Скэриэл, и в его голосе появилась заговорщическая нотка, — у меня есть кое-что, что я мог бы тебе показать. Такая вещь, которую я показываю только близким людям.
Оливер приподнял бровь.
— И что это?
— Не здесь, — ответил Скэриэл, вставая. — Но если ты хочешь перестать чувствовать себя одиноким — если ты хочешь увидеть что-то, что стоит того, чтобы держаться — тогда скажи мне, что готов.
— Это не опасно?
— Не опасно, если ты будешь делать то, что я скажу.
Оливер встал, отряхнул пальто и посмотрел на Скэриэла с вызовом.
— Показывай, — сказал он.
Скэриэл сделал шаг вперед и положил руку ему на плечо, как будто собирался куда-то вести. На самом деле он просто хотел сократить расстояние, почувствовать, что Оливер действительно готов идти с ним дальше.
— Не разочаруй меня, Оли, — сказал он мягко.
— Не собираюсь, — ответил Оливер, и в его голосе снова появилась привычная дерзость, которая так нравилась Скэриэлу. — Веди.
— Не в Академии. На выходных я покажу тебе что-то. И… оденься попроще, мы пойдем в Запретные земли.
𓅪
Книжный магазин находился в самом сердце старого квартала. Оливер Брум никогда бы не нашел эту дверь сам — серая, облупившаяся, без единой таблички или опознавательного знака, она сливалась с окружающими стенами старых домов, как будто хотела остаться незамеченной для случайных прохожих. Два тяжелых засова, покрытые слоем ржавчины, и крошечная металлическая табличка, прибитая криво чуть выше уровня глаз, гласила: «Стучи три раза». Скэриэл отбил пять быстрых ударов и два медленных под удивленным взглядом Оливера, и дверь отворилась. Скэриэл знал это место уже много лет. Он открыл его для себя в ту пору, когда еще только начинал собирать информацию, когда Запретные земли казались ему лабиринтом, полным ловушек и неожиданных находок. Книжный магазин стал одной из таких находок — местом, где полукровки и низшие могли прикоснуться к знанию, которое официальная Октавия старательно прятала за семью замками. Хозяин магазина, старый сутулый полукровка по имени Ксавьер, был тем еще типом. Он держал здесь не просто книги — он держал историю запретных страниц, вырванных из официальных хроник, мемуары революционеров, трактаты о праве и власти, которые чистокровные предпочитали сжигать, а не распространять. Скэриэл давно знал: этот человек не боится ни простых чистокровных, ни команданте Отдела Миграции, ни самого Верховного Сизара. Он пережил два погрома и один пожар, и все равно продолжал торговать. Даже не торговать — это было слишком громкое слово. Скорее, хранить. Многие книги, которые лежали на полках и были навалены на полу, стоили немало. Некоторые экземпляры датировались позапрошлым веком, другие были написаны от руки, третьи — напечатаны тайными типографиями, уничтоженными еще при Берко. Такие книги не продавали задешево, их нельзя было найти в открытом доступе. Ксавьер открывал двери только тем, кому доверял. Оливер Брум не был в списке доверенных лиц, но он был со Скэриэлом, и этой связки Ксавьеру оказалось достаточно, чтобы разрешить гостю войти и просто оглядеться. Он сидел в своем кресле-качалке, скрипящем при каждом движении, и наблюдал за ними поверх потертых очков с таким видом, будто они пришли надругаться над его коллекцией. Но Скэриэл знал, что в глубине души хозяин был рад редкому посетителю. — Ты уверен, что это место безопасно посещать? — спросил Оливер, когда они переступили порог. Его голос был напряженным, и Скэриэл почувствовал, как тот нервничает — было в этом что-то иное, чем обычная осторожность. Словно Оливер интуитивно понимал, что попал в место, которое для таких, как он, закрыто наглухо. — Безопасно? — усмехнулся Скэриэл, двигая тяжелый засов и позволяя двери во внутреннее помещение захлопнуться с глухим стуком. — Сюда никто не суется. Во-первых, потому что хозяин — психопат, который способен отстрелить коленную чашечку за попытку украсть потрепанный томик стихов. Во-вторых, потому что даже если ты решишься на кражу, ты не сможешь продать ни одной книги. И, в-третьих… Он остановился и щелкнул выключателем на стене. Тусклая, желтоватая лампочка под потолком