Гриффиндорское ухаживание

      Илья не знал, когда именно всё началось. Не мог назвать неделю, день или час. Он вообще предпочитал держаться в стороне от чужих драм, особенно если эти драмы были гриффиндорскими: громкие, яркие и обычно заканчивающиеся отработкой.       Но в какой-то момент Ермолаев вдруг начал появляться в его жизни с настойчивостью заколдованного будильника.       Первый раз это случилось в коридоре после травологии.       Яцкевич шёл в сторону лестниц, на ходу пытаясь засунуть в сумку пергаменты, учебник и пару листьев, которые зачем-то выдал им профессор. Он не смотрел перед собой, и это было ошибкой. Конечно, но в Хогвартсе смотреть под ноги иногда было важнее, чем смотреть вперёд, особенно если лестницы в очередной раз решили сменить направление.       Поэтому он врезался в кого-то плечом. Не сильно, но достаточно, чтобы отшатнуться и едва не выронить сумку. — Ой, прости, я…       Илья поднял голову и замолчал. Перед ним стоял Ермолаев: высокий гриффиндорец с растрёпанными черными волосами и таким выражением лица, будто его только что задели не плечом, а ударили озарением.       Саша тоже, кажется, собирался извиниться, у него даже рот приоткрылся. Но вместо обычного "прости" он несколько секунд смотрел на Яцкевича, будто впервые увидел его не в коридоре, не на занятиях и не за соседним столом в Большом зале, а вообще впервые в жизни. Но это было не так.       Имея достаточно большое количество общих знакомых и друзей, они чисто физически не могли не знать друг друга. Встречались на общих тусовках, днях рождениях, даже пару раз ходили вместе в Хогсмид.       Спустя недолгое молчание, гриффиндорец неожиданно выдал: — Илюш, пошли на свидание?       Глаза пуффендуйца распахнулись в удивлении.       Где-то позади несчастный споткнулся на ровном месте, несколько студентов, проходивших мимо, остановились. По коридору прошёлся шепот, некоторые откровенно пялились, кто-то присвистнул, а кто-то протянул дурацкое "у-у-у".       Илья почувствовал, как у него горят уши. Вот именно этого ему не хватало посреди учебного дня - стать центром внимания у учеников Хогвартса из-за очередной идиотской выходки Ермолаева. — Что? - уточнил Яцкевич, потому что в подобных ситуациях мозг заботливо отказывался принимать информацию с первого раза.       Ермолаев, судя по лицу, сам не до конца понимал, что только что сказал. Его глаза расширились, но он не отступил и не попытался всё исправить, наоборот, почему-то стал выглядеть ещё решительнее. — На свидание, - повторил он. — Со мной.       Илье ничего не оставалось, как просто уставиться на него.       Если бы он не знал, какие легенды ходят про Сашу Ермолаева, то, возможно, решил бы, что гриффиндорец под каким-то заклинанием.       Фрама славился розыгрышами едва ли не с первого курса. Он был из тех гриффиндорцев, которые не просто нарушали правила, а делали это по девизу "правила созданы, чтобы их нарушать".       Однажды он зачаровал котлы на зельеварении, в тот день на весь замок можно было услышать взрывы, а позже второкурсники чистили свои мантии от вспыхнувших зелий.       В другой раз все таблички на дверях кабинетов поменялись местами, и половина третьекурсников вместо защиты от тёмных искусств пришла на древние руны, а старшекурсники с древних рун в кабинет, где их встретили тренировочные манекены и очень недовольный преподаватель.       Ещё ходили слухи, что именно Ермолаев научил один из портретов в восточном крыле говорить голосом Филча. После этого половина учеников неделю подряд вздрагивали каждый раз, когда слышали за спиной: "А ну стоять!"       Яцкевич не знал, сколько в этих историях было правды, но это и не имело значения. В Хогвартсе репутация иногда была убедительнее фактов.       Поэтому пуффендуец сделал самый логичный вывод, что это шутка. Очередная идиотская гриффиндорская шутка, которую почему-то решили разыграть на нём. — Очень смешно, - сказал Илья и обошёл Ермолаева сбоку. — Я не шучу, - тут же произнёс тот в догонку. — Конечно.       В тот же вечер Яцкевич почти убедил себя, что всё действительно закончилось, решил не акцентировать на этой ситуации внимания. Это было разумно и совершенно бесполезно, потому что на следующий день Саша Ермолаев поймал его у лестниц.       Не то чтобы прямо поймал, просто оказался рядом именно в тот момент, когда Илья спускался после истории магии. — Илюша!       Голос гриффиндорца прозвучал слишком громко и радостно, прямо на весь коридор, вновь привлекая внимание не только пуффендуйца, но и большинства студентов, что были там в тот момент.       Замерев на месте, Илья обернулся. Саша стоял на площадке выше, опираясь рукой о перила, и смотрел на него так, будто не видел несколько лет минимум. — Пошли на свидание?       Коридор затих, но не полностью, конечно. Хогвартс никогда не затихал целиком: где-то скрипели доспехи, кто-то ругался с портретами, чья-то жаба квакнула из кармана. Но люди рядом явно начали слушать, и Яцкевич почувствовал, как смущение расползается по щекам. — Нет, - коротко сказал он. — Почему? — Потому что.       Ермолаев спустился на пару ступеней ниже. — Тогда хотя бы скажи, что мне сделать, чтобы ты согласился.       Выпрямившись, пуффендуец прижал учебник к груди и заставил себя не краснеть ещё сильнее. — Ермолаев, найди себе другое развлечение. — Я абсолютно серьёзен.       Сказал он это быстро и слишком уверенно, что Илья на миг растерялся. Потом вспомнил, что верить гриффиндорцам, таким как Саша, опасно для нервной системы. — Разрешите откланяться, - бросил он и пошёл дальше.       За спиной гриффиндорец крикнул в догонку, не желая заканчивать разговор таким образом. — Я не из тех, кто быстро сдается! — Я заметил, - не оборачиваясь, ответил Илья.       Яцкевич уже почти дошёл до поворота, когда голос Ермолаева снова разнёсся по коридору. — Попытаю удачу завтра!       И снова смех, снова шёпот, снова это ужасное ощущение, будто все смотрят ему в спину.       Илья не обернулся, хотя очень хотелось. За поворотом стало тише, здесь коридор был уже почти пустым. На стенах висели старые гобелены, в нише дремали доспехи, а из окна тянуло прохладным воздухом. Пуффендуец остановился у подоконника и наконец позволил себе выдохнуть. — Идиот, - тихо сказал он под нос и сам не понял, кого имеет в виду, гриффиндорца или себя.       Портрет пожилого волшебника в серебряной раме приоткрыл один глаз. — Если вы о мистере Ермолаеве, то формулировка спорная.       Илья вздрогнул и посмотрел на портрет. — Вы слышали? — Молодой человек, он кричал так, что его, вероятно, слышали даже в теплицах.       Яцкевич закрыл лицо ладонью. — Отлично. — Хотя, должен заметить, - продолжил портрет с важным видом, — поступок довольно храбрый. В мои годы юноши сочиняли сонеты, стояли под окнами и рисковали быть проклятыми. — Он это не серьёзно, - буркнул Яцкевич. — Просто шутка.       Портрет прищурился. — Вы уверены?       Илья хотел ответить сразу. Конечно, уверен, это же Ермолаев, но слова почему-то застряли.       Нельзя было искать в чужой шутке смысл только потому, что очень хотелось его там найти. — Уверен, - сказал он наконец, скорее себе, чем портрету.       Волшебник хмыкнул, но спорить не стал.       Пуффендуец оттолкнулся от подоконника и пошёл дальше. До следующего урока оставалось совсем мало времени, а ему ещё нужно было привести себя в нормальный вид и перестать выглядеть так, будто он только что пережил нападение боггарта.       После этого всё стало только хуже, Ермолаев будто был везде, куда не ступит нога пуффендуйца.       Яцкевич заходил в Большой зал на завтрак и стоило ему взять тарелку, как с гриффиндорского стола раздавалось: — Илюша!       Илья закрывал глаза, просто чтобы морально подготовиться. Он уже чувствовал на себе чужие взгляды, поэтому желание провалиться под землю стало еще сильнее. — Доброе утро! - продолжал Саша, уже поднимаясь со своего места. — Сядь, - шепнул Парадеев, пытаясь схватить друга за мантию. — Я на минутку.       Бросив глаза на стол Слизерина, Яцкевич надеялся на помощь лучшего друга, Лёши, но как на зло, тот еще не пришёл и место за столом пустовало. Кая и Данила, к сожалению, остались в общежитии, поэтому и на них надежды не было.       В момент, когда пуффендуец обернулся, чтобы найти глазами Андрея, перед ним предстал Ермолаев. Наглый гриффиндорец стоял достаточно близко, его голубые глаза блестели, а на губах играла знакомая улыбка. — Доброе утро, - повторял Саша уже рядом. — Оно было добрым, - отвечал Илья. — Почему было? — До того, как ты подошёл.       Гриффиндорец продолжал улыбаться, не обиженно или насмешливо, а так, будто Яцкевич сказал что-то очаровательное. Это раздражало сильнее всего. — Пошли на свидание сегодня после занятий? — Нет. — Завтра? — Нет. — В выходные?       Илья наконец поднял на него глаза. — Ермолаев. — Что? — Ты понимаешь значение слова "нет"? — В целом да, но ты слишком красивый, чтобы мой мозг принимал рациональные решения.       Пуффендуйцы за столом вокруг разом поперхнулись: кто тыквенным соком, кто горячей кашей, а кто-то и вовсе собственным смехом. — Мой ответ всё такой же - нет. — Понял, - кивнул гриффиндорец. — Отлично. — Спрошу завтра. — Ермолаев!       Саша уже отступал к своему столу, медленно пятясь назад и не сводя с парня своего искрящегося взгляда. — Хорошего дня, Илюш. — Не называй меня так!       Но Ермолаев только улыбнулся шире, в то время как Яцкевич уткнулся в тост, чувствуя на себе десятки заинтересованных взглядов.

