blood & blind

Кабинет Пучины пах рыбой. Не свежей — той, что уже начала разлагаться, но ещё не успела протухнуть до конца. Запах въелся в ковёр, в шторы, в кожу кресла, и Кевин давно перестал его замечать. Он смотрел на экран — на тусклую, зернистую картинку с камеры в коридоре, ведущем к старым апартаментам Патриота. Джон шёл быстро, почти бегом, и его плечи были напряжены, как у человека, который боится, что его догонят. Кевин улыбнулся. Он любил это — видеть, как Джон спешит выполнить его просьбу. Как он торопится надеть тот самый костюм, в котором когда-то казался недосягаемым. Пучина даже представил, как Джон будет стоять перед ним в этом трико — сбитый, сломленный, но всё ещё красивый. Как он опустится на колени, и Кевин наконец получит то, о чём мечтал годами. Но что-то было не так. Джон не свернул в гардеробную. Он прошёл мимо шкафов, где висели костюмы, и направился к стене с зеркалом. Пучина нахмурился. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, дрогнули. Джон остановился перед зеркалом, и Кевин увидел, как его руки — те самые, что так нежно касались книг в тюрьме, — начали шарить по краю рамы. Он знал это движение. Он сам когда-то искал тайники в кабинете Стэна, но тогда ему не повезло. А Джон — Джон знал, где что лежит. Его пальцы нащупали скрытую кнопку, и с тихим щелчком часть стены отошла в сторону, обнажив небольшую нишу. Пучина увидел, как Джон вытащил оттуда что-то маленькое, стеклянное — ампулу. Голубоватая жидкость внутри мерцала в тусклом свете. Сыворотка. Кевин смотрел на экран, и внутри него медленно, как гной, начало расползаться что-то чёрное. Не злость — злость была бы слишком простой, слишком горячей. Это было другое. Липкое. Холодное. Оно выползало из груди, растекалось по рёбрам, по животу, по позвоночнику, и каждый сантиметр его тела наполнялся этим ощущением — будто его предали. Снова. Опять. В который раз. Он думал, что Джон наконец-то смирился. Думал, что те ночи, те прикосновения, те слёзы — всё это было настоящим. Что Джон понял: только Кевин может его защитить, только Кевин даст ему протез, только Кевин купит ему молоко и не даст умереть. А Джон — этот сраный Джон — всё это время выжидал. Он делал вид, что согласен, что принимает свою участь, — и всё ради одной секунды. Ради одного укола. Ради того, чтобы снова стать богом и улететь. Без него. Без Кевина. Пучина почувствовал, как его пальцы сжимаются в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Боль была почти приятной — она отвлекала от того, что разъедало его изнутри. Он перевёл взгляд на второй экран — камера в их камере. Бутчер спал на верхней полке, раскинув руки, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Этот ублюдок, из-за которого Джон готов был на всё, спал, и даже не знал, что его бывший враг сейчас держит в руках ключ к свободе. Кевин смотрел на Бутчера, и чёрное внутри него зашевелилось быстрее. Он представил, как пуля входит в этот лоб — в этот тупой, самоуверенный лоб, который никогда не боялся его, Пучину. Представил, как кровь разбрызгивается по бетону, как тело дёргается и затихает. И от этого зрелища внутри стало почти хорошо. Он взял телефон. Набрал номер охраны — того самого, с прыщавым подбородком, который всегда был готов выполнить любой приказ за лишнюю сотню. — Понял, — все, что ответил охранник на торопливую речь Кевина. На заднем плане послышался лязг двери. Кевин отключился и поднялся с кресла. Его ноги сами понесли его к двери, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью — не физической, той, которую он носил в себе все эти годы. Он шёл по коридору Башни, и его отражение в стеклянных стенах было размытым, искажённым. Он видел себя — широкоплечего, сутулого, с жабрами, которые подрагивали от напряжения. Он был чудовищем. Всегда был. Но он хотел быть чьим-то чудовищем. Хотя бы одного человека. А этот человек — этот прекрасный, сломанный, лживый человек — снова хотел сбежать. Дверь в старую комнату Патриота была приоткрыта. Пучина толкнул её плечом и вошёл. Джон стоял у стены, сжимая ампулу в пальцах, и его лицо было бледным, как мел. Его единственный глаз — настоящий, голубой — расширился, когда он увидел Кевина. Он не ожидал его так быстро. Он думал, у него есть время. Пучина увидел, как Джон сделал шаг назад, упёршись спиной в стену, и его рука с ампулой дрогнула. — А вот и наш беглец, — сказал Пучина. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую репетировал перед зеркалом, когда хотел казаться опасным. Улыбка вышла кривой, почти болезненной. — Не спеши, не спеши, сучья иуда. Сюда смотри. Он поднял телефон, развернул экраном к Джону. На нём была прямая трансляция — их камера. Бутчер спал. У его виска — пистолет. Только рука, только оружие, только спящий человек, который не знал, что сейчас решается его судьба. Джон замер. Его пальцы, сжимавшие ампулу, побелели. Он смотрел на экран, и его лицо — всё, что осталось от Патриота, — медленно, как бумага в огне, превращалось в маску ужаса. — Кевин, — выдохнул Джон, и его голос дрогнул. Он сделал шаг назад, упёрся спиной в стену, и холод бетона проник сквозь тонкую рубашку. — Я… я не ждал тебя так скоро. А ты чего такой напряженный? И что ты делаешь? — Он запнулся. Он не знал, что сказать. Он знал только, что должен что-то сказать — быстро, убедительно, иначе Кевин сделает то, что уже видел на его лице. А на его лице было разочарование. Чёрное. Густое, как нефть. Оно растеклось по его чертам, заполнило морщины, осело в уголках губ, и Джон видел, как оно медленно, неотвратимо разрушает последние крупицы чего-то светлого, что ещё теплилось в груди Кевина, если оно было. — А ты не догадываешься? – отзывается Пучина. Рука, не занятая телефоном, сжалась в кулак, — Сука... Опять предал меня. — Нет, нет.. — лепечет Джон. Голос его стал тише, почти нежным, дрожь выдавала его с головой. Он поднял ампулу, повертел её в пальцах, и голубоватая жидкость внутри мерцала в тусклом свете лампы. — Я просто... хотел стать таким, чтобы не рухнуть под твоей силой, Кевин. Чтобы ты не боялся, что я сломаюсь. Ты сам говорил — люди хрупкие. А я… я не хочу быть хрупким для тебя. Пучина смотрел на него. На его дрожащие губы, на его сломанные пальцы, на ампулу, которую он всё ещё сжимал в руке. И внутри него чёрное застыло, как лёд. Он хотел верить. Боже, как он хотел верить. Он хотел, чтобы эти слова были правдой — что Джон боится не его, а того, что он слишком сильный. Что он хочет стать сильнее ради него, ради того, чтобы выдержать его близость. Но он знал, что это ложь. Он знал это так же ясно, как знал, что вода мокрая, а рыбы больше не подплывают к нему. Он знал это по тому, как Джон смотрел на него — не с любовью, не со страхом, а с расчётом. Как на задачу, которую нужно решить. Сучья блонда. — Сладко стелишь, — мрачно сказал Пучина. Его голос был ровным, почти спокойным, но в нём звенело что-то острое, как битое стекло. Он был бы рад поверить, был бы, но ещё не окончательно обезумел, — Но жёстко спать, Джони. Он шагнул в комнату, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Джон слышал, как щёлкнул замок, и этот звук был как приговор. Он прижался спиной к стене, и холод бетона проник сквозь ткань рубашки, заставляя мышцы сжаться. Его пальцы всё ещё сжимали ампулу, и он чувствовал, как стекло нагревается от его ладони. — Кевин, я тебе клянусь, — прошептал он, и в его голосе появилась та самая мольба, которую он так ненавидел в себе, — я просто... боюсь, что ты сломаешь меня. Не нарочно. Просто… ты такой сильный. Я просто хотел быть крепче. Чтобы ты мог быть собой, не думая о том, что я рассыплюсь. — Не