зажглась, разгоняя мрак, и Оливер наконец увидел то, что Скэриэл называл «единственным раем в этом аду». Это был хаос, и вместе с тем — порядок, понятный лишь тому, кто посвятил этому всю жизнь. Книжные стеллажи тянулись почти до потолка, прогибались под тяжестью томов, грозили рухнуть в любой момент. Между ними вились узкие проходы, едва достаточные для того, чтобы разойтись двоим. На полу, в углах, на подоконниках заложенных кирпичами окон, на продавленном диване, который явно видел лучшие времена, громоздились книги. Они были везде: стопками, кривыми башнями, обвалившимися пирамидами. Повсюду — от пола до потолка, занимая каждый сантиметр пространства, не оставляя свободного места. Пахло здесь старой бумагой, пылью, которая лежала слоями, плесенью и, как ни странно, мятой. Откуда-то из глубины магазина доносилось тихое шипение — старый обогреватель боролся с сыростью, не имея ни малейшего шанса на победу. — Господи, — выдохнул Оливер, делая шаг внутрь. Его голос дрогнул, и Скэриэл заметил, как он прикасается пальцами к ближайшему корешку, словно пытаясь убедиться, что все это реально. — Это… это потрясающе. — Скажи это хозяину, который здесь живет и дышит этим, — Скэриэл уже прошел вперед, уверенно лавируя между книжными башнями, будто бывал здесь сотню раз. Он знал, где сделать шаг, где обойти, где перепрыгнуть, чтобы не обрушить все. — Это единственное место в Запретных землях, где книги водятся в таком количестве. И не просто книги. Он остановился на полпути, обернувшись, и в тусклом свете лампочки Оливер увидел на его лице странное, почти заговорщическое выражение. — Здесь продают то, что запрещено к печати в Октавии. Оливер сделал шаг вперед, и в его глазах появился живой интерес. — Запрещенную литературу? Прямо здесь, у всех на виду? — А ты думал, мы пришли за «Советами по ведению домашнего хозяйства»? — хмыкнул Скэриэл. Он отошел в угол и поднял одну из книг с полки. — Вот, смотри. «Трактат о природе власти и ее отчуждении от народа». Написан двадцать лет назад. Тираж сожгли. Спасено три экземпляра. Оливер подошел ближе, и Скэриэл передал ему том, но с таким видом, будто вручал бомбу с часовым механизмом. Оливер открыл книгу, и его глаза расширились, когда он увидел рукописные пометки на полях — чей-то острый, нервный почерк, явно принадлежащий человеку, который рисковал жизнью, записывая свои мысли. — Как такое можно хранить? — прошептал он, благоговейно перелистывая страницы. — Если об этом узнают… — Ксавьер знает, что делает, — Спокойно ответил Скэриэл, скрестив руки на груди. — Он здесь торгует уже тридцать лет. В этом районе его уважают, а чистокровки много лет сюда не суются, если только не хотят приобрести что-то для себя или перепродажи. — Сколько стоит эта? — спросил Оливер, и в его голосе прозвучала та же жадность, которую Скэриэл уже научился распознавать у тех, кто впервые видел мир за пределами официальной литературы. — Двадцать восемь тысяч данаров, — буднично ответил Скэриэл, и Оливер на мгновение замер. Это была сумма, которую даже в Центральном районе не каждый мог себе позволить выложить за книгу. — Я не предлагаю тебе ее купить. Я предлагаю тебе ее увидеть. Понять, что здесь есть. Что ты можешь выбрать любую книгу, взять ее в руки, полистать, прочитать несколько страниц. Но чтобы она стала твоей, тебе нужно быть готовым заплатить цену, которая по карману не всем чистокровным. Оливер медленно закрыл том, и в его глазах отразилась смесь разочарования и уважения. Он не привык к тому, что нечто запретное и ценное может быть для него недоступным. — И как часто ты сюда приходишь? — спросил он, возвращая книгу. Скэриэл принял ее с едва заметной улыбкой. — Достаточно часто, чтобы знать, что здесь есть. И не ходить сюда ради покупок. У нас с Ксавьером договор: я привожу ему редких гостей, готовых платить за книги, а он разрешает мне читать здесь. Иногда я забираю книги на несколько дней, но возвращаю. Он доверяет мне. — Почему? — Потому что я никогда не воровал. И потому что я знаю цену слову «свобода». Оливер прошел чуть дальше, исследуя полки. Он брал книги, открывал