***

— Слушай, Ермолаев. — Мм? - Саша повернул голову в сторону слизеринца. — А ты чего к Илье пристал?       Разговоры стихли не сразу, но имя пуффендуйца сработало почти как заклинание. Постепенно все замолчали.       Ермолаев чуть прищурился от солнца и посмотрел на Лёшу так, будто вопрос был совершенно обычным. — В смысле?       Деревяшкин нервно пожал плечами. — В прямом, ты уже который день донимаешь его. У кабинета защиты от тёмных искусств, говорят, чуть ли не пел ему серенаду. — Во-во, - вставил Парадеев. — Мы его остановили на стадии вдоха. — Я до сих пор считаю, что песня была удачной, - буркнул Фрама.       Кира тихо засмеялась, но Лёша, прожигая гриффиндорца взглядом, так и не улыбнулся. — Я серьёзно спрашиваю. Чего ты к нему пристал?       Саша несколько секунд молчал, будто проверяя настрой слизеринца, затем спокойно сказал: — Он мне нравится.       Ребята засмеялись, скорее автоматически, так, как смеялись над большинством Сашиных шуток, потому что привыкли постоянно ждать подвоха.       Парадеевич захохотал громче всех и даже хлопнул себя ладонью по колену. Данила уткнулся лицом в рукав, Кира фыркнула, а Ира только покачала головой.       Продолжая смотреть друг на друга, Саша и Лёша не подхватили общую волну смеха.       Ермолаев лежал на траве всё так же, но даже намек на улыбку исчез с его лица, а взгляд стал спокойным и серьёзным.       Смех начал стихать, Андрей опустил книгу ниже и посмотрел на гриффиндорца внимательнее. Горилыч неловко сел, будто вдруг понял, что смеяться больше не над чем.       Парадеев ещё пару секунд смотрел на Фраму в ожидании продолжения, но продолжения не было. — Подожди, - сказал он, хлопнув забавно глазами. — Ты серьёзно? — Серьёзно.       Слово прозвучало ровно, без привычной насмешки или театральности. Без той интонации, после которой обычно становилось ясно, что Фрама просто доводит ситуацию до абсурда. И именно поэтому всем стало неловко.       Кая осторожно опустила венок на колени. — То есть.. Когда ты орал ему через весь коридор "Илья, ты разбиваешь мне сердце"? - уточнил Данила. — Да. — Когда ты послал ему записку с нарисованным львом и подписью "Готов быть твоим"? - спросила Ира.       Саша поморщился. — В моей голове это выглядело лучше.       Ветер прошёл по траве, тронув страницы книги, которую читал Кокошка.       Где-то неподалёку группа третьекурсников спорила о правилах квиддича, но здесь, в их кругу, стало слишком тихо. — Он тебе сильно нравится? - мягко спросила Каечка. — Сильно. — Давно? — Прилично, - Саша пожал плечами.       Парадеевич хлопнул сокурсника по плечу. — Слушай, если что, мы поможем. — Да, - поддержала его Кира. — Такой план придумаем. — Проследим, чтобы ты не облажался, - добавила Кая.       Лёша, не желая больше участвовать в данном разговоре, поднялся и отряхнул мантию. — Мне надо в замок, я обещал Илье вернуть книгу.       При имени Яцкевича гриффиндорец тут же поднял голову. Заметить это было не сложно, поэтому Кира усмехнулась.       Деревяшкин подхватил свои вещи и развернулся в направлении к замку, через пару секунд Саша вскочил следом. — Я с тобой.       Парадеевич тут же оживился. — О, началось. — Я просто иду в ту сторону, - сказал гриффиндорец. — Конечно, - протянула Ира. — Мы все верим.       Лёшу он догнал уже у дорожки. Некоторое время они шли молча, за спиной снова начались разговоры, но теперь тише, чем прежде. Ермолаев засунул руки в карманы мантии и смотрел под ноги. — Лёш. — М? — Я правда не знаю, почему он мне отказывает.       Слизеринец не сразу ответил.       Замок впереди казался огромным и немного суровым, как всегда, в высоких окнах отражалось солнце. — Может, потому что он не верит, что ты серьёзно, - наконец сказал Деревяшкин. — А может, потому, что просто не хочет.       Саша замер на полшага, отставая от друга. — Да, - тихо сказал он. — Может.

***

      На следующий день Большой зал был полон шума. Четыре длинных стола гудели голосами. Кто-то спорил над расписанием, кто-то сонно размазывал суп по тарелке, кто-то пытался дописать эссе прямо между тарелкой и кубком с тыквенным соком. Над головами плавали свечи, а заколдованный потолок показывал бледное утреннее небо с редкими облаками.       Саша стоял посреди помещения, бодрый и вдохновлённый, гордясь идеей, которая так удачно пришла ему в голову. И пусть Ира, Андрей и Лёша пытались его отговорить, он решил не отступать и довести всё до конца. Парадеев же вместе с Кирой стали его помощниками, чтобы воплотить задумку как можно лучше.       Двери Большого зала шумно распахнулись, и внутрь вместе с Каей вошёл Илья. Подняв глаза, он заметил Ермолаева и замер на месте.       В этот момент, точно по плану, скрипка взлетела из-за кубков у преподавательского стола. Она поднялась в воздух, величественно зависла над тарелкой с яичницей у профессора и выдала такую громкую, пронзительную ноту, что весь Большой зал разом замолчал.       Флейта под столом пуффендуйцев вступила следом. Арфа у входа попыталась добавить нежности, а барабан ожил под столом слизеринцев. Под глухое "БУМ" несколько слизеринцев одновременно подпрыгнули. Кубки задрожали, а тарелки звякнули. Потом барабан выкатился из-под стола, зацепил чью-то мантию, перевернул миску с кашей и с оглушительным грохотом покатился вдоль прохода между столами. — Он не должен был так делать! - в ужасе сказал Парадеевич. — А что он должен был делать?! - Лёша, которому было искренне жаль своего лучшего друга, подскочил к гриффиндорскому столу. — Имитировать сердцебиение! — И у кого по-твоему такое сердцебиение?! — У влюблённого человека!       Большой зал взорвался шумом. Пуффендуйцы смеялись и пытались поймать флейту, которая теперь летала над их головами и играла всё быстрее. Когтевранцы, вместо того чтобы помочь, начали спорить, какое именно заклинание пошло не так. Слизеринцы вскакивали со скамей, потому что барабан снова нырнул под их стол, судя по грохоту. Скрипка тем временем зависла прямо над преподавательским столом и сыграла профессорам что-то страстное.       Профессор медленно снял очки. — Что здесь происходит? - произнёс он.       Саша стоял как вкопанный, пока его тщательно продуманный план рассыпается на глазах. Он не мог отвести взгляда от Ильи, который так и остался у входа. Всё должно было быть красиво и романтично, но вместо этого обернулось неловким, почти жалким зрелищем.       Кая схватила Яцкевича за рукав, явно собираясь немедленно утащить его обратно в коридор. Щёки у пуффендуйца стали совсем красными, он смотрел в ответ не сердито даже, а растерянно и испуганно.       И Ермолаеву стало ужасно стыдно. — Илья! - крикнул он, сделав шаг ближе, будто догоняя.       Флейта выдала победный перелив и наступила короткая, невозможная пауза. Саша понял, что нормального момента уже не будет и заорал через весь Большой зал: — ИЛЮША, ПОЙДЁМ НА СВИДАНИЕ?       Тишина стала такой плотной, что в ней можно было утонуть. Андрей, наблюдая со стола воронов, закрыл лицо ладонями. — О боже... - Деревяшкин прикусил губу, скривившись в лице. — Зато искренне, - прошептал ему Парадеев.       Даже не видя себя, пуффендуец чувствовал, как сильно горит его лицо, уши и, кажется, шея. На него смотрели все: гриффиндорцы, слизеринцы, пуффендуйцы, когтевранцы, профессора, доспехи у входа. Он прижал книги к груди так, будто они могли бы быть щитом для него.       Кая тут же взяла его под локоть. — Мы уходим, - объявила она таким тоном, что даже барабан, снова попытавшийся встать на ребро, решил не рисковать.       Яцкевич позволил ей увести себя к выходу. Перед тем как исчезнуть за дверями, он всё же оглянулся, всего на секунду.       Профессор поднял палочку. — Достаточно.       Одно короткое заклинание ударило в воздух. Скрипка замерла и безвольно упала на преподавательский стол между чайником и вазой с апельсинами. Флейта издала жалобный писк и свалилась в кувшин, а арфа и барабан подкатились к ногам Парадеевича.       Вновь наступила тишина, та самая, которая бывает только после катастрофы. Профессор медленно посмотрел на Сашу, потом на Парадеевича и Лёшу. Слизеринец, понимая к чему идёт дело, сразу поднял руки. — Я был против. — Он правда был против, - сказал Ермолаев глухо.       Парадеев тоже поднял руку. — Профессор, если можно, то во всём виновата романтика. — За мной, - сказал профессор. — А если мы пообещаем больше не использовать ударные инструменты? - белобрысый попытался улыбнуться. — За мной.       Спорить не стали. Саша посмотрел на весь хаос, прежде чем отправиться в кабинет директора.