переживай, бро, – Кевин усмехнулся. Джон не видел в этой усмешке ничего хорошего, — Я не боюсь. А теперь отдай мне ампулу, — все, что сказал Пучина, и в его голосе не было ни угрозы, ни гнева. Кевин больше не хочет играть. — Опусти ампулу, Джони. Он подошёл вплотную, и его тень накрыла Джона целиком. — Даже с этой дрянью в крови ты не долетишь до тюрьмы быстрее, чем пуля войдёт в его башку. — Он наклонился к самому уху Джона и прошептал, почти нежно: — Мы оба знаем, ты не успеешь. Джон рвано выдыхает. Рука с ампулой дрожала. В ней была свобода. В ней была сила. В ней была жизнь — его жизнь. Его, Джона Гиллмана. Человека, который когда-то был богом. Он мог вколоть это сейчас, одним движением, и мир вокруг замедлится, и он успеет — может быть, успеет — выжечь глаза Кевину, вырвать телефон, долететь до тюрьмы за долю секунды. Но даже в этой фантазии он не верил. Он знал, что не успеет. Он всегда знал, что не успеет. Потому что цена была слишком высока, а ставка — слишком реальна. Он смотрел на Бутчера, и внутри него что-то ломалось. Не с грохотом — с тихим, почти неслышным треском, как лопается сухая ветка. Его собственное сердце, его собственное «я» — всё, что он строил эти месяцы, всё, что он пытался сохранить, — рухнуло в пропасть, и он ничего не мог с этим сделать. — Не горячись, — прошептал он. Его голос дрогнул — Не убивай его.. Он не виноват. Он реально ничего не знал. — Охотно верю. — Пучина его откровенно торопит. Джон медленно разжал пальцы. Ампула выскользнула из его руки, упала на ковёр, и голубоватая жидкость внутри качнулась, отражая тусклый свет лампы. Он смотрел на неё — на свою последнюю надежду, — и внутри него что-то сломалось. Не с грохотом — с тихим, почти неслышным треском, как лопается сухая ветка под ногой. Он не плакал. Его глаза были сухими, но в горле стоял ком, и он не мог дышать. Не мог говорить. Только стоять и смотреть, как Пучина наклоняется, поднимает ампулу и суёт её в карман. — Хорошо, — сказал Пучина. — Я сохраню ему жизнь, раз ты так просишь. Но... Бутчер жив только потому, что я так решил. Понятно? – говорил Кевин, не отрывая взгляда от Джона. Он смотрел на него. На эту дрожь. На этот отчаянный, животный страх, который был направлен не на себя — на другого человека. И внутри него что-то дрогнуло — не жалость, нет, что-то другое. Унижение. Он понял, что Джон никогда не боялся его так, как боится за Бутчера. Он никогда не плакал о нём, Кевине. Он никогда не умолял сохранить ему жизнь. Его жизнь была разменной монетой, а жизнь Бутчера — сокровищем. Чёрное внутри Пучины сжалось, как кулак, и он почувствовал, как оно выплескивается наружу. Выстрелить бы. Взять бы да все равно приказать убить ублюдка... А что ему мешает? Джон напрягся, будто умел читать мысли. — Хотя, знаешь, ты столько раз мне лгал... Ты всегда лжёшь... Ты лгал мне, когда говорил, что благодарен за протез. Ты лгал, когда говорил, что тебе нравится быть со мной. Ты лгал, когда просил разрешения примерить старый костюм... Он не сопротивлялся, когда Пучина подошёл ещё ближе. Теперь между ними было меньше полуметра, и Джон чувствовал запах его костюма — рыбу, озон, что-то солёное и сладковатое одновременно, как разлагающийся мёд. Этот запах заполнил его лёгкие, и желудок скрутило спазмом. Он хотел отвести взгляд, но не мог. Его глаз был прикован к лицу Кевина — к его губам, которые медленно растягивались в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего. — А если я тоже перестану быть честным? — спросил Пучина, и его голос был почти нежным. Почти ласковым. Так говорят с ребёнком, который только что разбил вазу, и его ещё не наказали, но уже собираются. — Кевин, — прошептал Джон, и его голос сорвался, превратившись в хрип. Он чувствовал, как ком образуется в горле. Не сейчас. Он должен говорить. Должен убедить. — Я… я же сдался. Я всё сделал. И всё сделаю. Всё, что ты скажешь. Только… только не делай этого. Он говорил, и каждое слово было как камень, который он выталкивал из груди. Его пальцы дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. Пучина смотрел на все это... На его мокрые щёки. На его дрожащие губы. На его единственный глаз, который был полон отчаяния. И внутри него чёрное зашевелилось быстрее — оно поднималось из груди, растекалось по рукам, по ногам, заполняло каждую клетку его тела. Он слышал эти слова — «я всё сделаю», «только не делай этого», — и они были такими же, как сотни других слов, которые Джон говорил ему раньше. Он говорил их, когда просил протез. Он говорил их, когда умолял не бить его. Он говорил их, когда ложился под него в комнате для посетителей. И каждый раз Кевин верил. Каждый раз он думал: «В этот раз по-настоящему. В этот раз он мой». И каждый раз Джон находил способ обмануть его. — Представляешь… — сказал Пучина, и его голос дрогнул — впервые за весь разговор. Он смотрел на Джона, и его вертикальные зрачки расширились, став почти круглыми, как у рыбы, которую вытащили из воды. — И я тоже делал всё. Усирался ради тебя, неблагодарной суки. И каждый раз… — он запнулся, и его челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном, — каждый раз получал плевок в лицо! Каждый раз, Джон! Я убивал для тебя, я приносил тебе молоко, я дал тебе этот сраный протез! А ты… — он шагнул ещё ближе, и его лицо оказалось в сантиметре от лица Джона, — ты всё равно хотел сбежать. Ты всё равно выбрал его. — Он сорвался на крик, и звук его голоса ударил по стенам, отразился от них, вернулся обратно многоголосым эхом, и Джон почувствовал, как его собственное сердце пропускает удар. Где-то за дверью схлопнулся воздух. Этот звук был едва слышным — почти незаметным, как вздох, — но Джон уловил его краем сознания. Он не знал, что это было. Он не мог думать об этом сейчас. Он смотрел на Кевина, на его лицо, искажённое яростью и болью, и чувствовал, как внутри него всё рушится. — Я больше не буду тебя жалеть, — сказал Пучина, и его голос стал тихим, почти спокойным, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — А вот ты… ты ахуеть как пожалеешь. — Кевин, пожалуйста! — выкрикнул Джон, и его голос сорвался на вой. Слёзы хлынули из его глаза — горячие, солёные, они текли по щекам, смешиваясь с потом, застревая в уголках губ. Он больше не мог их сдерживать. Он не мог сдерживать ничего. Его тело тряслось, его колени подгибались, и он чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Пожалуйста, не делай этого! — Откройте огонь — все, что ответил на это Кевин. Звук выстрела был глухим, влажным — как удар по мокрому мешку, как хруст ветки, которую ломают пополам. Он был коротким, почти невесомым, но он пронзил Джона насквозь, вошёл в его грудь, в его живот, в его горло, и застрял там, пульсируя ледяной болью. Джон открыл рот, чтобы закричать, и не услышал себя. Мир схлопнулся в вакуум. Все звуки исчезли — гул кондиционера, дыхание Кевина, собственное сердцебиение. Всё это просто перестало существовать, как будто кто-то выдернул штекер из розетки, и реальность выключилась, оставив только одну картинку — лицо Кевина, которое медленно, очень медленно поворачивалось к нему. Его губы шевелились. Он что-то говорил — Джон видел, как двигаются его челюсти, но не слышал ни звука. Только тишина. Глубокая, абсолютная, как на дне океана. Он смотрел на Кевина, и его глаз видел всё: каждую морщину, каждую пору, каждый капилляр, который лопнул на его скуле от напряжения. Но он не мог сфокусироваться. Не мог понять, что этот человек говорит ему. Не мог даже вспомнить, как его зовут. Его тело перестало существовать. Он чувствовал его — да, он чувствовал, как ноги становятся ватными, как пальцы рук