их, читал названия, иногда — пару абзацев. Скэриэл заметил, как его пальцы дрожат, когда он касается страниц. Это был не страх. Это было возбуждение. Настоящее, почти интимное возбуждение от того, что он прикасается к знаниям, которые официально не должны существовать. — «Империя лжи: как чистокровные переписывают прошлое»… — прочитал он вслух, и его голос дрогнул. Он обернулся, и Скэриэл увидел, что его глаза горят — ярко, почти лихорадочно. — Это же… это же о нас. Все это о том, что нам запрещено знать. Мы — заложники собственной истории. — Многие так считают, — отозвался Скэриэл, подходя ближе. — Но не все готовы заплатить цену за то, чтобы выйти из этого заложничества. — Я готов, — ответил Оливер с такой горячностью, что Скэриэл чуть заметно приподнял бровь. — Я хочу знать правду. Всю. Хочу не просто сидеть в Академии и думать о дуэлях и семинарах. Я хочу понимать, что происходит на самом деле. Скэриэл смотрел на него, и внутри него что-то шевельнулось. Он привык к тому, что чистокровные, приходящие в этот магазин, либо пугались, либо отмахивались, как от детской шалости, от идеи читать такое. Но Оливер был иным. Он смотрел на книги так, словно видел в них не просто старую бумагу, а ключи к чему-то значимому. Это заводило похлеще чего бы то ни было еще. — Что тобой движет? — спросил Скэриэл. — Почему тебе это интересно? Оливер повернулся к нему, и на его лице появилась странная полуулыбка. — Потому что я ненавижу ложь, — сказал он просто. — И потому что я устал быть частью системы, которая живет за счет полукровок. Мой отец ректор, но я не хочу быть просто сыном ректора, который повторяет ошибки отца. Я хочу чтобы Октавия задышала по новому. Скэриэл невольно задержал взгляд на его лице. Эти слова были произнесены так искренне, так горячо, что в них невозможно было усомниться. Внутри него нарастало ощущение, которого он не испытывал давно — смесь уважения и любопытства, опасного и притягательного. — Ты говоришь так, как будто уже готов начать революцию, — заметил он, и в его голосе появилась ироничная нота, хотя он сам чувствовал, что насмешка выходит натянутой. — А ты? — переспросил Оливер, его глаза заблестели вызовом. — Ты ведь не просто случайный гость в этом магазине. У тебя есть цель. Я чувствую. Ты не привел меня сюда просто так. Скэриэл сделал паузу. Он мог бы сказать, что у него нет цели, что это просто любопытство, что он случайно оказался здесь. Но вместо этого он встретился с ним взглядом и сказал: — У меня есть цель. И я собираюсь ее достичь. Может быть, когда-нибудь я решусь поделиться этим с тобой. В этот момент Оливер сделал шаг вперед, и Скэриэл увидел, как его лицо меняется. Что-то переломилось в нем — в этой страсти, которую он питал к этим запретным книгам, проснулась другая, более темная страсть. Он подошел ближе, и его дыхание коснулось щеки Скэриэла. — А что если я не хочу ждать? — прошептал он. Скэриэл не успел ответить. Оливер поцеловал его. Импульсивно, смело, без тени робости. Его губы прижались ко рту Скэриэла с уверенностью, которая говорила о том, что он давно хотел этого, но позволял себе только сейчас, в этом пыльном лабиринте, где никто не увидит. Скэриэл замер. На секунду его разум включил тревожный сигнал: это Оливер Брум, сын ректора Академии, патриций, чистокровный, и он не должен позволять себе эту слабость, особенно после того, что сделали поцелуи с их с Готье дружбой. Но тело уже ответило само, помимо воли. Его рука скользнула по спине Оливера, притягивая его ближе, вжимая в объятие так, что они оказались прижаты друг к другу. Он чувствовал, как сердце Оливера бьется быстро-быстро. Оливер выдохнул в его губы, и этот звук показался Скэриэлу откровением — он слышал, как дрожит голос, как каждое движение становится все более уверенным, все более требовательным. Он чувствовал, как тело Оливера поддается ему, как его пальцы запутываются в волосах Скэриэла, и это ощущение было теплым, пьянящим. Скэриэл отстранился на мгновение, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на него. В темноте магазина, в тусклом свете лампочки, лицо Оливера