***

      На неделе третьей, Илья начал разрабатывать маршруты, но не потому, что боялся гриффиндорца. Он просто ценил тишину и личное пространство, а еще возможность дойти от кабинета заклинаний без того, чтобы кто-то громко интересовался его планами на ближайшее свидание.       Но Саша каким-то невозможным образом всё равно находил его.       Однажды пуффендуец свернул через пустой коридор на третьем этаже, уверенный, что там никого не будет, но Ермолаев появился из-за поворота с такой точностью, будто знал, где ему нужно быть.       Они оба остановились, почти одновременно. Илья прищурился, разглядывая обманчиво спокойное лицо парня. — Ты меня преследуешь? — Нет, - сказал Саша. — Уверен? — Я шёл к кабинету трансфигурации. — Он в другой стороне.       Заметно потеряв уверенность, Ермолаев оглянулся, потом снова посмотрев на Яцкевича. — Значит, судьба. - пожал он плечами, уголки его губ едва заметно дрогнули.       Илья вздохнул. — Мой ответ - нет. — Я ещё не спросил. — И всё равно мой ответ - нет.       Саша сделал шаг ближе, но не настолько, чтобы пуффендуйцу стало некомфортно. Просто чуть сократил расстояние. Яцкевич это заметил, как и заметил ещё и то, что у гриффиндорца на щеке была тонкая царапина, свежая, едва заметная. — Что с лицом? - спросил он раньше, чем успел остановить себя. — М? - моргнул Ермолаев. — Царапина. — А, это… ничего.       Молчание повисло между ними вновь и Илья, не выдержав неловкости, отвёл взгляд первым. — Мне нужно в библиотеку. — Я провожу? — Нет. — Тогда просто пойду рядом в ту же сторону? — Ермолаев. — Ладно, понял.       Саша отступил на шаг, словно показывая, что сдаётся в этом бою. Пуффендуец уже собирался уйти, но тот вдруг добавил: — Илья. — Что? - остановился Яцкевич, вновь бросая взгляд на парня. — Я правда не шучу.       Голубые глаза смотрели на него неожиданно серьёзно. У Ильи неприятно ёкнуло внутри и он сжал ремень сумки. — Докажи, - сказал он неожиданно для себя.       Ермолаев сразу же выпрямился. — Как?       Но пуффендуец сам не до конца знал ответа, вернее, он хотел, чтобы Саша сам его понял и нашёл. — Это ты должен узнать сам.

***

      Первый букет Илья нашёл вечером, когда вернулся в спальню после ужина. Он сначала даже не понял, что именно не так.       Кровать была заправлена как обычно: жёлтое покрывало, аккуратно сложенная мантия у изножья, учебник по трансфигурации, который он утром бросил поверх подушки и, разумеется, забыл убрать. Но теперь рядом с учебником лежали цветы.       Не огромный пошлый букет, который кричал бы: "Посмотрите, какой я романтичный".       Небольшой, перевязанный тонкой алой лентой, он состоял из маггловских цветов, про которые Яцкевичу рассказывала мама. Белые вересковые веточки, несколько синих васильков и маленькие жёлтые цветы.       Пуффендуец замер у кровати. — Это что? - спросил он, скорее как риторический вопрос. — Похоже на цветы, - сзади хмыкнул Горилыч. — Спасибо, без тебя я бы не понял.       Кая, сидевшая на соседней кровати с раскрытым учебником, подняла глаза. Взгляд у неё был подозрительно спокойный. — Кая. — Что? — Ты знаешь, откуда это? — Ну, обычно цветы растут из земли. Хотя это маггловские, черт их знает. — Кая.       Она показательно перевернула страницу. — Понятия не имею, Илюш.       Яцкевич снова повернулся к букету и, разглядывая его внимательнее, заметил записку. Она была спрятана между стеблями, сложенная пополам. Плотная светлая бумага с уверенным на ней почерком.       Илья взял записку двумя пальцами, боясь, что она могла взорваться.

"Вереск на удачу. Васильки -

искренность и чистота помыслов.

С.Е.»

      Яцкевич прочитал один раз, потом второй, потом третий и все слова успели намертво отпечататься у него в голове. — Ну? - спросил Горилыч, вытягивая шею. — Кто наш ухажёр? — Ермолаев       Кая тихо фыркнула.       Илья сел на край кровати и уставился на букет. Внутри что-то неприятно колыхнулось, не то раздражение, не то страх, не то радость, которую хотелось немедленно задушить подушкой. — Если это он, - медленно сказал Илья, — то кто-то помог ему попасть сюда? Или он использовал заклинание? — Ужас, - сказал Данила. — В школе магии кто-то воспользовался магией.       Яцкевич бросил в него подушкой и тот поймал её, довольно прижав к груди. — Я не признаюсь ни в чём, потому что мне не в чем признаваться. — А ты? - Илья посмотрел на Каю, девушка захлопнула учебник. — Не имею к этому никакого отношения.       Яцкевич прищурился. Она улыбнулась слишком подозрительно, чтобы быть невиновной, и слишком уверенно, чтобы её можно было расколоть. Он вздохнул, снова кинув взгляд на цветы. — Нельзя выбрасывать их, - сказал он. — Зря срывал что-ли?       Горилыч не стал скрывать вырвавшегося наружу смеха, лишь закашлялся от неожиданности. Кая же снова открыла учебник, но уголки её губ поползли незаметно вверх на пару секунд.       Второй букет появился через день.       Илья обнаружил его уставший и с влажными от дождя волосами, после импровизационной тренировки с Ирой и Андреем. Он вошёл в спальню, скинул кофту на стул и только потом заметил на подушке свёрток. На этот раз были фиалки и ещё несколько серебристых травинок, поблёскивающих в полумраке.       Белоснежные с мягким запахом, который замечаешь не сразу, но заметив, потом не можешь перестать вдыхать. Записка лежала сверху.

"Белые фиалки - это, кажется, про чистоту,

невинность и искренность.

Это точно про тебя.

С.Е."

      Илья сел на кровать и провёл пальцем по лепестку.       Ермолаев действительно делает это, потому что он ему нравится? Или шутка просто обрела слишком большие обороты?       Эта мысль ударила неприятно. Если это шутка, то слишком жестокая, если нет… То ему искренне хотелось бы сходить на свидание с гриффиндорцем, который давно поселился в его сердце. Влюбиться в Сашу Ермолаева было легко, не влюбиться - почти невозможно, наверное, поэтому у того было так много фанаток.       Пуффендуец сначала не обращал внимание на Сашу, просто еще один человек, который дружит с его друзьями, ничего особенного. Но чем больше он появлялся в их компании, тем сильнее притягивал к себе взгляд. Харизматичный, яркий и весёлый, если убрать его розыгрыши, которые иногда переходили грань, гриффиндорец был хорошим.       Но Илья смотрел не на оболочку, а то, что находилось у Ермолаева внутри. Саша всегда был готов отвечать за свои решения и поступки, умел говорить правду, даже когда это сложно.       Так же, Яцкевича удивила эта "шутка", потому что гриффиндорец как-то помогал ему и никогда не причинял вреда, словно чувствуя, какой Илья добрый и чувствительный человек. Ермолаев даже подхватывал пару раз его шутки в компании, помогая их разгонять.       И после множества еще чего, что происходило между ними, хотелось верить, что пуффендуец стал для него близким человеком. Тем, над кем так шутить непозволительно.

