О чём ты думаешь?

      Расхаживая вечерами по полупустым коридорам академии с ним, Шуичи задумывается о многих вещах. Например, почему у Кокичи так забавно и беспорядочно торчат в разные стороны волосы? Неужели он так плохо причесывается? Или, может, специально завивает волосы утюжком? – зная его непредсказуемую натуру, всё возможно. А какой у него любимый десерт? Что он слушает, надевая наушники? От какой музыки кривит лицо, а от какой радостно болтает ногами из стороны в сторону? Странно это всё! Странно и интересно, почему-то. Но вот ещё вопрос, который, возможно, интересует Шуичи больше всех предыдущих: когда Кокичи на минуту-другую вот так замолкает, идя чуть впереди, о чём он задумывается? Есть ли что-то, что его тревожит ночами, и если есть, то... то что это? Ведь он же тоже человек со своими проблемами и душой, а его гениальный разум наверняка забит множеством мыслей. Уж кому как ни Шуичи о таком предполагать – он, может, самым умным себя и не ощущает, но с кучей вопросов и сомнений сталкивается на дню по множеству раз. Может, может... Да что там может быть? У Кокичи – всё, что угодно. И вот эта гигантская горсть возможностей и теорий ломает Шуичи уже несколько месяцев, ровно со дня их знакомства. Ломает, ломает, да не учитывает, что тревожный, трудолюбивый и любопытный детектив к этому головному ломанию давно привык. И потому сдаваться от огромного наплыва вопросов он явно не собирается. Напротив – его такие большие, странные загадки влекут как магнитом. Загадки – это хорошо, да... Но когда ты лежишь в постели, думаешь и ни в какую не можешь сделать от её разгадывания перерыв, это уже другое дело. Проблема в том, что Шуичи, спустя месяцы общения с необыкновенным человеком, начинает понимать, что его вопросы и желания давно переходят чисто детективный интерес к загадкам. А вот тут уж всё оказывается проще простого: в первую очередь Кокичи, всё-таки, является человеком. Забавным, красивым парнем с широкой улыбкой, почти осязаемыми переливами звонкого смеха и большими глазами. И Шуичи очевидно в него влюбляется, вот что. Сначала всё кажется нелепым и неудобным. На самом деле, это до сих пор для него странно – Кокичи! Не красавица Миу, не милая Каэде, не какая-нибудь ещё чудная девушка с их курса, а парень. И какой парень! Странный, странный, странный... Интересный безумно. Вероятно, именно с момента осознания мыслей становится ещё больше примерно в десять раз. Оттуда и появляются такие глупые вопросы, как: любимая песня? Любимая книга? Цитата? Фильм? Еда? Он со стыдной, но довольно очевидной частотой начинает думать о Кокичи как о потенциальном партнёре. Роялем на голову упала на него эта влюблённость, как тут иначе опишешь... — Эй, чего задумался? Шуичи глупо моргает, торопливо догоняя Кокичи, ушедшего немного вперёд. Да, и вправду... Опять задумался. — А, я понял! — на лице Кокичи вырисовывается его любимая широкая ухмылка, когда он останавливается около небольшого закутка. — Думаешь о том, как бы незаметно провернуть самое гениальное преступление? Как и всегда, такие вопросы сбивают Шуичи с толку. Впрочем... Его теперь всё, касающееся Кокичи, с толку сбивает. Это же просто шутка, да? Помявшись на месте, он выдаёт неуклюжее: — Да не то чтобы... Ну и идиотизм. Столько всего можно было ответить, – да даже пошутить можно было! – а он... Пошутить-то можно было. Но знал ли Шуичи, что от любви так часто сшибает мозги и все разумные мысли? На его глупость Кокичи только усмехается, скрещивая руки на груди. Странно это. Почему ничего не отвечает? В его духе было бы сказать что-то вроде «Зря! Мы могли бы продумать преступление вместе». И ведь даже так в сознание лезет это "вместе". Шуичи аккуратно встаёт рядом, утыкаясь взглядом в моргающую серую лампу. И думает. Он так всегда делает: поглаживает подбородок пальцем, закрывает рот рукой, едва погружается в размышления. А теперь устраивает какой-то цирк, не иначе: думами это назвать тяжело, потому что он только делает вид, что размышляет. В конце концов Шуичи выдаёт торопливое и бездумное: — А какой... — он прокашливается, — Какой у тебя любимый десерт? — Черничный торт! — прилетает незамедлительный ответ. Шуичи вздрагивает и на секунду поднимает глаза, чтобы встретить озорной взгляд. У него есть... Явные проблемы с тем, чтобы держать зрительный контакт. Ему неловко, неудобно, и вообще – не нужно это, зачем? А вот Кокичи, напротив, на собеседников так и пялится постоянно. Под его внимательными, широко раскрытыми глазами у Шуичи внутри что-то сьёживается, багровеет лицо. Однако! От неожиданного энтузиазма Кокичи хочется спрашивать ещё. Долго перебирать мысли-ящики не приходится, потому что о нём Шуичи, как вы уже поняли, думает достаточно часто, чтобы спросить что-то, почти не прилагая усилий. — А время года? Наверное, очевидно... Кокичи же обожает тёплую погоду, да и день рождения у него летом... Глупо как-то спрашивать это. — Середина