Гриффиндорское ухаживание

      Встречались Илья и Саша уже полгода. За это время весь Хогвартс успел не только узнать об их отношениях, но и привыкнуть к тому, что Ермолаев, даже добившись расположения Ильи, не стал менее невыносимым.       И всё же розыгрышей стало заметно меньше. Особенно тех, после которых кому-нибудь приходилось обращаться в Больничное крыло или отмывать волосы от несмываемых чар. Поговаривали, что это благотворное влияние Яцкевича.       Сам Илья на подобные замечания лишь закатывал глаза и утверждал, что совершенно ни при чём. Гриффиндорец при этом загадочно улыбался.       К их маленькой годовщине он готовился несколько дней. Выпросил у домовиков корзинку с едой, стащил из гостиной несколько мягких пледов и подушек и едва не попался профессору, когда поздним вечером нёс по коридору целую охапку свечей.       Небольшую тайную комнату, о которой знали не многие, он украсил с непривычной для себя тщательностью. — Если я упаду, - предупредил Илья, пока Фрама вёл его по коридору, закрывая ладонями глаза, — наша годовщина закончится в Больничном крыле.       Саша тихо рассмеялся и подтолкнул его вперёд. — Ещё два шага, осторожно.. Всё, стой.       Ладони исчезли с его лица, но Яцкевич по привычке ещё несколько мгновений не открывал глаз. — Можно? — Теперь можно.       Сначала он увидел расставленые вдоль стен свечи. Потом пледы и подушки, образующие своеобразное гнездышко, и кучу сладостей. Наконец поднял голову к зачарованному потолку, по которому медленно плыли серебристые созвездия.       Несколько секунд он не мог подобрать слова, поэтому просто молчал. — Ты всё это сделал сам? — Почти. Свечи я не отливал, если ты об этом.       Пуффендуец шагнул ближе и обнял его за шею. Саша едва успел обхватить его за талию, прежде чем Яцкевич поцеловал его мягко и неторопливо. — Значит, понравилось? - пробормотал гриффиндорец, когда они отстранились. — Конечно понравилось.       Улыбнувшись, Илья снова коротко поцеловал его.       Когда пуффендуец переоделся в более удобную одежду - домашние штаны и футболку, они устроились среди подушек. — Подожди, - произнёс Саша. — Это ещё не всё.       Он потянулся к корзинке и достал небольшую стеклянную баночку, перевязанную тёмно-синей лентой.       Внутри мерцали звёзды. Не обычные искры, которые можно было создать простейшим заклинанием, а настоящее отражение ночного неба. Крохотные созвездия медленно кружились под стеклом, вспыхивая серебром и холодным голубым светом.       Осторожно, боясь уронить подарок, Илья принял баночку обеими руками. — Как ты это сделал? — Нашел заклинание, которое собирает отражение звёздного неба, — ответил Ермолаев, неловко почесав затылок. — Пришлось повозиться немного. — Это так красиво, - разглядывая звезды, прошептал Илья. — Если в подземельях снова будет слишком темно, будет на что посмотреть.       Пуффендуец поднял на него глаза. На этот раз он не улыбался, но в его взгляде было столько нежности, что Фрама был готов растаять на месте.       Приятно осознавать, что ты угадал с подарком.       Поставив баночку рядом, Яцкевич обнял парня, прижимаясь щекой к его плечу. — Спасибо, - прошептал он. — Это лучший подарок, который мне когда-либо дарили.       Они посидели так ещё немного, наблюдая, как свет крохотных звёзд скользит по пледу. Затем пуффендуец неожиданно выпрямился. — Теперь моя очередь. — У тебя тоже есть подарок? — Разумеется, не ты один готовился.       Из своей сумки Илья достал альбом в бордовой обложке, на ней золотыми чернилами были выведены их имена.       Саша взял альбом с непривычной осторожностью.       На первой странице было их первое современное фото, сделанное в тот самый день, в Хогсмиде. Снизу красивым родным подчерком красовалась дата и небольшая подпись.

"День, когда я сказал тебе да".