***

      Трава под ногами была тёмной от утренней сырости, а трибуны постепенно наполнялись голосами. Красно-золотые шарфы перемешивались с сине-бронзовыми, кто-то уже спорил о шансах команд, кто-то махал флагами, а кто-то продавал зачарованные значки, которые орали: — Вперёд, Гриффиндор! — Когтевран лучше!       Саша стоял у раздевалки с метлой в руках и смотрел на болельщиков. Кая сидела на трибуне пуффендуя, закутавшись в шарф. Рядом с ней зачем-то сел Сатир, который вообще не имел никакого отношения к пуффендую. А рядом… Илья. Увидев его, Ермолаев чуть не уронил метлу.       Парадеевич, которого его собственный парень отчитал после всех грандиозных планов по завоеванию Илюшки, подошёл ближе и очень тихо, но достаточно серьёзно сказал: — Только не делай ничего идиотского.       Саша посмотрел на него, бросил еще один взгляд на трибуны, и вернул его снова на Парадеева. — Поздно.       Над полем прогремел усиленный магией голос комментатора: — Дамы и господа, добро пожаловать на матч Гриффиндор против Когтеврана!       Трибуны взорвались криками, гриффиндорец почувствовал, как воздух внутри лёгких стал горячим. Дерево под ладонями было гладким и знакомым. Ветер ударил в лицо, и волнение стало другим: не липким, а острым, живым. Саша любил это мгновение перед взлётом, когда земля ещё держит тебя, но ты уже почти в небе.       Раздался свисток, команды поднялись в воздух, всё исчезло и осталась только игра.       Когтевран начал быстро. Их охотники двигались точно, легко передавая квоффл друг другу, будто заранее знали, где окажется каждый из них через секунду. Гриффиндор отвечал напором, резкими прорывами, силой и упрямством.       Высоко над основным строем игроков кружили ловцы - гриффиндорский и когтевранский. Они почти не вмешивались в игру охотников, но оба то и дело резко меняли высоту, высматривая среди дождя и блеска мокрых мётел крошечную золотую вспышку Снитча.       Минут десять игра шла на равных. Когтевран сравнял счёт почти сразу, потом вышел вперёд, но Гриффиндор отыгрался.       Квоффл носился между охотниками так быстро, что комментатор несколько раз сбивался, а судья не сводил глаз с колец.       Матч становился жёстче. Когтевранцы поняли, что Саша сегодня опасен, и начали прижимать его к краю поля. Двое охотников постоянно держались рядом, отрезая его от передач. Загонщики Когтеврана тоже работали безошибочно: бладжеры всё чаще летели именно в его сторону.       Один раз тяжёлый чёрный бладжер ударил по хвосту метлы так сильно, что Ермолаева развернуло почти поперёк поля. Он еле удержался, с трибун раздался общий вдох.       И где-то среди этого вдоха был один голос. — Саша!       Он не был громче остальных, да и на самом деле Саша мог вообще его придумать. Но это точно был голос Яцкевича.       Саша резко выровнял метлу, сердце ударило так, будто само хотело вылететь вперёд и забить гол.       Он не должен был улыбаться, но делал именно это. — Не улыбайся! - заорал Поперечный, пролетая рядом. — Это серьезный матч, а не свиданка! — Пока нет! - крикнул Фрама в ответ. — Я тебя после матча убью!       Счёт шёл почти ровно.       Когтевранский вратарь оказался невероятно быстрым, загонщики работали умно, и от этого было хуже, потому что каждый бладжер летел туда, куда надо.       Ермолаев устал. Плечи ныли, колени сжимали метлу почти судорожно. На щеке у него была грязь - он задел лицом мокрую траву, когда уходил от очередного удара. Волосы растрепались, ветер лез под форму.       Но Илья был на трибунах, именно поэтому Саша никак не мог проиграть.       Когтевран пошёл в атаку, квоффл шёл по правому флангу. Саша увидел передачу раньше, чем её сделали. Он понял траекторию, где будет мяч и то, что может перехватить. Проблема была в том, что между ним и квоффлом летел бладжер.       Парадеев, один из гриффиндорских загонщиков, уже разворачивался, но было слишком поздно, до бладжера он бы не успел. — Не смей! - крикнул он.       Это было разумное предупреждение, но Саша не был бы собой, если бы не нырнул.       Он пошёл вниз почти вертикально. Бладжер пролетел над плечом так близко, что воздух ударил по уху. Когтевранский охотник уже тянулся к квоффлу, но Ермолаев оказался быстрее.       Он резко выхватил мяч, метлу повело и он сорвался ниже к траве. Трибуны вскрикнули. Земля понеслась навстречу: мокрая, тёмная, неприятно твёрдая. Почти у самой земли он дёрнул метлу вверх. Дерево жалобно скрипнуло. Кончики ботинок задели мокрую траву, грязь брызнула в лицо, но метла вытянула.       Фрама вылетел вверх с квоффлом под мышкой. Он ничего не слышал, кроме собственного сердца. Перед ним были кольца.       Вратарь Когтеврана сместился вправо, ожидая броска. Ермолаев сделал вид, что бросает туда, резко переложил квоффл в левую руку и ударил почти снизу, по дуге.       Мяч прошёл в левое кольцо - гол.       90:80, а значит гриффиндор впереди.       Саша выдохнул так резко, будто до этого вообще не дышал, и снова нашёл глазами Илью.       Тот стоял, вцепившись руками в край трибуны. Лицо у него было румяное, глаза большие, губы приоткрыты. Рядом Кая что-то говорила, но он, кажется, пропускал мимо ушей и лишь смотрел на гриффиндорца.       Ермолаев хотел сделать что-нибудь красивое. Например, спокойно кивнуть в приветствии или просто вернуться в игру.       Но вместо этого он махнул пуффендуйцу рукой, подмигивая. На метле, во время матча, и его это не смутило ни капельки. — Саша! - заорал Поперечный с такой болью, что даже стало немного жаль его.       Яцкевич, кажется, прошептал что-то вроде: — Идиот.       Свисток судьи вернул Сашу в реальность. Когтевран снова ввёл квоффл в игру.       То, что потом все назовут последними минутами матча, началось без предупреждения.       Когтевран бросился отыгрываться. Их охотники пошли широким веером: один с квоффлом по центру, двое ниже, готовые принять передачу. Гриффиндор держался из последних сил.       Квоффл, два бладжера и четырнадцать игроков метались в воздухе, как разъярённые птицы. И вдруг над левыми трибунами что-то блеснуло.       Маленькая золотая искра - снитч.       Саша увидел его только краем глаза. Крошечный шарик с дрожащими крылышками тут же рванул вниз, к самому краю поля.       Оба ловца заметили его в одну и ту же секунду.       Гриффиндорский ловец, Ярик, сорвался с места первым. Когтевранский, почти сразу за ним. Они прошли над полем так низко, что зрители на первых рядах пригнулись. Снитч метнулся в сторону колец, потом резко ушёл вверх, словно издевался.       Трибуны взорвались криками. — Снитч! Снитч у колец!       Саша сжал мяч сильнее, хотя снитч был не его задачей. Он был охотником, его дело - квоффл, передачи, кольца, десять очков за каждый гол.       Но теперь вся игра изменилась.       Если когтевранский ловец поймает снитч, Когтевран получит сто пятьдесят очков и матч закончится. Их нынешние 80 превратятся в 230, и никакой гол Ермолаева уже не спасёт Гриффиндор.       Нельзя было дать им ни времени, ни пространства.       Когтевранский охотник пошёл на кольца, пытаясь заставить гриффиндорского вратаря отвлечься от рывка ловцов.       Саша бросился наперерез. Плечо горело от боли, пальцы скользили по рукояти метлы, но он врезался в линию передачи ровно вовремя и отбил квоффл ладонью в сторону Поперечного. — Держи!       Даня поймал мяч и сразу ушёл вниз, уводя за собой двух охотников. В этот момент один из когтевранских загонщиков развернулся и ударил по бладжеру. Чёрный мяч с воем понёсся прямо к гриффиндорскому ловцу, который уже вытянул руку к мелькнувшему впереди снитчу. — Парадеевич! - крикнул Ермолаев.       Но Саня уже видел. Он поднялся наперерез, замахнулся и ударил по бладжеру так, что звук расколол воздух. Бладжер изменил направление в последний миг, пролетел в нескольких дюймах от гриффиндорского ловца и унёсся к центру поля.       Ловец даже не оглянулся. Снитч метнулся вниз, а за ним две метлы.       Секунды растягивались, как жвачка, ветер бил в лицо, голоса с трибун сливались в сплошной рёв.       Саша видел только вытянутые руки ловцов, золотую точку между ними и тёмную мокрую траву, которая неслась всё ближе. Когтевранский ловец был быстрее на прямой.       Снитч резко ушёл влево, почти коснувшись земли. Когтевранец потянулся первым, пальцы сомкнулись на пустоте. Гриффиндорский ловец перевернулся боком, скользнул под ним, вытянул руку и на мгновение всё поле будто замерло. Потом раздался свисток - резкий и долгий.       Гриффиндорский ловец поднял руку. В его кулаке трепетали золотые крылышки.       Трибуны взорвались радостными криками. — Гриффиндор ловит снитч! — сорвался на крик комментатор. — Сто пятьдесят очков Гриффиндору! Матч окончен! 240:80 в пользу Гриффиндора!       Саша завис в воздухе, не сразу понимая, что всё закончилось, что не нужно сжимать квоффл так, будто от этого зависит жизнь.       Они выиграли.       Медленно повернув голову к трибунам, он снова нашёл Илью, всё ещё стоящего у самого края.       Ермолаев почувствовал, как внутри снова поднимается та самая опасная, горячая и абсолютно необдуманная волна.       Данила заметил его лицо. — Нет, - сказал он сразу.       Саша крепче сжал метлу. Он был грязный, счастливый, весь дрожал от усталости и восторга. Волосы лезли в глаза, сердце стучало так, будто всё ещё играло матч.       Он поднял метлу выше. — Саша! - простонал Парадеев.       Ермолаев набрал воздуха и заорал так громко, что его услышали даже на самых верхних рядах: — Эту победу я посвящаю Илюше!       Гриффиндорцы заорали, поддерживая своего игрока, кто-то даже засвистел. Пуффендуйцы зашумели, кто-то рассмеялся, кто-то начал хлопать. Не смотря на проигрыш, Когтевран присоединились к хлопкам, так же как и молчаливый Слизерин.       Илья стоял посреди всего этого шума, выглядел так, будто прямо сейчас мечтает научиться превращаться в пыль.       Саша видел, как Яцкевич закрыл лицо рукой, видел, как его плечи дрогнули. Сначала испугался, что своими действиями разозлил или обидел парня, а потом понял - Илья смеётся.       Пуффендуец опустил руку, которой прикрывался, посмотрел на Ермолаева снизу вверх - смущённый, красный, ужасно недовольный тем, что весь стадион стал свидетелем его существования, и всё же улыбался.       Саша застыл в воздухе. Победа Гриффиндора вдруг стала ещё важнее, чем прежде.       Данила подлетел к нему сбоку и тихо сказал: — Я тебя сейчас уроню.       Не обращая внимание, Фрама всё ещё смотрел на Илью. — Он улыбнулся. — Я видел. — Он улыбнулся мне..       Ярик завис рядом и вздохнул. — Теперь он будет невыносим. — Теперь? - спросил Данила, приподняв бровь.       Но Саша не слушал их.       Когда он спускался вниз вместе с командой, трибуны всё ещё шумели.       Грязь стекала с его формы, руки болели, но он улыбался так широко, что, кажется, лицо будет болеть.       Третий букет оказался из ромашек и лаванды.