лета! — отвечает тот, поглядывая на окно, за которым падают большие хлопья снега. — Осень мерзкая, зима – тоже. Терпеть не могу холод! И вообще, у меня день рождения в июне! Шуичи едва слышно усмехается и как-то слишком уверенно кидает: — Да, я помню. Двадцать первого. Вообще-то, это должно быть нормальным. Как друзья, которые запоминают любимый цвет и день рождения друг друга. Но Кокичи, почему-то, выглядит удивлённым. Самую малость, совсем чуть-чуть, но Шуичи успевает заметить это, перед тем, как он вновь улыбается и беспечно переступает с ноги на ногу. — А ты мне тут что, допрос устроить решил? Ну, да, как всегда. Первый раз, когда Шуичи спросил его о чём-то и получил в ответ эту фразу, ему было ужасно неудобно. Второй – просто странно. А потом уже, да, стало привычно. За исключением того, что Шуичи теперь краснеет не от стыда, а от неясной волны игривости, которая набегает на него откуда-то изнутри. — Ну, да... А почему нет? — чуточку осмелев, бросает он. Его в ту же секунду шутливо пихают в плечо. Потому что Кокичи, как выяснилось за несколько месяцев...дружбы, тактильный и так, и эдак. А он, вроде бы, и не против... Кокичи заливается хохотом и жмётся к его боку – там сразу теплеет и становится щекотно. Смех щекочет сердце, бок щекочет тело. Да что же... — А ничего! — хихикает тот игриво, — Я не против. Продолжайте, детектив, я внимательно слушаю. Оттого хочется и шутить, и врать, и прятать лицо в руки, и Шуичи совсем-совсем не знает, что из этого делать. Всё вдруг путается, вертится: остаётся только смеющееся лицо перед ним. — Хорошо, эм... — он судорожно пытается собрать буквы в слова, но спотыкается о пристальный лиловый взгляд, — А любимый день? Праздник, в смысле... Кокичи, кажется, не задумывается над вопросом, потому что его выражение в то же мгновение становится мягче. Приподняв уголок губ, он радостно щурится и говорит: — День рождения организации, конечно! Хм, это не похоже на ложь. Надо заметить, что... В последнее время ему хочется верить в большую часть слов Кокичи. Несомненно, он всё ещё часто врёт и лукавит, но ведь! Ведь улыбается так искренне, когда, допустим, говорит о своей организации... И он становится таким, таким милым с этой ямочкой у рта... — Шуичи! Названный вздрагивает и ошарашенно глядит на него, веселящегося. Что, опять задумался? — Когда ты так пялишься, я начинаю думать, что ты шпион... — заговорщически шепчет Кокичи, наклоняясь ближе. Нет-нет, зачем же так близко?.. Мыслей, кроме этой, не остаётся совсем. Можно было бы порадоваться – тяжёлая голова хотя бы немного отдыхает от размышлений, однако Шуичи всё равно напрягается. Когда-то он говорил Кокичи, что, проводя с ним время, забывает, как работают слова. Так вот... С того времени ничего не изменилось – хорошо это, плохо ли... А под рёбрами так и густеют, разливаются по всему телу неудобные, сладостные чувства. — Извини, я задумался... К его печальному облегчению Кокичи отстраняется и, заводя за спину руки, играючи склоняется в сторону, не прекращая глядеть на него. — О чём же таком ты задумался? Ни о чём. Совсем ни о чём. Ничего в его глупой, влюблённой голове не осталось, всё он врёт. Неужели Кокичи не увидел, не понял ещё? — Расскажешь? Или это мировой секрет? Я умею хранить секреты! — тараторит тот, сверкая хитростью на лице. А затем, замерев на месте, озорно тянет: — А чего это ты так покраснел? Каждый мыслительный процесс забивает пробкой его голоса. Шуичи судорожно вдыхает побольше воздуха и, жалобно поджимая губы, робко улыбается. — А ты о чём думаешь? — вырывается из него дурацкий вопрос. И Кокичину весёлость как рукой смахивает. Он опускает руки, заведённые за спину, и гусиные лапки у глаз уходят вместе с ямочкой от улыбки. Серьёзный Кокичи, задумчивый и правдивый, вдруг кажется ему прелестнее любых красавиц академии. И почему же вдруг, если он и так... И весёлый, и молчаливый... Красивый такой. И даже жаль как-то, что в голове пустеет. Потому что пробовать угадать, что же творится у Кокичи Омы в мыслях, которым он не может врать – самое интересное и интригующее занятие. — Странные ты вопросы задаёшь, — беззлобно бормочет Кокичи, всё же сумев поймать его растерянно-завороженный взгляд. Тогда Шуичи, слыша лишь шорох ткани и торопливый стук собственного сердца, с удивлением чувствует холодные пальцы, касающиеся его ладони. Чьи пальцы... Ну не его же? Это Кокичи, который медленно обхватывает его руку своей. А у него, у Шуичи, совсем ладони взмокли – это же неприятно, наверное... И вот он снова порывается начать думать, сомневаться, и прочее, прочее... Но Кокичи это занятие благополучно прерывает, поднимая их сцепленные руки. И прикладывается к Шуичи губами, прямо к его холодным белым костяшкам, растапливая плохие мысли тёплым дыханием. Своё сбивается напрочь, стоит только заметить жадную нежность в чужом взгляде – как же это? — Обо мне поговорить хочешь? — шепчет Кокичи, явно что-то понимая. — Или о нас?