      Дальше шли фотографии, собранные за последние полгода. Некоторые были аккуратно сняты друзьями, какие-то пойманы случайно, для других же они специально позировали.       Вот они сидели рядом в библиотеке, и Саша спал, положив голову Илье на плечо.       На другой они дурачились в гриффиндорской комнате, где жили Ермолаев и Парадеев. Фрама, пытался укусить пуффендуйца, а тот, смеясь, не оставлял попытки вырваться.       На одной из фотографий Яцкевич сердито стоял весь в снегу, а Саша за его спиной был слишком довольный, показывая два пальца.       Каждая страница была украшена рисунками, вырезками и короткими подписями.       "Наше настоящее первое свидание" под фото, где действительно они собирались на первое свидание. Саша тогда жутко волновался, что всё испортит, но когда увидел Яцкевича - всё отошло на второй план.       Глаза пробегались по красивым фразам, вроде "В твоей теплой руке бьётся моё беспокойное сердце". На странице красовались рисунки, явно нарисованные самостоятельно, и полароидные фото, сделанные Ирой.       Илья хотел что-то сказать, но Ермолаев захлопнул альбом, бережно отложив его в сторону, и обнял пуффендуйца так порывисто, что они оба повалились на подушки. — Спасибо, - сказал он, уткнувшись носом парню в волосы. — Он замечательный.       Тепло рассмеявшись, пуффендуец обнял его в ответ.       Остаток вечера прошёл спокойно. Они ели сладости, вспоминали первые неловкие свидания и перебивали друг друга, рассказывая одни и те же истории совершенно по-разному.       Илья покрутил конфету между пальцами, всем своим видом изображая задумчивость. — Хочешь? - мурлыкнул он, поднося сладость к губам Ермолаева.       Тот послушно наклонился вперёд, уже приоткрыв рот, но в последний момент пуффендуец усмехнулся и резко отвёл руку.       Конфета оказалась у него во рту, на языке. Он прикусил её зубами так, чтобы половинка вызывающе торчала наружу, и победно вскинул брови.       На секунду Саша замер, разглядывая парня перед собой и, прикусив губу, сделал рывок. — Сам напросился, - хрипнул он.       В следующий миг Илья уже лежал на спине, мягко опрокинутый на плед. Он успел приглушенно рассмеяться, прежде чем гриффиндорец навис над ним и откусил торчащую половинку несчастной конфеты. Их губы едва соприкоснулись, и сладкий вкус смешался с тёплым дыханием. — Нечестно, - прошептал Яцкевич, хотя выглядел совершенно счастливым, удачно нашкодившим ребёнком. — И это ты мне говоришь?       Саша устроился рядом, и несколько мгновений они просто лежали, улыбаясь друг другу, в его глазах мелькнул лукавый огонек. Пуффендуец провёл пальцами по его щеке, от этого простого прикосновения Ермолеву хотелось в наслаждении прикрыть глаза.       Но вместо этого он повернул голову и поцеловал родную ладонь, а затем потянулся к любимым губам.       Первый поцелуй вышел осторожным и нежным, будто вопрос, заданный без слов. Яцкевич ответил сразу, придвинувшись ближе и обнимая гриффиндорца за шею. Сладость шоколада от конфеты всё ещё ощущалась на языке.       Оперевшись на локоть, Ермолев старался не придавить парня своим весом. Свободная рука скользнула по боку, задерживаясь на талии, затем поднялась выше, изучая знакомые и всё же каждый раз волнующие линии через ткань одежды.       Илья тихо выдохнул ему в губы и ответил таким же прикосновением: провёл ладонями по плечам Саши, по его спине и притянул ещё ближе, хотя расстояния и так почти не было.       Поцелуи становились напористее. Между ними оставалось всё меньше воздуха, а дыхание сбивалось всё сильнее. Пальцы цеплялись за края свитеров, торопливо справлялись с пуговицами, и временами им всё-таки приходилось отрываться, но лишь затем, чтобы через секунду снова найти друг друга.       Это был лишь вопрос времени, когда контроль будет утерян.       Яцкевич невольно рассмеялся, когда голова гриффиндорца застряла в вороте рубашки.       Выбравшись, Саша снова поцеловал его, не оставляя возможности продолжить.       Поцелуй стал глубже, жарче; в нём смешались нежность, нетерпение и долго сдерживаемое желание. Илья обхватил парня обеими руками, когда почувствовал руки на собственных брюках. — Всё хорошо? - прохрипел Фрама, проведя носом по доверчиво открытой шее.       Парень под ним уверенно кивнул, давая зеленый свет, и штаны в ту же секунду улетели в сторону, вместе с нижним бельём. Со своей одеждой Ермолаев не церемонился, быстро стянув, кинул туда же.       Растрепанный, румяный от смушения, Илья ёрзал на покрывале от нетерпения и эта картина возбуждала ещё сильнее.       Облизнув губы, гриффиндорец припал к манящей шее, не забывая одновременно оглаживать тело парня. Дорожка из мокрых касаний заставила Илью расплавиться от нежности и возбуждения, его руки и ноги ослабли. — Нужна смазка, - уткнувшись носом в изгиб шеи, шепотом произнёс Ермолаев, не имея сил оторваться. — Палочка где-то справа.       