"Ромашки, чтобы ты перестал хмуриться.

Лаванда, чтобы ты лучше спал.

Да, я заметил, что ты опять сидел в

библиотеке до закрытия. Нет, я не следил.

С.Е.»

***

      Илья знал, что поступает глупо, а теперь, возвращаясь обратно в замок, он понимал это особенно отчётливо, потому что все уже должны были спать.       Где-то в замке ходил Филч и, что было значительно хуже, где-то рядом с Филчем могла быть миссис Норрис.       Замок ночью был совсем другим. Днём он казался шумным, живым, иногда раздражающе тесным. Ночью же он становился огромным и слишком пустым. Каменные стены будто слушали, портреты дремали в своих рамах, но пуффендуйцу всё равно казалось, что кто-нибудь обязательно приоткроет глаз и спросит, что это он тут делает.       Его ботинок едва слышно скользнул по каменному полу, но в тишине этот звук показался громче удара колокола. Парень поморщился и пошёл медленнее.       Ему нужно было всего лишь добраться до подземелий. Пройти пару коридоров, спуститься по лестнице, свернуть у гобелена с какой-то древней охотой, потом ещё ниже, к кухонному коридору. Ничего сложного, он проделывал этот путь сотню раз, правда, обычно не ночью.       Илья остановился у развилки и прислушался. Сначала ничего, но потом где-то далеко скрипнула дверь и он задержал дыхание. Скрип повторился и послышались неторопливые шаги. Вместе с ними до Яцкевича донёсся едва различимый голос: — Попадитесь мне только.       Яцкевич оглянулся, пытаясь быстро решить, куда бежать. Назад или вперёд? Влево или вправо? Лестница, но до неё ещё нужно добраться. Шаги стали громче, Илья сделал шаг назад и в этот момент кто-то схватил его за рукав и резко утянул в сторону.       Он едва не вскрикнул, но чья-то ладонь тут же накрыла ему рот.       Пуффендуец дёрнулся, сердце ухнуло куда-то вниз, но через секунду из пустоты прямо перед его лицом возникла взъерошенная чёрная макушка, Ермолаева.       Он выглядывал из-под чего-то серебристо-серого, переливающегося в тусклом свете факелов. Глаза у него блестели, будто он только что провернул величайшую авантюру века и был собой совершенно доволен. — Тише, - прошептал он.       Яцкевич уставился на него, пока Саша медленно убрал ладонь. — Ты ненормальный? - одними губами пролепетал пуффендуец.       Словно растаяв от вида нахохлившегося Ильи, Ермолаев улыбнулся шире. — Привет. — Привет? - чуть не сказал это вслух, Яцкевич вовремя спохватился и снова перешёл на шёпот. — Ты меня чуть до инфаркта не довёл. — Зато эффектно спас от Филча.       Илья хотел ответить, но шаги стали совсем близкими. Среагировал гриффиндорец моментально, Яцкевич не успел даже возразить, как его снова потянули за руку, на этот раз уже не так резко, и накрыли обоих мантией.       Мир не совсем исчез, просто стал приглушённым и странным. Илья видел край коридора через полупрозрачную ткань, тусклый свет факела, собственные ботинки и ботинки Ермолаева, стоящие слишком близко.       Илья слышал о мантии невидимке, в замке о таких вещах невозможно было не услышать. Но одно дело слухи, пересказы, чужие восторженные истории, и совсем другое стоять под ней лично. Стоять не одному.       Гриффиндорец смотрел на парня широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде вдруг было столько радости, паники и какого-то почти нечестного восторга, что Яцкевич забыл, где они находятся.       Саша был слишком близко, нависая над пуффендуйцем почти вплотную, потому что мантия хоть и была волшебной, но далеко не бесконечной. Хотелось отодвинуться, но рука Ермолаева, лёгшая на талию, не дала этого сделать. — Не шевелись, - прошептал он Илье почти в ухо, пуффендуец резко выдохнул носом. — А ты молчи.       Гриффиндорец беззвучно рассмеялся, Яцкевич скорее почувствовал это, чем услышал. Лёгкое движение его плеча, тёплое дыхание рядом с щекой, едва заметную дрожь, которую тот явно пытался сдержать.       Илья уставился в пол, так было безопаснее. Но даже глядя вниз, он всё равно ощущал Сашу рядом. Его тепло, его дыхание, то, как бешено, или Яцкевичу только казалось, стучало его сердце где-то совсем близко.       Шаги остановились, Филч появился из-за угла с фонарём в руке. Его лицо было недовольным даже сильнее обычного, а глаза бегали по коридору, будто он точно знал: кто-то здесь есть. Рядом бесшумно ступала миссис Норрис.       Когда кошка остановилась, пуффендуец перестал дышать. Её узкая морда повернулась прямо в их сторону. Она смотрела на пустое место перед собой внимательно, будто пустота была крайне подозрительной. — Что там, моя дорогая? - прошипел Филч, поднимая фонарь выше.       Миссис Норрис сделала шаг вперёд.       Илья мысленно перебрал все возможные варианты наказаний. Отработка, письмо директору, минус очки. Возможно, смерть от стыда прямо на месте, особенно если Филч обнаружит его под мантией вместе с Сашей. — Не дыши так громко, - прошептал тот едва слышно.       Яцкевич медленно повернул к нему голову, их лица оказались на совершенно неприличном расстоянии. Гриффиндорец смотрел на него с таким видом, будто ситуация была не опасной, а невероятно смешной. И ещё, будто ему нравилась эта глупая ситуация и их неловкое положение. Смущение тронуло пуффендуйские щёки. — Если нас поймают, я скажу, что ты меня похитил.       Саша зажал рот рукой, чтобы не рассмеяться, плечи его всё равно дрогнули. Илья, к своему ужасу, тоже едва не улыбнулся, причем, в самый неподходящий момент.       Миссис Норрис подошла ещё ближе. Её глаза блестели в свете фонаря, и пуффендуйцу показалось, что она смотрит прямо на него. Это было настолько невыносимо глупо, что Илья почувствовал, как смех поднимается где-то в груди. Он сжал губы изо всех сил.       Филч сделал несколько шагов вперёд, провёл фонарём по стене, по полу, по гобелену. Свет прошёл совсем рядом с ними, на мгновение окрасив серебристую ткань изнутри тёплым золотом. — Никого, - пробормотал он раздражённо. — Но я знаю, тут точно кто-то был.       Миссис Норрис ещё пару секунд стояла перед ними, затем фыркнула и повернулась к хозяину. Филч нехотя пошёл дальше, шаги начали удаляться.       Саша наклонился к самому уху парня. — Можешь выдохнуть.       Яцкевич выдохнул и тут же толкнул его локтем. Зажав рот ладонью, Ермолаев пытался сдержаться, но беззвучный смех всё равно прорвался. Он согнулся чуть вперёд, и Илье пришлось схватить его за рукав, чтобы мантия не сползла. — Ты идиот, - прошептал пуффендуец.       Ермолаев самодовольно сиял в темноте, наслаждаясь ночными приключениями всей душой. — Я герой, который мужественно спас тебя.       Илья хотел сказать что-нибудь резкое, но слова застряли, потому что гриффиндорец всё ещё стоял слишком близко. Саша, кажется, тоже это понял. Его улыбка не исчезла, но стала другой, более мягкой. Он не скрывал, как ему нравится находиться сейчас здесь при таких обстоятельствах.       Пуффендуец отпустил назад. — Мне нужно в гостиную. — Конечно, - тут же кивнул Ермолаев. — Я провожу. — Не надо. — Ты сейчас серьёзно? После того, как тебя почти поймали?       Аргумент был разумным, таким, что и поспорить было сложно, даже при желании. Гриффиндорец приподнял край мантии, будто приглашая. — Пойдём, обещаю быть паинькой.       Закатив глаза, Яцкевич всё-таки принял предложение и двинулся вместе с ним.       Когда они остановились у нужной стены, Саша стянул плавно мантию. Холодный коридорный воздух сразу окатил полностью, с головы до ног.       Гриффиндорец стоял перед парнем с мантией в руках, всё ещё растрёпанный, всё ещё довольный, но теперь в его взгляде было что-то осторожное. Что с этим делать, Илья не знал. — Спасибо, - прошептал пуффендуец. — Не за что.       Задержав взгляд на Ермолаеве на секунду дольше, чем собирался, Яцкевич смущенно улыбнулся, сам того не понимая, добивая бедного парня. — Спокойной ночи, Саш. — Спокойной, Илюш.       Повернувшись к бочкам, чтобы открыть проход, Илья перед этим всё-таки оглянулся. Гриффиндорец уже снова накинул мантию, в воздухе осталась только его голова, потом улыбка, потом и она исчезла. Но прежде чем пропасть окончательно, он прошептал: — В следующий раз, если захочешь подышать свежим воздухом, позови меня.       Четвертый букет был почти смешным: оранжевые бархатцы, яркие, наглые, как сам отправитель.