немеют, как позвоночник теряет жёсткость, — но это было как наблюдать за кем-то другим. За манекеном, у которого кончился заряд. Его колени подогнулись сами собой — медленно, беззвучно, — и он начал оседать. Сначала его бёдра коснулись икр, потом колени ударились о ковёр, и он почувствовал это — глухой, тупой толчок, — но звука не было. Только тишина. Только его собственный глаз, который всё ещё был открыт, смотрел прямо перед собой, не мигая, не фокусируясь. Пучина стоял над ним и смотрел, как его бывший бог падает, как тряпичная кукла, у которой перерезали нитки. Он не ожидал этого. Он планировал ударить, планировал услышать хруст, планировал насладиться моментом, когда Джон рухнет от его кулака. Но Джон рухнул сам. Его тело просто выключилось, как будто внутри него щёлкнул рубильник, и всё, что держало его на плаву, исчезло в один миг. Кевин смотрел на это, и внутри него чёрное дрогнуло — не от жалости, нет, от удивления. Он наклонился. Его лицо оказалось в сантиметре от лица Джона — бледного, мокрого от слёз, с открытым глазом, который смотрел куда-то сквозь него, в пустоту. Джон дышал — едва-едва, поверхностно, как дышат люди в предобмороке. Кевин поднял руку, сжал пальцы в щепотку и щёлкнул его по носу. Легко, почти невесомо, как щёлкают по лбу рассеянного ребёнка. — Эй-эй, — сказал он, и его голос был тихим, почти растерянным. Джон не ответил. Его глаз не моргнул. Его губы не дрогнули. Он просто сидел на коленях, глядя в никуда, и его тело медленно, очень медленно начало заваливаться набок. Сначала плечо коснулось ковра, потом голова, потом всё остальное. Он упал на бок, поджав колени, и его руки безвольно раскинулись в стороны, пальцы касались ворса, но не сжимали его. Он был похож на спящего, но с открытым глазом. На мёртвого, но дышащего. Глаз его был открыт, но уже ничего не видел — он закатился под веко, и только протез, приклеенный к лицу, смотрел в потолок своим ненастоящим стеклянным зрачком. — Эй, — повторил Пучина, и его голос стал громче. Он присел на корточки, потряс Джона за плечо — грубо, нетерпеливо, — но тело отреагировало так, как реагирует тело, в котором нет сознания. — Ты что, вырубился? Серьёзно? И как такая королева драмы вообще заправляла семеркой, мать её... — с презрением вопрошает сам у себя Кевин после чего провёл пальцами по щеке Джона и почувствовал, как кожа под ними теплеет. Джон дышал. Тихо, ровно, почти незаметно. Он был жив. И он будет жив. Он всегда будет жив, потому что Кевин не позволит ему умереть. Но он не будет свободен. Никогда. *** Хьюи стоял за дверью, прижавшись спиной к холодной стене, и его сердце колотилось где-то в горле. Он вернулся сюда сразу, как только Стен отпустил его — этот разговор длился всего пять минут, но Хьюи чувствовал, как каждая секунда ускользает сквозь пальцы, как песок. Он должен был проследить за Джоном. Должен был узнать, что задумал Пучина. Но Стэн, как всегда, выбрал самый неподходящий момент, чтобы обсудить его новый контракт, рейтинги, какие-то дурацкие детали, которые Хьюи не мог запомнить, потому что его мысли были заняты другим. Это было неправильно. Хьюи знал это. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела — тем, что осталось от него после того, как он вколол себе V и стал супером. Он чувствовал опасность так же остро, как запах крови, и сейчас этот запах был в воздухе, тягучий, сладковатый, он просачивался сквозь дверь, и Хьюи знал: он опоздал. Он прижал ухо к двери, и голоса — глухие, приглушённые — пробились сквозь дерево. Пучина говорил. Его голос дрожал — впервые за всё время, которое Хьюи знал его, — и в этой дрожи было что-то новое. — А если я тоже перестану быть честным? — спросил Пучина, и его голос был почти нежным. Почти ласковым, не свойственным Пучине. Хьюи замер. Эта нежность — она была хуже любой угрозы. Она обещала что-то страшное, что-то, что Хьюи не мог представить, но чувствовал каждой клеткой. — Кевин, — прошептал Джон, и его голос сорвался, превратившись в хрип. Хьюи слышал, как он борется со слезами, как сжимает горло, чтобы не дать им пролиться. — Я… я же сдался. Я всё сделал. И всё сделаю. Всё, что ты скажешь. Только… только не делай этого. Хьюи почувствовал, как по спине пробежал холод. Джон умолял. Джон, который когда-то был богом, умолял Пучину. И Хьюи знал — он знал это с той же ясностью, с какой знал, что земля круглая, — что Джон умолял не за себя. За Бутчера. Только за Бутчера. — Представляешь… — сказал Пучина, и его голос дрогнул — впервые за весь разговор. Он смотрел на Джона, и Хьюи слышал, как в его голосе появляется та самая боль, которую он носил в себе годами. — И я тоже делал всё. Усирался ради тебя, неблагодарной суки. И каждый раз… — он запнулся, и Хьюи услышал, как скрипнули зубы, как сжалась челюсть, — каждый раз получал плевок в лицо! Каждый раз, Джон! Я убивал для тебя, я приносил тебе молоко, я дал тебе этот сраный протез! А ты… — он шагнул, и Хьюи услышал этот шаг — тяжёлый, как удар, — ты всё равно хотел сбежать. Ты всё равно выбрал его. Хьюи замер. Его кровь, та самая, в которой теперь текла сыворотка, застыла в жилах. Он понял. Пучина говорил о Бутчере. Хьюи не думал. Его тело среагировало раньше, чем его мозг успел осознать, что он делает. Он представил камеру Бутчера — серые стены, верхнюю койку, спящее лицо, — и мир вокруг него схлопнулся с тихим, почти неслышным хлопком. Воздух вырвался из его лёгких, и он исчез, оставив после себя только пустоту и запах озона. Камера встретила его тишиной. Серый бетон, гул ламп, запах хлорки и старой пыли. Бутчер спал на верхней полке, раскинув руки, и его лицо было спокойным, почти детским. Но Хьюи не смотрел на него. Он смотрел на то, что было рядом с его головой — на руку с пистолетом. У виска Бутчера, в сантиметре от его кожи, стоял чёрный ствол, и палец на спусковом крючке уже начал сжиматься. Хьюи не успел закричать. Он не успел ничего — только рванулся вперёд, и его голое тело, мокрое от пота и адреналина, врезалось в охранника за мгновение до того, как грянул выстрел. Звук был оглушительным — он ударил по ушам, по стенам, по всему телу, — и Хьюи почувствовал, как пуля проносится мимо его головы, вжикает где-то рядом, но, главное, не попала в висок. Она прошла мимо, ушла в стену, оставив после себя чёрную дыру и запах горелого пороха. Бутчер вскрикнул. Он проснулся рывком, как от удара током, и его глаза широко распахнулись. Он уставился на голого Хьюи, который нависал над ним, закрывая его своим телом, и его лицо исказилось от шока. — Что за... Хьюи уже не слушал. Он оттолкнулся от койки, развернулся и ударил охранника. Кулак вошёл в челюсть с глухим, влажным звуком — он даже не почувствовал, как кость хрустнула под его пальцами, — и тело охранника рухнуло на пол, как мешок с костями. Пистолет выпал из его руки, и Хьюи пнул его в угол, даже не взглянув. — Нам нужно уходить! — крикнул он. Он смотрел на дверь, которая начала открываться, и на лица, которые появились за ней — ещё двое, трое, четверо. Охрана бежала на шум. — Верно подмечено. – соглашается Бутчер. Голова кругом идет от такого перегруза событиями. Хьюи не думал, его тело двигалось быстрее, чем его сознание. Он перехватил первого охранника, ударил его локтем в лицо, и тот отлетел к стене. Второй попытался выстрелить, но Хьюи уже был рядом, выбивая пистолет из его руки одним движением. Бутчер уже спрыгнул с койки. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот самый огонь, который Хьюи знал так хорошо. Он не спрашивал, что происходит. Он не тратил время на вопросы. Он просто сделал шаг вперёд и вцепился в плечо Хьюи — голое, мокрое, и Хьюи почувствовал, как пальцы Бутчера впиваются в его кожу. — Давай, парень! — рявкнул Бутчер. Хьюи закрыл глаза. Он представил коридор Башни Войт — тот самый, где он стоял за минуту до этого, где он слышал голоса Джона и Пучины, — и мир схлопнулся снова. Они оказались в коридоре. Хьюи упал на колени, тяжело дыша, и его тело сотрясалось от адреналина. Бутчер стоял рядом, и его грудь вздымалась, как у человека, который только что спасся от пули. Он смотрел на Хьюи — на его голое тело, на его трясущиеся руки, — и в его глазах был шок. — начал Бутчер, но Хьюи уже вскочил на ноги. Он смотрел на дверь перед собой — на ту самую дверь, за которой он слышал голоса минуту назад, — и его сердце колотилось где-то в горле. Он распахнул дверь. Комната была пуста. Джон исчез. Пучина исчез. Будто их и не было. Он не знал, что здесь было. Не знал, что случилось. Но он знал — чувствовал это каждой клеткой своего тела, — что это было плохо. Очень плохо. — Блять, он был же тут — прошептал Хьюи, и его голос сорвался. Он обернулся к Бутчеру, и его глаза были широко раскрыты — в них была паника. Бутчер шагнул в комнату. Его босые ноги ступали по ковру бесшумно. — Хьюи, — сказал он, и его голос был глухим, как из-под земли. — Что происходит. Хьюи стоял в дверях, и его тело сотрясала дрожь. Он смотрел на пустую комнату. Он опоздал. Он спас Бутчера, но он не спас Джона. И теперь Джона не было. Нигде. Хьюи стоял голый, прислонившись спиной к стене, и его руки всё ещё дрожали. Бутчер был рядом — такой же, собственно, голый. Обоих это мало волновало, даже когда мимо них шарахались рабочие. — Так, — сказал Бутчер, и его голос был низким, — Объясни мне, мать твою, что произошло? Я сплю в своей камере, просыпаюсь от выстрела, вижу твою голую задницу, которая закрывает меня от пули, а потом мы телепортируемся в эту башню. И... — Хьюи буквально видит, как Бутчер меняется в лице, — где Джон? Хьюи сглотнул. Его горло пересохло, и слова давались с трудом. — Я следил за ним, — начал он, и его голос сорвался. — За Джоном... Он был с Пучиной. Я слышал их разговор — Пучина кричал на него, говорил, что он его предал, что он выбрал тебя.. И по этому тебя чуть не убили. — Блять, Хьюи... — Бутчер смотрел на него, и его челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном, — Ты оставил его там? С этим ублюдком? — Я испугался, Билли! — выкрикнул Хьюи, и его голос сорвался на истерическую ноту. — Я испугался, что не успею спасти тебя.. Я не мог иначе. — тише произносит Хьюи и после добавляет тихое «прости, Бутчер». — Забудь. Ты не виноват, Хью. Весь этот пиздец создал не ты. Бутчер шагнул ближа, глядя на Хьюи сверху вниз, и внутри него что-то ломалось. Не гнев — что-то другое. Та самая чернота, которая жила в нём годами, вдруг зашевелилась иначе. Он понял, что его снова спасают ценой другого. Снова кто-то платит за его жизнь. И этот кто-то — тот самый, кого он когда-то ненавидел, а теперь не мог представить свою жизнь без него. Хьюи смотрел на него, и его сердце колотилось где-то в горле. — Мы его найдем, ты не бойся... — обещает Хьюи, — И.. Ты не можешь оставаться в тюрьме. Это опасно. Я.. Я попробую договориться. В конце концов этому гандону же дали вытащить Джона. Бутчер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул — коротко, скупо. — Хью, — обращается Бутчер, — Это очень серьезно, но мне пиздец, как не хватает одежды. Хьюи по всей видимости привыкший к выходкам своего тела во время телепорта уже почти не предавал значения, что стоит посередь башни в адамовом прикиде. Однако, для Бутчера, хоть и отбитого, такое было.. В диковинку. Хьюи кивнул и подошёл к стене, где висел переговорник. Он нажал кнопку вызова. — Эшли, это Хьюи. Мне нужна одежда. Принеси любую пожалуйста. Две пары штанов и что-то наверх. Через минуту из динамика раздался голос Эшли — нервный, встревоженный: — Хьюи? Только хотела тебе звонить, Боже, Я... Я видела, как ты телепортировался, и на камерах… ты принёс с собой Бутчера?! Ты что, вытащил из тюрьмы самого опасного преступника?! — Эшли, прости, но это было необходимо. — отзывается Хьюи. Кажется один из немногих, кто вежливо с ней, — Пучина пытался убить его. Мне нужна одежда. Пожалуйста. Тишина на том конце длилась несколько секунд. Потом Эшли выдохнула — длинно, обречённо. — Я пришлю. Но, Хьюи… это большие проблемы. Мы не можем просто так прятать сбежавшего заключённого. — Я всё улажу, — ответил Хьюи. — Просто принеси одежду. Через пару минут в коридоре показалась Эшли. Она держала в руках стопку вещей — две пары брюки, рубашек и ботинок. Её лицо было бледным, а пальцы дрожали, когда она протянула одежду Хьюи. — Вот. Не переживай, скоро этот казус уладится… мы нашли человека, который поможет тебе с костюмом. Хьюи натянул брюки, чувствуя себя немного более защищённым. Бутчер молча принял из рук женщины одежду. Эшли предпочла отойти на шаг почти сразу как из её рук пропала одежда. — О, вау, здорово... — сейчас Хью этт мало волновало, но разговор все же поддержал, — И кто этот человек? — он застегнул пуговицы на рубашке и поднял взгляд на Эшли. — И ты не знаешь, куда пошёл Пучина? Он ушёл с… Джоном? Эшли замялась. Её взгляд заметался по сторонам. — Сестра Сейдж, — ответила она. — Она согласилась помочь. Но нам нужно утвердить сегодня дизайн костюма. Её время дорого... — Я согласен на любой дизайн, который прикроет тело, — сказал Хьюи, и его голос стал твёрже. Он не любил, когда Эшли юлила. — Так что насчёт Пучины? Эшли опустила взгляд. Её пальцы теребили край планшета, и она явно нервничала. — Насчёт Пучины… — она сглотнула. — Прости, Хьюи. Я… правда не видела его. И Джона тоже. Попробуй спросить у Стэна. У него глаза и уши в каждой щели. *** Кабинет Стэна Эдгара был стерильным, как операционная. Белые стены, тёмное дерево, ни одной лишней детали. Стэн сидел за своим столом, сложив руки перед собой, и его лицо было непроницаемым, как у статуи. Хьюи стоял перед ним — в новой одежде, которую принесла Эшли, но всё ещё чувствуя себя голым. Бутчер был рядом, в дверях, прислонившись к косяку, и его присутствие было как тень, которая сгущалась в углу. — Мистер Кэмпбелл, — сказал Стэн, и его голос был сухим, как бумага. — Вы привели в мою башню сбежавшего заключённого. Самого опасного преступника в этой стране. Вы телепортировались прямо в его камеру и вытащили его. Войт не нужно такое внимание. Хьюи сглотнул. Его руки дрожали, но он заставил себя стоять прямо. — Я понимаю, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он чувствовал. — Но у меня не было выбора. Пучина пытался убить его. Прямо сейчас, пока мы говорим, Пучина держит в плену Джона Гиллмана... Стэн поднял бровь. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло раздражение. — Хьюи, мы ведь не на утреннике. Должны быть аргументы весомее чем "я хочу помочь моему другу-заключенному найти другого заключенного"... Этим людям на свободе не место. Хьюи сделал шаг вперёд, и его голос стал настойчивее. — Эти люди все равно заслуживают быть в безопасности. Нет ни одного оправдания ни покушению на убийство, ни похищению... В вашей команде тот, кто должен сидеть в тюрьме... И это Пучина. Стэн смотрел на него, и его лицо было непроницаемым. Ему было плевать на моральную дилему. Ему было плевать на страдания Джона. Но ему не нравилось, что Пучина куда-то пропал, тем более с человеком, которого он даже в тюрьме советовал навещать с особой осторожностью. — Если вы не поможете, я уйду. Я заберу свои права на образ Вжика, я заберу Старлайт, и я расскажу всему миру, что происходит в этой башне. Как Пучина похищает людей, как вы закрываете на это глаза. Вы потеряете всё, Стэн. Стэн смотрел на него долго, очень долго. Потом он чуть наклонил голову, и на его губах появилась лёгкая, почти снисходительная улыбка. — Вы угрожаете мне разоблачением, мистер Кэмпбелл? — сказал он, и в его голосе не было ни страха, ни беспокойства. — Вы думаете, что ваше разоблачение что-то изменит? Я уже пережил скандальный уход Старлайт из Семёрки. Я пережил Патриота. Я пережил всё. Войт сейчас на плаву, и держится она не на героях, а на мне. Вы можете кричать о чём угодно — я найду способ перевернуть это в свою пользу. Хьюи поник. Его плечи опустились, и он почувствовал, как внутри него разливается холод. Он знал, что Стэн прав. Он знал, что его слова ничего не стоят. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. И тогда в разговор вмешался Бутчер. Он шагнул вперёд, и его голос был низким, почти спокойным, но в нём звенела сталь. — Может быть, — сказал он, — но есть кое-что, чего ты не переживёшь, Стэн. Хьюи может телепортироваться в любой момент в комнату к твоей любимой внучке, а я помогу закрыть ей глазки. Навсегда. Хьюи вздрогнул и обернулся к Бутчеру. Его лицо исказилось от шока. Стэн же не шелохнулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но в его глазах — в этих холодных, расчётливых глазах — мелькнуло что-то. Что-то, что Хьюи никогда не видел раньше. Настороженность. Может быть, страх. — Это угроза? — Это просто факт, — ответил Бутчер. — Ты можешь пережить разоблачения, Стэн. Ты можешь пережить скандалы. Но ты не переживёшь потерю внучки. Так что помоги нам. И мы уйдём. Хьюи достаточно было один раз перегоянуться с Бутчером, чтобы понять. Он не собирался причинять вред ребёнку. Он просто давал Стэну то, чего тот боялся. Угрозу, которую Стэн не мог переиграть. Хьюи медленно выдохнул. Его голос дрожал, когда он заговорил. — Билли... прав, — сказал он, и его слова были неуверенными, почти сломленными, но в них звучала сталь. — Я не хочу этого делать. Но если вы не поможете нам… вы не оставляете мне выбора. Я телепортирую Бутчера, куда он скажет в любое время. На секунду в комнате повисла тишина. Стэн сидел неподвижно, и его лицо было пустым, как у статуи. Потом он медленно поднялся из-за стола. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в них чувствовалась опасность. Он подошёл к Бутчеру, остановился в сантиметре от него, и влепил ему пощёчину. Звук был резким, как выстрел, и Хьюи вздрогнул. — Но если вы, мистер Бутчер, — сказал Стэн, и его голос был тихим, полным презрения, — ещё раз произнесёте имя моей внучки, вас будут считать без вести пропавшим. Вы, надеюсь, поняли меня? Бутчер медленно повернул голову. На его щеке горел красный след, но он не коснулся его. Он просто улыбнулся — той самой кривой, почти одобрительной улыбкой. — Старый хуй ещё не растерял свои яйца. — сказал Бутчер, и в его голосе проскользнуло уважение Стэн развернулся и вернулся за свой стол. Он сел, поправил манжеты и посмотрел на Хьюи. — Хорошо... — сказал он, и его голос был ровным. — Я помогу вам с Бутчером. Он получит новую личность, документы, дом где-нибудь далеко от Нью-Йорка. Но вы останетесь в Семёрке. И вы сделаете всё, что я скажу. Хьюи кивнул, чувствуя, как внутри него разливается облегчение. — Договорились, — сказал он. — И ещё… я хочу найти Джона. Пучина унёс его, и я не знаю куда. Он нажал кнопку на пульте, и на стене за его спиной загорелся экран. Камеры наблюдения — сотни окон, каждое показывало коридоры, комнаты, лифты. Он пролистывал их быстро, с профессиональной сноровкой, пока не нашёл нужное — кадры из комнаты Патриота. На экране Джон стоял у стены, сжимая в руке ампулу с голубоватой жидкостью. Его лицо было бледным, как мел, и он тяжело дышал. Пучина стоял перед ним, и его телефон был направлен на Джона. Стэн задумался. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — размышление. — Пучина стал поспокойнее, когда начал таскать его за собой по пятам, — сказал он, и его голос стал тише. — И все же по тупости Пучины Джон чуть снова не стал супером. Так что наши цели сходятся. — Он посмотрел на Бутчера. — Я помогу вам решить эту гей-драму. — Мы не геи, — сразу возразил Бутчер, и его голос был резче, чем он хотел. Стэн чуть приподнял бровь. — Как скажете. Хьюи смотрел на это и не мог дышать. Он видел, как Джон сжимает ампулу, как его пальцы дрожат, как он смотрит на экран телефона, на спящее лицо Бутчера. Он видел, как Джон медленно разжимает пальцы, и ампула падает на ковёр. Как его тело обмякает, как он падает на колени, а Пучина стоит над ним, торжествующий. Звука не было. Только картинка. Но Хьюи видел, как шевелятся губы Джона — он что-то говорит, что-то умоляет. Бутчер стоял за спиной Хьюи, и его дыхание было ровным. Но Хьюи чувствовал — он знал его достаточно хорошо, чтобы чувствовать, — как внутри Бутчера что-то обрывается. Он не сказал ни слова. Он не издал ни звука. Он просто стоял и смотрел на экран, на то, как Джон падает, как его тело обмякает, как Пучина стоит над ним и улыбается. Хьюи обернулся. Он увидел лицо Бутчера — непроницаемое, как камень. Бутчер не плакал. Он не кричал. Он просто стоял, глядя на экран, и внутри него всё рушилось. Он понял — Джон слышал выстрел. Джон думает, что он мёртв. Джон сдался, потому что считает, что его?Бутчера, больше нет. И эта мысль была хуже любой физической боли. Он выжил, но заплатил за это Джоном. — Билли, — прошептал Хьюи, и его голос дрогнул. — Мы найдём его. Бутчер не ответил. Он просто стоял, глядя на экран, на то, как Джон падает, как Пучина подхватывает его безвольное тело и уносит. Его лицо оставалось пустым, но Хьюи видел — он видел, как дрогнула его челюсть, как сжались кулаки, как его дыхание стало глубже. Он не говорил о своей боли. Он не показывал её. Но Хьюи знал. Он знал, что Бутчер сейчас делает всё, чтобы не разбить этот экран, не разнести эту комнату, не убить всех, кто встанет у него на пути. Бутчер медленно кивнул. Один раз. Коротко. И его голос, когда он заговорил, был глухим, как из-под земли. — Да. Найдём. *** Джон пришёл в себя не сразу. Сначала была только темнота — густая, бархатная, без единого звука. Потом — свет. Он проник сквозь веки, розовый и тёплый, и Джон зажмурился сильнее, пытаясь удержать её. он дёрнулся — резко, непроизвольно, — и мир вокруг него качнулся, как лодка на волнах. Он почувствовал под собой что-то мягкое, гладкое — ткань, скатерть, — и его тело, всё ещё затянутое туманом, начало медленно всплывать на поверхность. Свет пробивался. И вместе с ним — звуки. Где-то тикали часы. Где-то капала вода. Где-то, очень далеко, было тихо, и эта тишина была неправильной. Она была слишком глубокой. Слишком пустой. Потолок был белым. Гладким. Чистым. Никаких трещин, никаких пятен от воды, никаких царапин, оставленных чьими-то ногтями. Джон моргнул один раз, потом второй, и его мозг, всё ещё затянутый туманом, начал медленно, как старый механизм, собирать картинку воедино. Он лежал на спине. Под ним было что-то мягкое — диван, кровать, неважно. Над ним — белый потолок. Рядом — тишина. Ни гула ламп, ни лязга дверей, ни дыхания с верхней полки. Нет дыхания с верхней полки. Мысль ударила его под дых, и он резко сел — рывком, не контролируя движение, — и мир перед ним поплыл, как под водой. Джон зажмурился, схватился рукой за край кровати. Пальцы сжали мягкую ткань. Бутчер. Имя эхом отозвалось в груди, и сердце сжалось так сильно, что он не мог дышать. Воспоминание ударило его с такой силой, что Джон согнулся пополам, и его левая рука вцепилась в край стола, удерживая его от падения. Звук выстрела — глухой, влажный, как удар по мокрому мешку, — прозвучал у него в голове снова, и он почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он слышал его ясно, как будто это случилось только что — как будто он всё ещё стоял в той комнате, смотрел на экран телефона, на спящее лицо Бутчера, на дуло пистолета у его виска. Он слышал этот звук, и знал, что он означает. Он знал, что никакой другой звук не мог означать ничего другого. Воздуха катастрофически не хватает. Джон не сдерживает рваного вдоха. Господи, Билли... Джон поднял правую руку, чтобы смахнуть навернувшиеся слёзы, — инстинктивно, как делал всегда, как делал сотни, тысячи раз, когда ресницы становились мокрыми, а щёки — влажными. Он поднял её, чтобы провести пальцами по лицу, чтобы убрать эту влагу, чтобы перестать чувствовать себя настолько беспомощным. И не почувствовал ничего. Джон замер. Его взгляд — всё ещё мутный, всё ещё затянутый пеленой слёз, — медленно, очень медленно опустился туда, где должна была быть его рука. Там, где локоть переходил в предплечье, теперь была пустота. Культя. Аккуратная, ровная, перевязанная белым бинтом, который был завязан чуть ниже локтя. Бинт был чистым. Свежим. Никакой крови, никаких пятен. Как будто руку отрезали хирург, а не монстр. Джон смотрел на эту культю, и его мозг — его уставший, сломленный, перегруженный мозг — не мог обработать то, что он видел. Он видел пустоту там, где должна быть рука. Он видел бинт там, где должна быть кожа. Он видел конец его тела там, где должно быть продолжение. И его сознание, его собственное «я», которое ещё секунду назад тонуло в горе по Бутчеру, вдруг переключилось на что-то другое. На что-то более непосредственное. Более реальное. Где его рука? Мысль была простой. Нет, реально. Где блять его рука? Когда? Как? Джон не чувствовал боли — только пульсацию под бинтом, тупую, ноющую, которая говорила о том, что там что-то есть. Что-то живое. Что-то, что должно болеть, но он не мог сосредоточиться на этой боли, потому что его мозг кричал о другом. Где его рука?! Он поднял культю к лицу. Его левая рука дрожала, когда он коснулся бинта. Ткань была сухой, гладкой, и под ней — ничего. Только плоть. Только кость. Только пустота. Он сжал культю пальцами — левой рукой, — и почувствовал, как под бинтом напрягаются мышцы, которых больше не было. Он попытался сжать кулак — и не смог, потому что не было руки, чтобы сжать. Крик вырвался из него пронзительный, высокий, разорвал тишину комнаты и ударил в стены. В этом звуки не было ни боли, ни отчаяния. Только чистый, первобытный ужас — тот самый, который бывает у человека, который внезапно осознаёт, что часть его тела исчезла. Джон задышал чаще, загненнее, ошарашенно глядя на то, что должно было быть рукой. Дверь открылась. Пучина вошёл — медленно, неторопливо, как будто у него было всё время мира. — О, ты очнулся, — сказал Пучина, и его голос был ровным, почти весёлым. Он сел за стол напротив Джона, развернул салфетку и положил её на колени. — Я уже начал волноваться, что ты такая соня-засоня. А у меня всё готово, остывает... — Где блять моя рука?! – выкрикнул Джон. Кевина позабавил такой Джон. Уже не манипулирует. Хоть в страхе он искреннен. Хоть, сука, в чем-то. Кевин поставил поднос на стол. Медленно, аккуратно, не сводя глаз с Джона. Его улыбка стала шире, и в ней появилось то самое выражение, которое Джон видел у него раньше — когда Кевин смотрел на него как на вещь. Как на то, что принадлежит ему. — Так вот она, — сказал Пучина, и его голос был ровным, почти ласковым. Он подошёл к столу, снял серебряную крышку с блюда, и Джон увидел, что там лежит. Действительно, его рука. Она была приготовлена — запечена до золотистой корочки, с розмарином и чесноком, и от неё исходил тот самый запах, который скрутил его желудок за секунду до этого. Джон смотрел на свою руку. На свои собственные пальцы, которые были отрезаны, приготовлены и лежали перед ним на фарфоровом блюде. Он смотрел на них, и его желудок поднялся к горлу, и его тело сотряслось от спазма, но он не мог отвести взгляд. Он видел свою руку, свою плоть, своё мясо, и его мозг кричал: это не может быть правдой. Это не может быть реально. — Видишь? — сказал Пучина, и его голос стал мягче. Он взял в руки нож и вилку — серебряные, с изящным узором, — и начал отрезать кусочек от руки. Мясо поддавалось легко, как хорошо прожаренный стейк, и пар поднимался от разреза, разнося по комнате тот самый запах. Джон глядит в ужасе. — Твоя рука была жирной, кстати... Я думал, у тебя мышцы, но так даже лучше. Но это даже лучше. Джон пропустил попытки задеть его мимо ушей. Есть нюанс.. То, что отвлекало даже от самых оскороносных шуток Кевина. Рука. Его рука. Джон смотрел на него. На его улыбку. На его руки, которые он сложил перед собой на столе. На его глаза — зрачки, которые смотрели на Джона с тем же выражением, с каким смотрел бы голодный человек на только что накрытый ужин. Он не мог говорить. Его горло было сжато, как будто кто-то сжимал его пальцами, и единственное, что вырывалось наружу, — это тихие, сдавленные всхлипы, которые он не мог контролировать. — Наверное надо было с этого начинать. Ты никогда не ценил хорошего отношения, — продолжал Пучина, и его голос стал мягче, почти интимным. — Ты больной, — прошептал Джон, и его голос сорвался на сдавленный, икающий всхлип. — Блять, ты больной психопат! — Кто бы мог подумать и это говоришь ты? — Кевин искренне посмеялся, будто Джон сейчас ну очень забавно сострил. Тот не разделял его веселья. — Не понимаешь, да? А может и не помнишь. — Его лицо стало серьёзным, почти задумчивым, — «Жри своего Тимоти». – Кевин цитирует Патриота с пугающей точностью даже в интонации. Джон покосился на Кевина с непониманием. Может реально не предал значения, может не считает морских гадов соразмерным людям. — Ради тебя, сука, я своего друга жрал, не помнишь? Ты стоял надо мной и очень красиво улыбался, когда я давился его мясом.. И я не просил тебя остановиться. — Его голос дрогнул с какой-то обидой. Джон все еще мелко дрожал, но от голоса Кевина вжался в изголовье кровати, — Потому что я знал, ты не остановишься. Ты никогда не останавливался. Ты всегда брал то, что хотел, и плевал на то, что оставалось. А теперь… — он кивнул на блюдо, — теперь есть будешь ты. — Кевин, Господи, блять... – рвано выдыхает Джон, не скрывая ужаса, мотая головой, — Вызови скорую. Приди в себя.. Это перебор, это.. Господи, это не происходит сейчас со мной. — Джон мотнул головой, будто желал проснуться от кошмара, из горла вырвались нервные смешки. Он не мог дышать, не мог думать, не мог ничего. Только смотреть на эту руку и чувствовать, как внутри него всё переворачивается, как его желудок поднимается к горлу, как его собственное тело отказывается принимать происходящее кроме как безумный трип или злую, даже черную шутку. — Происходит карма. Теперь твой Бог – это я, Джони. И ты будешь знать, как лгать, кладя руку на сердце. Хотя, если честно, я даже не уверен, что и оно у тебя есть. — Кевин наполовину на вилку отрезанный кусочек и поднёс ко рту. Джон смотрел, как его собственные пальцы — те самые, которые когда-то касались лица Бутчера, — исчезают в чужом рту. Как Кевин жуёт, медленно, с наслаждением, и закрывает глаза от удовольствия. Желудок Джона переворачивается несколько раз при виде этой картины. И все же он смотрел, не моргая. — Неплохо, — оценил Кевин, — твоя очередь. —...