Пока Саша отстранился в поисках инструмента, Яцкевич решил проявить инициативу и, зарываясь ладонью в чёрные волосы, провел языком вдоль линии челюсти.       Прихватив языком мочку уха, он юрко и ловко игрался с ней языком. Увлекаясь процессом, он пропустил момент, когда чужие пальцы настойчиво коснулись кольца мышц.       Резкий выдох и он уже слишком сильно хватается за широкую спину. — Тише, - мягкий поцелуй в плечо. — Расслабься. — Легко сказать.       Рука Ермолаева опустилась на чужую возбужденную плоть, начиная медленные поглаживания. Ловя ртом прерывистые выдохи, он почувствовал легкое дрожание в чужих коленках. — Попробуем расслабить тебя, да? - сказал он тихо, но в этом голосе была глубокая, низкая интонация, от которой у Ильи по спине пробежали мурашки.       Карие глаза забавно пытались сфокусироваться на силуэте, нависающем сверху, но почему-то не получалось. Саша усмехнулся, продолжая манипуляции. Он опустился к юношеской груди, оставляя невесомые поцелуи, он чувствовал бешеное сердцебиение под пальцами. Тело в руках отзывалось на ласки, Яцкевич полностью доверился ему, позволяя целовать гриффиндорцу там, где хочется. Эмоции настолько переполняли его, что было просто невыносимо, при этом он понимал - это только начало.       Казалось, что руки Ермолаева были везде - на бёдрах, плечах, пояснице, шее. Подушки смялись, а плед сбился в сторону.       Холодный, уже в наколдованной смазке, палец с нажимом толкается внутрь. Он входит плавно, мягко и настолько медленно, что почти незаметно.       Когда Илья заёрзал ещё настойчивее, гриффиндорец накрыл его губы своими, заглушая болезненное шипение.       Яцкевич выгнулся, запрокидывая голову, и его пальцы вцепились в плечи Саши.       Ермолаев спускался ниже, губами и языком исследуя ключицу, ямочку у основания горла, припал к самой чувствительной точке, где кожа была особенно тонкой. Пуффендуец тихо застонал, закусив губу, и его ноги непроизвольно обвились вокруг бедер Саши, притягивая ближе.       К первому пальцу добавился второй, активно растягивая проход. Болезненные ощущения стали тупее, даже приятнее. Илья метался на пледе, не зная куда себя деть.       Саша оторвался от губ Яцкевича и посмотрел на него сверху вниз. В полумраке блестели глаза - темные, влажные, полные доверия и желания. — Не останавливайся, - прошептал Илья, и это прозвучало как самая важная мольба в мире.       Ермолаев не ответил. Вместо слов он опустился ниже, оставляя дорожку из поцелуев на груди пуффендуйца, спускаясь все ниже, к животу, где кожа подрагивала от каждого касания. Он продолжал двигать пальцами внутри, смакуя, заставляя Яцкевича выгибаться и сжимать в кулаках плед.       Каждое движение было выверенным, почти медитативным. Саша чувствовал, как под его губами ускоряется пульс Ильи, как прерывистое дыхание срывается в тихие стоны, которые тот пытался сдерживать, но с каждым разом это удавалось все хуже.       Яцкевич прикусил губу, но в глазах его плясали искры. Он потянул гриффиндорца за плечи, заставляя снова оказаться лицом к лицу. — Готов? - сглотнув, Саша аккуратно убрал пальцами мокрую чёлку парня.       Илья лишь кивнул, давая зеленый свет.       Подставив член к входу и надавив на кольцо мыщц, гриффиндорец входил неторопливо. Погружаясь постепенно, он неотрываясь следил за эмоциями на лице Яцкевича.       Ермолаев двигался бережно, прислушиваясь к каждому вздоху, а пуффендуец доверчиво раскрывался навстречу его ласке.       Обнаженная кожа Ильи казалась горячей, почти обжигающей под пальцами. Саша провел ладонями от его плеч вниз, по бокам, чувствуя, как под руками перекатываются мышцы, как пуффендуец вздрагивает. — Саша... - выдыхает его имя пуффендуец.       Не хватало романтической музыки, прямо как в фильмах, но казалось это было ни к чему. Илья своими стонами затмевал любые звуки.       Ермолаев входил глубже и, выходя, увереннее толкался вновь. Сдерживал себя он из всех сил, чтобы не сорваться и не вытрахать из бедного парня все соки.       Время потеряло значение. Были только они, их дыхание, сбившееся в один ритм, и то, как тела находили друг друга в полумраке — сначала неуверенно, потом все смелее, пока наконец не слились в едином движении, полном той глубины и страсти, что копилась между ними слишком долго.       Комната наполнилась звуками: прерывистыми вздохами, срывающимися стонами, шепотом имен и бессвязных слов. И когда мир вокруг перестал существовать, а перед глазами вспыхнули искры, Илья притянул Сашу к себе, вжимаясь всем телом, чувствуя, как тот замирает и выдыхает ему в шею что-то бесконечно нежное.       Они лежали, тяжело дыша, переплетенные, покрытые тонкой пленкой пота. Тишина вернулась, но теперь она была другой - теплой, наполненной. Ермолаев уткнулся носом в волосы пуффендуйца, вдыхая его запах, и провел ладонью по его спине, успокаивающе, почти гипнотически. — Ты в порядке? - спросил он тихо, едва шевеля губами.       Яцкевич в ответ только крепче прижался к нему и, выгледя более чем довольно, легко рассмеялся. — Да.