"Бархатцы, потому что они упрямые и живучие.

Нет, это не намёк. Хотя ладно, намёк.

С.Е."

***

      На длинных столах стояли горшки, ящики, мешки с удобрениями и ряд растений с зубастыми листьями, которые лениво щёлкали пастями. Саша выглядел слишком бодро для человека, по чьей вине они оба должны были провести вечер среди растений, часть из которых вполне могла откусить палец. — Добрый вечер, мальчики, - поприветствовала профессор. — Раз уж у вас сегодня столько лишней энергии, думаю, мы направим её в полезное русло. — Мы всегда готовы помочь, профессор. - Ермолаев обаятельно улыбнулся. — Замечательно. Тогда начнёте с чистки горшков после кусачих ползунов, затем пересадите молодые мандрагоры в новые ящики.       Яцкевич бросил взгляд на ряд горшков, из одного высунулась зелёная лоза и клацнула зубами в воздухе. — Они… кусаются? — Название обычно не обманывает, - спокойно ответила профессор. — Перчатки наденьте, и не дразните их.       Она косо посмотрела на гриффиндорца. — Особенно вы, Ермолаев.       Профессор выдала им толстые драконьи перчатки, щётки, ведро с водой и ушла проверять соседние стеллажи, оставив их наедине с горшками и растениями, которые явно не были рады гостям.       Илья взял первый горшок, осторожно вытряхнул остатки земли и начал оттирать прилипшие корни. Гриффиндорец рядом сделал то же самое, но на третьей минуте ухитрился получить щелчок лозой по перчатке. — Ай! — Не дразни их, - напомнил пуффендуец, не поднимая глаз. — Я и не дразнил. — Ты показал ему язык.       Илья посмотрел на цветок, что глядел в ответ настолько хищно, насколько вообще могло смотреть растение.       Лоза щёлкнула снова, и Ермолаев еле успел отдёрнуть руку. — Осторожнее, - сказал Яцкевич уже мягче. — Оно правда может укусить. — Переживаешь за меня?       Решив не откликаться на эту глупую провокацию, пуффендуец не стал отвечать и продолжил работу. Они работали какое-то время молча, за стеклянными стенами темнело, в теплице зажигались круглые жёлтые фонари.       Илья постепенно перестал злиться, на Сашу невозможно было злиться долго, хотя пуффендуец очень старался. И имел полное право, ведь не ему же приспичило устроить очередную сцену на уроке учителя, только вот разбираться профессор не стал и загреб вместе с гриффиндорцем еще и Яцкевича, посчитав соучастником.       Ермолаев мог вывести из себя за полминуты, но потом обязательно делал что-нибудь такое нелепое, что раздражение начинало трескаться по краям.       Например, сейчас Саша пытался одной рукой удержать кусачий ползун, а другой оттереть горшок, бормоча: — Хороший цветочек, милый, давай не будем кусаться?       Лоза плюнула в него комком мокрой земли, попав гриффиндорцу прямо в щёку. Парни замерли, пока влажная земля медленно сползала с лица Саши прямо на воротник рубашки.       Илья попытался сохранить серьёзность, но губы предательски дрогнули. — Не смейся, - предупредил Ермолаев. — Я не смеюсь, - пуффендуец отвернулся, пытаясь отвлечься на что-нибудь, лишь бы забыть картину, что была перед глазами.       Саша вытер щёку перчаткой, чем сделал только хуже, размазав землю ещё сильнее. Уже не выдержав, Илья открыто рассмеялся, так, что ему пришлось поставить горшок на стол, чтобы не уронить. Смех сорвался сам, лёгкий и звонкий, и в нём было столько неожиданного тепла, что гриффиндорец забыл, что стоило бы возмутиться. — Что? - спросил Яцкевич, всё ещё улыбаясь.       Гриффиндорец моргнул, будто неожиданно очнулся. — Ничего. — У тебя лицо в земле. — А ты слишком доволен этим. — Потому что справедливость существует. — Ах так?       Илья понял угрозу в его голосе за мгновение до того, как Саша сунул руку в ближайший мешок с рыхлой землёй. — Положи землю. — Тогда скажи, что пойдёшь со мной в Хогсмид. — Нет. — Тогда это будет война. — Ты не посмеешь.       Но Ермолаев посмел. Он кинул в него маленькую горсть земли, не сильно, скорее символически, но попал точно в плечо. На светлой рубашке остались тёмные следы, когда парень стряхнул грязь с ткани.       Илья не выглядел злым, но по его выражению лица гриффиндорец понял, сухим из воды он не выйдет. Когда Яцкевич молча взял щепотку земли, Саша сделал шаг назад, чуть не задев горшок локтём. — Подожди, давай обсудим это как взрослые люди. — Поздно. — Я был молод и глуп. — И ты всё ещё молод и глуп.       Пуффендуец бросил землю, Ермолаев же успел уклонился, но не до конца. Немного попало ему в волосы, он потрогал макушку и трагически выдохнул.       Дальше всё случилось быстро и совершенно недостойно двух почти взрослых волшебников.       Илья отступил, задев ногой пустое ведро, которое с грохотом покатилось по проходу. Кусачие ползуны оживились, решив, видимо, что началось развлечение. Один горшок едва не упал, но Саша поймал его в последний момент, сам при этом поскользнулся на рассыпанной мокрой земле.       Пуффендуец схватил его за рукав, но это не помогло и через секунду они оба оказались на полу между столами. Лёжа на спине, Ермолаев зачем-то держался руками за талию парня, оказавшегося на нём.       На мгновение в теплице стало тихо.       Илья поднял голову, гриффиндорец смотрел на него снизу вверх. Чумазый, в волосах застряла травинка, а прежде чистая рубашка выглядела плачевно. Обычно он выглядел так, будто весь мир принадлежит ему просто потому, что он достаточно нагло улыбается. Сейчас же он был растрёпанный, смешной и почему-то правильный. — Ты цел? - тихо спросил Яцкевич. — Кажется, да.       Пуффендуец фыркнул, но не отодвинулся сразу. Он заметил, что его ладонь всё ещё лежит у парня на груди, под пальцами быстро билось сердце. Илья смутился и хотел убрать руку, но Ермолаев вдруг осторожно накрыл её своей ладонью, просто аккуратно касаясь.       Глаза с искоркой веселья разглядывали растрёпанные русые волосы и, не удержавшись, Ермолаев заправляет выбившуюся прядь за ушко. — Ты весь в земле, - голос гриффиндорца был хрипловатым. — Ты тоже.       Всё-таки убрав руку, Яцкевич сел рядом на пол, прислонившись спиной к ножке стола. Саша поднялся на локтях, тоже садясь и вытряхивая землю из волос.       Несколько секунд они молчали, первым нарушил его Ермолаев. — Слушай. — Мм? — Я, наверное, не должен был сегодня так делать.       Илья повернулся к нему. — Стоять на парте? — И это тоже, но я про то, что поставил тебя в идиотское положение.       Гриффиндорец усмехнулся, но улыбка вышла слабой. — Просто ты выглядел так, будто хотел провалиться сквозь пол. — Я и хотел. — Прости.       Вздохнув, Яцкевич посмотрел на свои испачканные перчатки. — Ладно, я принимаю извинения. Но если ты ещё раз… — Не буду. — Слишком быстро ты согласился. — Потому что у меня есть другой план.       В этот раз вздох пуффендуйца казался уже обреченным.       Ермолаев провёл рукой по затылку, пачкая волосы ещё сильнее, и вдруг стал смотреть куда угодно, только не на Илью: на горшки, на стеклянную стену, на собственные ботинки. — Я хотел спросить нормально. — Что? — Про Хогсмид.       Заметив реакцию парня, Саша быстро добавил: — Не как свидание, то есть… вообще не свидание. Просто сходить я, ты и кто-нибудь ещё, небольшой компанией.       Пуффендуец не спешил отвечать и Ермолаев, кажется, воспринял это как плохой знак, потому что тут же заговорил быстрее. — Я не буду ничего такого делать, честное гриффиндорское. Мы просто выпьем сливочного пива или зайдём в "Сладкое королевство", или вообще не будем заходить, если не хочешь. Можешь идти на расстоянии трёх метров от меня и делать вид, что мы не знакомы.       Волнение, исходящее от парня, Яцкевич чувствовал хорошо. И это тоже удивляло: всегда уверенный Саша сейчас был абсолютно открыт перед ним. Неужели Илья вызывает в нём такие чувства, что гриффиндорец начинает нервничать?       От этого внутри стало тепло и немного страшно. — Хорошо, - сказал Илья. — Что хорошо? — Я пойду с тобой в Хогсмид.       На лице гриффиндорца можно было наблюдать весь спектор эмоций, когда до него наконец-то дошёл смысл сказанных слов. — Правда? - от радости он почти подскочил к парню, но вовремя себя отдернул. — Это не свидание. — Конечно.       Из-за стеллажей появилась профессор. Она окинула взглядом перевёрнутое ведро, рассыпанную землю, двух учеников на полу и кусачее растение, которое довольно жевало кусок чьей-то перчатки. — Я правильно понимаю, - медленно сказала она, — что чистка горшков превратилась в очередную катастрофу? — Простите, профессор, мы сейчас всё уберём, - Илья резко вскочил с места, Саша поднялся следом, пытаясь не выглядеть таким довольным. — Это был несчастный случай.       Профессор с недоверием посмотрела на гриффиндорца. — У вас, Ермолаев, вся жизнь состоит из несчастных случаев. — Зато нескучно. — Надевайте, мандрагоры ждут, - Женщина протянула им наушники. — И приведите себя в порядок.       Яцкевич справился довольно быстро, убирая признаки дебоширства. Он взял свою пару наушников и украдкой посмотрел на Ермолаева, тот как раз стирал землю с щеки рукавом, но только сильнее размазывал её по коже.       Илья вздохнул и шагнул ближе, сняв с ближайшего крючка влажную тряпку. — Стой.       Пуффендуец осторожно провёл тряпкой по щеке парня, стараясь не смотреть ему в глаза. Саша замер так внезапно, будто кто-то действительно наложил на него заклинание. Где-то рядом мандрагора сердито зашуршала листьями, и момент рассыпался. — Спасибо, - хрипнул гриффиндорец.       Пятый букет парень обнаружил после ванных процедур.       Он был из белых роз, нераскрывшихся до конца, и вновь тонких зеленых веточек. Илья сначала нахмурился, розы казались слишком очевидными.