казалось совсем иным — беззащитным и одновременно дерзким, и в его глазах горел лихорадочный огонь. — Не сбегай, — прошептал Оливер. — После того, как мы выберем здесь все, что стоит взять… может быть, не расстанемся сразу. Скэриэл уже открыл рот, чтобы сказать «нет». Это было бы правильно. Это соответствовало бы его планам. Он знал, что Оливер нужен ему для дела — для того, чтобы использовать его связи в Академии, чтобы получить доступ к ресурсам, чтобы продвигать свои идеи. Он должен был сохранять дистанцию, держать его на расстоянии, но не позволять себе слишком многого. Но слова застряли в горле, потому что Оливер уже отошел от него — отошел так легко, так естественно, как будто поцелуй был лишь мимолетной вспышкой, частью того вдохновения, которое он получил от этих книг. — Кажется, я что-то нашел, — сказал Оливер, не оборачиваясь. Он прошел дальше, к угловой полке, где лежали стопки книг в самодельных переплетах. Его пальцы уверенно скользили по корешкам, словно он точно знал, что ищет. — «Революционные трактаты и манифесты. Сборник». Это же… это же настоящая инструкция к действию. Он повернулся к Скэриэлу, и в его взгляде было что-то детское, восхищенное. — Я хочу это прочитать. — Ты не можешь это купить, — сказал Скэриэл, но его голос звучал не так уверенно, как ему хотелось бы. — Это стоит почти пятьдесят тысяч. Даже если у тебя есть деньги, Ксавьер не примет платеж от постороннего в первый визит. Он должен узнать, кто ты. — А если ты поручишься за меня? Скэриэл замер. Если бы Оливер оказался идиотом и кому-то сболтнул, Скэриэл потерял бы все — свой доступ к этому месту, доверие Ксавьера, возможно, даже собственную безопасность. Но в глазах Оливера была такая искренняя страсть, что он не мог поверить, что тот по глупости лишится шанса заглянуть сюда еще раз. Или не раз. — Хорошо, — сказал он медленно, ощущая, как в груди разливается странная теплота. — Я поговорю с Ксавьером. Оливер кивнул: — Спасибо. Скэриэл не нашел что ответить. Он наблюдал, как Оливер продолжает свое исследование, как он снимает с полок книги, читает названия, иногда — отрывки, закрывает и аккуратно ставит обратно. В его движениях была какая-то трепетная бережность, как будто он прикасался к святыне. И Скэриэл вдруг подумал: а что, если он ошибся? Что, если этот чистокровный действительно способен на большее, чем просто короткая вспышка интереса? В какой-то момент Оливер нашел еще один сборник — «О равенстве полукровок и чистокровных. Утопия или необходимость?». И он прочитал название вслух, вкладывая в каждое слово столько смысла, что у Скэриэла перехватило дыхание. — Это я тоже хочу прочитать, — сказал он. — Если ты возьмешь эту книгу и унесешь ее с собой, ты уже не сможешь просто вернуться к своей обычной жизни. — Я готов, — ответил Оливер, поворачиваясь к нему. — Я готов на все. Скэриэл почувствовал, как что-то внутри него переворачивается. Слишком много лет он привык держать все под контролем, планировать, просчитывать. Но Оливер разбивал все его планы о совершенном одиночестве, которое он так тщательно выстраивал. И впервые за долгое время Скэриэл понял: он не хочет, чтобы этот день заканчивался. Он не хочет, чтобы Оливер уходил. Ему хочется, чтобы они задержались в этом пыльном, темном месте подольше. — Ты всегда говоришь это с такой уверенностью? — спросил он с ироничной усмешкой, делая шаг вперед. — Только когда действительно уверен, — ответил Оливер, и его улыбка стала мягче, интимнее. Они стояли в лабиринте книг, между стопками старых томов, под тусклым светом лампочки. Оливер смотрел на Скэриэла так, словно тот был частью этого запретного знания. — Хорошо, — сказал Скэриэл тихо. — Сегодня мы останемся здесь подольше. Оливер шагнул к нему, взял Скэриэла за руку, притянул к себе ближе и снова поцеловал. На этот раз поцелуй был более долгим, и Скэриэл позволил себе наслаждаться им, не задумываясь о последствиях. Его руки скользнули по спине Оливера, по его талии, спустились ниже, сжимая дорогую ткань джинсов, притягивая его к себе так, чтобы между ними не оставалось ни малейшего пространства. Оливер