Что? — Ешь давай, Джони. — Я не могу, — прошептал он, и его голос был таким тихим, что его едва можно было услышать. — Кевин, я не могу, остановись, останови это пожалуйста. Пучина молчал. Он смотрел на Джона, на его дрожащие плечи, на его ужас, плескающийся в глазах, на его культю, которую он прижимал к груди здоровой рукой. Кевин смотрел на него иначе: без привычного восхищения, без искры в глазах. Только холодный, пустой взгляд человека, который знает, что рано или поздно его жертва сломается. — У тебя есть выбор, — сказал он. — Ты съешь это. Добровольно. Или я отрежу что-нибудь ещё. Ногу, например. Или вторую руку. А потом все равно тебя накормлю. — Он пожал плечами. — Плевать – могу готовить хоть каждый день. Джон смотрел на него, и в его единственном глазу больше не было ничего, кроме ужаса. Он знал, что Кевин не шутит. Он знал, что Кевин сделает это. А тот, кто мог бы его вытащить из рук этого психопата – мёртв. Джон посмотрел на блюдо. На свою руку, которая была его плотью когда-то, а теперь лежала перед ним, приготовленная, нарезанная, и от неё всё ещё шёл пар. Он протянул левую руку — дрожащую, неуверенную — и взял нож и вилку. Они были тяжёлыми в его пальцах, и он не знал, как их держать одной рукой. Он попытался прижать блюдо локтем, но это было бессмысленно. Блюдо скользило по скатерти, и он не мог удержать его на месте. Он попытался отрезать кусочек — маленький, самый маленький, — но нож соскользнул, и мясо осталось нетронутым. Его руки дрожали так сильно, что он не мог контролировать их. Нож упал на тарелку с глухим звоном, и Джон откинулся на спинку стула, тяжело дыша. — Что такое? – будто правда не понимая, спрашивает Кевин. — Не могу, — выдохнул он. — Кевин, я не могу.. Пучина смотрел на него. На его трясущиеся пальцы. На его культю, которая беспомощно лежала на столе. На его лицо, искажённое отвращением и страхом. И внутри него чёрное зашевелилось. Что-то, что было похоже на удовлетворение. — Ты хочешь меня о чём-то попросить? — спросил он. Джон смотрел на него. Его губы дрожали. — Кевин, — прошептал он, — прекрати, пожалуйста. — Это не то. — Кевин, — голос Джона сорвался на сдавленный всхлип, и он чувствовал, как слёзы текут по его щекам, застревают в уголках губ, стекают по подбородку и капают на скатерть, — я тебя реально умоляю. Не заставляй меня это делать. Пучина поднял руку и начал медленно, задумчиво перебирать пальцами по столу. Его взгляд был прикован к Джону, и в нём не было ни капли сострадания. — У тебя последняя попытка, — сказал он тихо. — Перед тем, как к руке прибавится нога. Джон закрыл глаз. Его дыхание было рваным, частым, как у загнанного зверя. Он чувствовал, как его собственное тело предаёт его, как его желудок сжимается в спазме, как его пальцы дрожат, сжимая край стола. Он знал, что проиграл. Он знал, что не сможет. Он знал, что умрёт здесь, в этой комнате, за этим столом, с этим монстром напротив. — К-кевин, — выдохнул он, и его голос был таким тихим, что его едва можно было услышать, — пожалуйста… покорми меня. Пучина замер. Его пальцы остановились на середине стола, и он посмотрел на Джона с выражением, которое трудно было прочитать. Удивление? Удовлетворение? Что-то среднее. — Ты голоден? — спросил он, и его голос был мягким, почти ласковым. Джон смотрел на него. Его единственный глаз был мокрым, красным, и в нём не осталось ничего, кроме пустоты. — Да, — прошептал он. — Да, Кевин. Я голоден. Пучина поднялся со своего места. Он обошёл стол, подошёл к Джону сзади, и его руки легли на его плечи — тяжёлые, тёплые, с перепонками между пальцев. Он наклонился к самому уху Джона, и его дыхание коснулось его кожи. — Умница, — прошептал он. Он взял нож и вилку, отрезал маленький кусочек — аккуратный, ровный, — и поднёс его к губам Джона. Джон смотрел на этот кусочек — свою собственную плоть, запечённую, с розмарином, — и его тело сотрясала дрожь. Он открыл рот, и его челюсть свело от напряжения. Пучина положил мясо ему на язык, и Джон почувствовал его вкус — солёный, сладковатый, странно знакомый. Его желудок скрутило, и он едва не выплюнул его обратно, но Кевин закрыл ему рот ладонью. Кевин был бы зол на эту выходку, если бы его руку сверху не накрыла рука Джони. Кевин смягчился. — Жуй, — сказал он, и его голос был тихим, почти нежным. — Ты же голоден. Или опять солгал? Жуя собственную плоть, Джон усвоил, что Кевину действительно нельзя врать. Каждое движение челюсти было пыткой, и он чувствовал, как его собственное тело отвергает эту пищу, как оно пытается вытолкнуть её обратно. Но он жевал, потому что Кевин держал его рот закрытым. Потому что у него не было выбора. Потому что он знал: если он остановится, Кевин отрежет что-то ещё. Слёзы текли по его щекам, капали на скатерть, смешиваясь с потом и слюной, и он не мог их остановить. Он жевал и глотал, и каждое глотание было как будто Джон вынужден жевать заточенные ножи. Он чувствовал, как мясо спускается по пищеводу, как оно ложится в желудок тяжёлым, горячим комком, и его тело содрогалось от отвращения. Пучина кормил его медленно, аккуратно, как кормят ребёнка, который ещё не научился держать ложку. Он отрезал ещё один кусочек, поднёс его к губам Джона, и Джон открыл рот, потому что знал: если он не откроет, его заставят. Он жевал, и его собственный вкус заполнял его рот, его горло, его пищевод. Он чувствовал, как его тело кричит, как его душа разрывается на части, и внутри него не осталось ничего, кроме этого вкуса — солёного, сладковатого, отвратительного. Когда тарелка опустела, Пучина убрал приборы, вытер губы Джона салфеткой и поцеловал его в лоб. Легко, почти невесомо. — Вот и славно, — сказал он. — Ты наелся? Джон не ответил. Он сидел за столом, глядя в пустоту, и его тело больше не дрожало. Внутри него не осталось ничего, кроме тишины — той самой, которая была после выстрела. И этой тишине не было конца. — Я спросил: ты наелся? — Да. Я наелся. Кевин ухмыльнулся, он было хотел что-то сказать, как его перебили собственное уведомление. Кевин поджал губы. — Жди здесь. *** Сейдж сидела на нём сверху — тёплая, тяжёлая, пахла мылом и чем-то таким, что Кевин не мог определить, но от чего его голова шла кругом. Сейдж сидела на его лице, широко расставив колени, и её бёдра сжимали его виски, и он чувствовал, как она двигается — медленно, ритмично, как будто она знала, что делает, как будто она читала его как книгу, которую открыла в тысячный раз. Она была красива. Не той красотой, которую показывают по телевизору, а другой — настоящей, живой. Полная, мягкая, с грудью, которая слегка колыхалась, когда она двигалась, с бёдрами, которые обхватывали его голову, и с мягкой талией, которую он мог обхватить ладонями. Она не стеснялась своего тела — ни когда садилась на него сверху, ни когда ложилась рядом, ни когда вставала и шла к окну, и он видел, как свет обтекает её прелестные складки и изгибы. Кевин вылизывал её так, как умел только он — медленно, глубоко, почти до судорог, и когда она зажмурилась и выдохнула, он почувствовал, как внутри его разливается гордость. Он справился. Она не притворялась. Кевин знал, когда женщина притворяется, он видел это сотни раз, но Сейдж не притворялась. Она была настоящей, и от этого его язык двигался быстрее, настойчивее, почти одержимо. Её пальцы сжимали его волосы, и она двигалась в такт его движениям, и он чувствовал, как она расслабляется... медленно, доверчиво. Именно это Кевин и ценил. Доверие....