"Да, я знаю, что розы это банально.

Но мне сказали, что белые означают уважение.

С.Е."

      На следующий весь завтрак пуффендуец чувствовал на себе взгляд Ермолаева, ну, или ему так казалось. Проверить было невозможно, потому что стоило ему подумать о том, чтобы поднять глаза, как лицо начинало гореть.       Сев на край кровати, Кая устроилась рядом с Яцкевичем, и подтянула ноги под себя. — И что ты делаешь с записками? - спросила она, наблюдая за другом. — Читаю. — А потом?       Скрывать от подруги Яцкевич не видел смысла, да и уворачиваться от ответа тоже. Вместо слов, он решил просто показать свой небольшой тайничок. Наклонившись, парень выдвинул нижний ящик тумбочки и достал маленькую коробочку. Обычную, деревянную из-под старых перьев. Он аккуратно поставил коробочку между собой и девушкой, открыв шкатулку.       Внутри лежали записки, каждая в целости и сохранности.

***

      Лёша и Парадеев шли впереди, держась за руки и время от времени останавливаясь то у яркой витрины, то посреди дороги.       Яцкевич с Сашей держались немного позади. Не слишком близко друг к другу, но и не настолько далеко, чтобы это выглядело нарочито.       Гриффиндорец помнил своё обещание: он не станет приставать или заводить разговор о свидании, и пока честно держал слово.       Не пытался взять Илью за руку, не сокращал расстояние между ними и даже не смотрел на него слишком долго. Последнее, впрочем, удавалось ему хуже всего.       Пуффендуец замечал эти взгляды, но стоило повернуть голову - Саша уже рассматривал вывески магазинов или спину Парадеева с таким сосредоточенным видом, словно ничего интереснее в жизни не видел.       Это было одновременно неловко и забавно.       Хогсмид встретил их шумом, музыкой и запахами сладкой выпечки. Над улицами плавали гирлянды из золотых огоньков.       У "Сладкого королевства" толпилось столько учеников, что дверь почти не закрывалась. — Сначала туда, - заявил слизеринец. — Пока всё не разобрали. — С твоей любовью к сладкому, сам пол прилавка скупишь, - напомнил Парадеев. — Ну, а что делать? Сахар поднимает настроение.       Они скрылись внутри магазина, продолжая спорить. Яцкевич шагнул следом, но у самого порога его едва не сбил с ног выбежавший наружу младшекурсник с огромной коробкой шоколадных лягушек.       Быстро среагировав, Ермолаев успел схватить пуффендуйца за локоть и потянуть на себя.       В первые за прогулку они оказались так близко, Илья почувствовал тепло ладони даже сквозь ткань мантии.       Опомнившись, гриффиндорец сразу же разжал пальцы и отступил. — Извини. — За что? — Я обещал не… — Ты не приставал, а не дал мне упасть. Всё нормально. — Хорошо, - Саша немного расслабился.       Они посмотрели друг на друга и почти одновременно улыбнулись.       Внутри было тепло и тесно. Коробки с конфетами сами перелетали с полок на прилавок, леденцы пели рождественские песни, а карамельные мыши деловито маршировали по кругу в стеклянной витрине.       Лёша и Парадеев уже набрали полную корзину. — Выбирай, - сказал Деревяшкин и сунул Илье пакет с разноцветными драже. — Только синие не ешь, они заставляют икать мыльными пузырями. — Спасибо за предупреждение.       Пуффендуец открыл пакет, задумчиво выбрал красное драже и уже собирался попробовать, когда Саша перехватил его запястье. — Подожди.       Взяв с прилавка потрепанный буклет со списком вкусов, он быстро пробежался по нему глазами. — Красные бывают вишнёвыми или с острым перцем. — И? — Ты не любишь острое.       Глаза Яцкевича расширились и он удивлённо посмотрел на гриффиндорца. — Ты помнишь? — Ты говорил как-то, - Саша пожал плечами, словно в этом не было ничего особенного.       Это было несколько месяцев назад, за ужином. Тогда Яцкевич случайно перепутал соусы и потом долго пытался потушить пожар во рту тыквенным соком. Он сам почти забыл об этом.       Ермолаев достал из пакета зелёное драже и сверился с буклетом. — Яблоко или мята. — А если жабья слизь? — Тогда можешь сплюнуть мне в руку. — Очень благородно.       Илья всё-таки взял драже, оно оказалось яблочным.       После "Сладкого королевства" они заглянули в магазин волшебных розыгрышей. Лёша немедленно купил заколдованное перо, которое должно было записывать всё услышанное, но вместо этого добавляло к каждой фразе ехидные комментарии.       Парадеев сказал, что это худшая покупка за всю историю магии. Перо написало в ответ: Парадеев завидует, потому что у него нет чувства юмора.       Лёша смеялся так громко, что продавец попросил их либо купить ещё что-нибудь, либо выйти на улицу.       В "Трёх мётлах" было шумно и тепло. Напротив Деревяшкин что-то рассказывал Парадеевичу, но Ермолаев слушал вполуха. Он сделал ещё один глоток, не заметив, что над верхней губой осталась полоска светлой пены.       Пуффендуец сначала попытался сдержаться, но его губы дрогнули, а в глазах появились весёлые искры. — Что? - удивлённо поинтересовался Саша.       Вместо ответа Илья подался ближе и гриффиндорец вопросительно поднял брови, но отстраняться не стал. — Не двигайся, - тихо сказал Илья.       Он осторожно провёл большим пальцем по верхней губе Ермолаева, стирая пену. Прикосновение длилось всего мгновение, но Саша от неожиданности замер, глядя прямо в глаза парню. — Теперь всё, - произнёс пуффендуец, тоже почему-то не спеша отодвигаться. — Спасибо, - отозвался чуть тише обычного Фрама. — Пожалуйста.       Только после этого они вспомнили, что сидят за столом не одни.       Деревяшкин прекратил рассказ на полуслове, а Парадеевич медленно поднёс кружку ко рту, явно пытаясь скрыть улыбку. Несколько секунд они молча смотрели на друзей, а затем хитро переглянулись. — Без комментариев, - предупредил Ермолаев. — Мы ничего не сказали, - невинно ответил Лёша.       Парадеев сделал глоток сливочного пива и с самым серьёзным видом заметил: — Просто приятно видеть, как внимательно Илья следит за твоими манерами за столом.       Яцкевич звонко рассмеялся, а Саша, покраснев, снова взялся за кружку, впервые не зная, как остро ответить.       Слизеринец рассмеялся и крепче прижался к Парадеевичу под боком.       Вчетвером им действительно было хорошо. Они пили горячий сливочный напиток, спорили, какой факультет первым проиграет кубок по квиддичу, фотографировались возле наколдованного снеговика, который каждый раз строил им рожи, когда камера срабатывала. На одном из снимков Деревяшкин целовал Парадеева в щёку, а Ермолаев смотрел не в объектив, а на Илью.       