прикусил его нижнюю губу — достаточно сильно, чтобы Скэриэл зашипел, но не до крови. Скэриэл ответил на этот вызов, углубляя поцелуй, скользя пальцами по его телу. Его ладонь нагло сжала ягодицу Оливера, притягивая его еще ближе, и он почувствовал, как тот выдохнул в поцелуй с тихим, почти мурлыкающим звуком. Когда они оторвались друг от друга, Оливер улыбнулся — устало, но довольно. В его глазах горела та самая искра, которая делала его таким живым, таким настоящим в этом пыльном полумраке. — Оливер, — начал он с притворной сдержанностью. — Это не входило в мои планы. Я не тот, кто может позволить себе… Он не договорил. Оливер уже не слушал его. Он мягко отстранился, но не для того, чтобы уйти или обидеться. Вместо этого он повернулся к стопке книг, которая стояла чуть поодаль, и его пальцы уверенно скользнули по корешкам. Скэриэл замер, наблюдая за ним. — Смотри! — сказал Оливер и извлек из стопки потрепанный том в серой обложке, на которой не было ни названия, ни автора — только вытисненный силуэт совы, расправляющей крылья. — Это же… это же «Революция полукровок во Франции: забытые страницы». Я слышал о ней, но не думал, что получится ее достать в Октавии. Он открыл книгу, и его глаза загорелись, когда он пробежал пальцами по бумаге. — Эту я тоже куплю, — сказал Оливер с такой уверенностью, будто речь шла о паре перчаток в магазине на главной улице. Он обернулся к Скэриэлу, и в его взгляде не было ни капли сомнения. — Ты говорил, что они дорогие, — сказал он, и его голос звучал тверже, чем раньше. — Я заплачу, сколько нужно. У меня есть доступ к деньгам, которые отец не контролирует. Я придумаю, как это объяснить, если понадобится. Но я хочу их забрать. Я хочу знать, что здесь написано. Скэриэл попытался сопротивляться вспыхнувшему внутри чувству, но оно было слишком сильным. Оливер говорил о революции так, будто она была реальностью, к которой он уже прикоснулся. Скэриэл подумал о том, что ему нужно закрепить результат. Оливер был полезен. Слишком полезен, чтобы позволить ему уйти просто так, но и слишком опасен, чтобы подпускать слишком близко. И в его глазах не было того расчета, с которым Скэриэл привык сталкиваться в Центральном районе. Там, где чистокровные либо боялись его, либо пытались использовать. Скэриэл шагнул вперед, сокращая расстояние между ними. Он не собирался целовать его снова. Но его рука легла поверх руки Оливера, сжимающей книгу, и он почувствовал, как тот слегка вздрогнул от неожиданности. — Ты уверен, что хочешь этого? — спросил он. — Если кто-то узнает, что они у тебя… — Я знаю, — перебил его Оливер, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я знаю, на что иду. И я готов рискнуть. Ради правды. Он отпустил книгу и сделал шаг к Скэриэлу, и теперь между ними оставалось всего несколько сантиметров. Скэриэл чувствовал его дыхание, его запах, смешанный с запахом пыли и старой бумаги. Он видел, как его глаза блестят в тусклом свете, и внутри него что-то перевернулось. — Твоя сестра не должна узнать, — прошептал Скэриэл. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь. — Если Оливия узнает, что ты здесь, что ты делаешь это… она может все испортить. Ты понимаешь? — Она не узнает, — ответил Оливер, и в его глазах не было ни тени сомнения. — Это моя жизнь. Я сам решаю, с кем и как ее проживать. И я… хочу, чтобы ты был частью этой жизни. Расскажи мне больше, ты же знаешь, правда? Скэриэл посмотрел на него, и в его голове пронеслась сотня мыслей. Он думал о том, что это риск. О том, что Оливер может стать его слабостью, еще одним его уязвимым местом. Но он также думал о том, как этот парень смотрел на запретные книги, как его голос дрожал от волнения, когда он читал названия. Такого потенциального союзника нельзя было упустить. — Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал тише, но в нем было больше твердости, чем он сам ожидал. — Я помогу тебе с книгами. Ксавьер согласится, если я попрошу. Но ты должен быть осторожен. Ты должен понимать, что ты берешь на себя. Оливер улыбнулся широко и кивнул: — Я знаю. И я готов. Скэр… Почитаем вместе?