Пуффендуец заметил это только тогда, когда колдография проявилась. Он ничего не сказал и спрятал снимок во внутренний карман мантии.       Ближе к вечеру они оказались возле небольшой ярмарки на окраине деревни. За деревянными прилавками продавали тёплые шарфы, зачарованные украшения, книги, свечи и разные безделушки.       Илья остановился возле подвесок: на тонких цепочках мерцали звёзды, луны и маленькие планеты, медленно вращавшиеся вокруг собственной оси. — Красиво, правда? - спросил Саша.       Будучи зачарованным красотой украшений, Яцкевич молча кивнул и наклонился ближе к прилавку. Одна из подвесок изображала два крошечных созвездия. Они то расходились, то снова приближались друг к другу, соединяясь тонкой серебряной линией. — Эта вам подойдёт, - сказала продавщица, пожилая женщина в высокой лиловой шляпе. — Мне? - переспросил Илья, чувствуя себя слегка неловко. — Вам обоим, - уточнила она. — Это парные созвездия, если разделить подвеску, каждая половина будет светиться ярче, когда вторая находится рядом.       Глаза у Саши стали размером по пять копеек. Не хотелось нарушать обещание, хотя в данном случае виноват фактически не он, да и просто доставлять пуффендуйцу дискомфорт желания не было. — Мы... - начал он. — Вы очень милая пара, - продолжила женщина, будто не услышав. — Сразу видно совместимость.       Яцкевич почувствовал, как к лицу приливает жар. Он мог бы рассмеяться или сказать, что продавщица ошиблась. Это было бы легко и, пожалуй, правильно, но он почему-то промолчал.       Только посмотрел на гриффиндорца и спросил: — Тебе нравится?       Несколько секунд Ермолаев просто смотрел на него. — Очень, - тихо сглотнув, наконец ответил он.       Илья не был уверен, что Саша говорил о подвеске. — Тогда берём, - решил он.       Продавщица разъединила созвездия и завернула каждую половину в отдельный кусочек синего бархата. Свою гриффиндорец сразу убрал во внутренний карман, ближе к сердцу.       Обратно они шли уже в сумерках. Лёша с Парадеевичем снова были впереди, их сцепленные руки раскачивались в такт шагам.       Идя почти плечом к плечу рядом с пуффендуйцем, Ермолаев молчал почти всю дорогу. — Ты чего такой тихий? - поинтересовался Илья, переживая за парня. — Думаю. — И о чём?       Гриффиндорец засунул руки глубже в карманы. — Ты не стал говорить, что мы не пара. — Не стал. — Почему? — Не захотел, - смущенное лицо Яцкевича вновь отвернулось к дороге.       Ответ прозвучал слишком просто, но Саша, кажется, услышал в нём всё необходимое. Некоторое время он шёл, улыбаясь себе под нос.       У подножия холма Деревяшкин с Парадеевым остановились. — Мы пойдём вперёд, - объявил Лёша. — Почему? - удивившись, спросил Илья. — Потому что замёрзли. — И потому что у некоторых слишком длинные уши, - добавил свои пять копеек Ермолаев. — Мы маги приличные, - заверил Парадеев. — Только наблюдаем и делаем выводы.       Лёша помахал им рукой, после чего они ускорили шаг и вскоре скрылись за поворотом.       Илья и Саша остались вдвоём. Несколько минут слышен был только хруст земли и листьев под ногами.       Гриффиндорец явно хотел что-то сказать, но всякий раз набирал воздух и снова молчал. — Говори уже, - не выдержал Яцкевич. — А если ты разозлишься? — Подумаешь, отхватишь пару заклинаний.       Ермолаев усмехнулся, однако почти сразу стал серьёзным. — Я знаю, что обещал не приставать. Мне кажется, сегодня я вообще был образцом сдержанности. — Не преувеличивай. — Вот, поэтому я подумал... - Саша остановился.       Илья тоже остановился и повернулся к нему, он второй раз в жизни видел гриффиндорца непривычно растерянным. Он мог спорить с преподавателями, нарушать правила и ввязываться в самые безумные затеи, ни секунды не сомневаясь, но сейчас словно боялся сделать лишнее движение. — Это, наверное, глупо, - сказал он. — Но я всё равно спрошу последний раз. Ну, не совсем последний в жизни, конечно, но последний сегодня. — Саша. — Да, точно, - Ермолаев выдохнул. — Илья, ты пойдёшь со мной на свидание?       Гриффиндорец выполнял обещание, хотя это явно давалось ему нелегко. Он не просто говорил о своих чувствах, он доказывал их - терпением, вниманием, каждой мелочью.       Яцкевич достал из кармана половинку созвездия, серебряные звёзды тут же засияли ярче, откликаясь на вторую подвеску, спрятанную у Фрамы. — Пойду, - мягко сказал он, стесняясь не только ситуации, но и румянца на собственных щеках.       Словно антилопа в свете фар, Саша таращился на парня во все глаза, боясь сделать лишнее движение. — Что? — Я согласен пойти с тобой на свидание. — Ты сейчас серьёзно? — Если переспросишь ещё раз, я передумаю. — Нет, не надо! Я всё понял.       Улыбка Ермолаева стала такой счастливой и ошеломлённой, что пуффендуец не смог сдержать ответную.       Они снова двинулись к замку, на этот раз расстояние между ними стало заметно меньше. Через несколько шагов их руки случайно соприкоснулись. Аккуратно, всё еще контролируя себя, гриффиндорец нежным движением взял Илью за руку, переплетая пальцы.       Яцкевич сжал его руку в ответ, чуть крепче, и Саша счастливо выдохнул.       Впереди, за поворотом, Лёша издал торжествующий вопль, а Парадеев потребовал немедленно выплатить ему выигранные пять галлеонов.

***

      Шестой букет принёс запах дождя.       Там были белые колокольчики, голубые незабудки и тонкие веточки чего-то зелёного, влажного, лесного. Букет будто только что вытащили из утреннего тумана.

"Незабудки как-то слишком прямолинейно, да?

Я мог бы написать что-нибудь умнее,

но ты всё равно скажешь, что я выпендриваюсь.

С.Е."

      Илья специально копался в библиотеке, чтобы найти нужную книгу и узнать значение этих цветов. В викторианской традиции белые колокольчики дарили, чтобы выразить желание оставаться преданным кому-то, несмотря на трудности. А вот незабудка..       Существует множество легенд о происхождении названия и символики незабудки. Например, в немецкой легенде говорится, что когда Бог раздавал имена растениям, маленький голубой цветок жалобно попросил: "Господи, не забудь обо мне!" - и Творец ответил: "Ты и будешь Незабудкой".       Говорил ли так Саша, что помнит о пуффендуйце, или же просил не забывать о нём, Илья не знает. Но и тот, и другой вариант его устраивал.