Без страха. Без дрожи. Сейдж не боялась его. Она принимала его таким, какой он есть, и не пыталась сбежать. Но именно поэтому он никогда не полюбит её. Любовь — это когда кто-то боится тебя потерять. А Сейдж не боялась ничего. Тем более Кевина. Сейдж была тихой. Она никогда не кричала — только выдыхала, только тихо стонала сквозь сжатые зубы, только её пальцы вцеплялись в его волосы и держали его на месте. Кевин привык к этому. Он привык к тому, что она сдержана, контролирует себя даже в самые интимные моменты. Но он знал, как довести её до предела. Он ускорился. Его язык двигался быстрее, глубже, настойчивее, и он чувствовал, как её бёдра начинают дрожать. Он знал этот момент — момент, когда она переставала контролировать себя, когда её тело брало верх над разумом. Он прижался лицом к ней плотнее, и его нос уткнулся в её лобок, и он почувствовал, как она выгибается, как её пальцы впиваются в его затылок. — Кевин, — выдохнула она, и её голос сорвался. Он не остановился. Он работал языком ещё быстрее, ещё глубже, пока не почувствовал, как её тело начинает сотрясаться. И тогда она закричала. Громко, хрипло, почти по-животному — так, как он никогда не слышал. Её крик разнёсся по комнате, ударился о стены и вернулся эхом, и Кевин почувствовал, как внутри него разливается гордость. Она кончила. Долго, сильно, сотрясаясь всем телом, и её бёдра сжимали его голову так, что он едва мог дышать. Но он не останавливался — он продолжал, пока она не начала отталкивать его, пока её пальцы не ослабли в его волосах и она не рухнула на подушки, тяжело дыша. Кевин поднял голову. Его губы блестели от влаги, и он улыбался — широко, горделиво. Ему нравилось, когда она теряла контроль. Ему нравилось, что он мог сделать это с ней, что он мог заставить её кричать. Но внутри него не было того липкого, тягучего чувства, которое он испытывал, когда смотрел на Джона. Сейдж лежала, раскинув руки, и её грудь вздымалась в такт дыханию. Она смотрела в потолок, и её глаза были полуприкрыты. Она пыталась отдышаться — глубоко, ровно, но её тело всё ещё вздрагивало от остаточных спазмов. — Чёрт, Кевин, — выдохнула она, и её голос был низким, хрипловатым. — Я почти скучала по этому. Кевин улыбнулся — широко, горделиво. Ему нравилось угождать ей. Ему нравилось, что она не притворяется. Это было так же, как нравится хороший стейк или тёплое море. — Я знаю, — сказал он, и его голос был хрипловатым, довольным. — Ещё ни одна цыпочка не уходила навсегда от меня. Сейдж рассмеялась — тихо, почти беззвучно, — и её тело качнулось в такт смеху. Кевин хотел было подползти к ней, прижаться, поцеловать, но она чуть отодвинула его лицо ладонью — мягко, но настойчиво. Её пальцы коснулись его щеки, и она посмотрела на него с лёгкой, усталой улыбкой. — Не сейчас, — сказала она, и её голос был ровным, но в нём слышалась усталость. — Дай мне минутку. Она потянулась к тумбочке, взяла айкос, затянулась. Пар мягко вырвался из её губ, и она закрыла глаза, наслаждаясь тишиной. Кевин сидел рядом, чувствуя, как его собственное тело требует продолжения, но он ждал. Он умел ждать. Особенно когда речь шла о Сейдж. — Так, — сказала Сейдж, откидываясь на спину и закрывая глаза. — Ты позвал меня не только для этого, верно? Хотя мне понравилось... И я вернусь, серьезно. Атлант расправил плечи – так можно было описать Кевина, который получил похвалу от Сейдж. — Я… — начал он, и его голос дрогнул. — Ладно, да. Мне нужна твоя помощь, Сейдж. Твой ум в моей ситуации был бы очень кстати. Она открыла один глаз, посмотрела на него с ленивым интересом. — Услуга за услугу. Ты уже отплатил часть долга. Говори, что тебе нужно. Кевин сглотнул. Его пальцы сжали простыню, и он почувствовал, как внутри него разливается то самое липкое, горячее чувство, которое он всегда испытывал, когда говорил о своём плане. — У меня есть… пленник, — сказал он, и его голос стал тише. — Самый опасный и одновременно самый безобидный человек, которого я когда-либо знал. Сейдж приподнялась на локте. Её глаза — умные, цепкие, как у хищной птицы — впились в него. — Кто? — Сейдж приподнялась на локте. Её взгляд — умный, цепкий — впился в него, и Кевин почувствовал, как внутри него разливается тот самый жар, который он всегда испытывал, когда говорил о Джоне: — Джон, — сказал он, и имя сорвалось с его губ, как молитва. — Джон Гиллман. Сейдж моргнула. Её лицо — обычно непроницаемое, как маска, — на секунду дрогнуло. — Патриот? — переспросила она, и в её голосе проскользнуло удивление. — Он разве не тюрьме? — Да, — кивнул Кевин. — Но теперь он у меня. В тюрьму он не вернется. Сейдж смотрела на него долго, очень долго. Потом она медленно села, и простыня сползла с её груди, но она не стала поправлять её. — Можно один вопрос, — сказала она, и её голос был ровным, но в нём звенело любопытство. — Ну нахуя? Он сейчас абсолютно безобиден. Хоть на шлеечке выгуливай. — Звучит как план. — отзывается Кевин тише. Но он не согласен, ему нужен настоящий план, — Но я не хочу спасти от него мир. Сейдж склонила голову набок, и её взгляд стал изучающим. —... Ты хочешь его, — сказала Сейдж, и это был не вопрос, а утверждение, — Ты реально чудной Кевин. Кевин кивнул, и его пальцы сжали простыню ещё сильнее. — Да. — Его голос дрогнул. — И обычные ухаживания не помогли, — но пока получилось только взять через "не хочу" и убить его любовника-Бутчера. Сейдж вздохнула — длинно, почти устало. Она провела рукой по лицу, и Кевин увидел, как на её губах появилась лёгкая, почти сочувственная улыбка. — Так и знала, что эти двое друг к другу неровно дышат, — Сейдж слабо усмехается, довольная своей догадкой, — Но... Хоть Бутчера и нет, — её голос был мягче, чем он ожидал, — Джон так и будет по нему сохнуть. Это ж очевидно. Кевин сжал челюсть. — Плевать уже. Я... Уже не хочу, чтобы он меня любил. Я хочу быть для него Богом. Унореверс, сучки: он должен полностью сломаться и видеть только меня. Сейдж смотрела на него. Она видела перед собой обычного Кевина — придурковатого, местами даже милого, с его вечными комплексами и неуверенностью. Но слова, которые он говорил, были страшными. По её спине пробежал холодок, и на секунду ей стало не по себе. Этот человек, который только что вылизывал её до слёз, был способен на что угодно. — Ты не послушаешь меня всё равно.. даже если я скажу, что план полное дерьмо. Кевин открыл рот, чтобы возразить, но Сейдж подняла руку. — Но я могу спроектировать тебе комнату, — сказала она, и её голос стал деловым, как у архитектора. — Комнату, которая поможет ускорить этот... процесс. Она будет работать на подсознание, на его страхи, на его воспоминания. Ты сможешь контролировать каждый аспект — свет, звук, даже запах, если захочешь. Кевин смотрел на неё с недоверием. Потом на его лице появилась улыбка — та самая, широкая, почти детская, которую он показывал, когда получал подарок. — Ты сделаешь это? — спросил он, и его голос дрогнул от надежды. — Правда? Сейдж пожала плечами. Её тело было расслабленным, почти невесомым, и она смотрела на него с усталой улыбкой. — Я уже делаю это, Кевин. Но помни: ты сам выбрал этот путь. И когда он сломается окончательно, не говори, что я тебя не предупреждала. Кевин допускал, что она скажет «нет». Что встанет, оденется и уйдёт, оставив его одного с его одержимостью. Но Сейдж согласилась, очень легко согласилась. Она просто смотрела на него, и на её губах играла усталая улыбка, которая появлялась у неё, когда она принимала решение. — Ты, конечно, тот ещё псих, — сказала она, и в её голосе не было осуждения. Только констатация факта. — Но раз я всё равно тут… Она чуть раздвинула ноги, и Кевин не заставил себя просить дважды. Он оказался между ними в мгновение ока, и его пальцы сжали её бёдра Раунд два. Кевин ещё не знал, что Джон достаточно отбитый, чтобы пытаться бежать через окно. *** Поймать ублюдка было той ещё задачей. Кевин поклялся, что всегда будет держать его либо связанным либо в своём поле зрения. Эта комната была идеальным решением, пока она строились. — Он не стал есть, – отчитывается один из рабочих. Кевин закатил глаза. — Ну запихнул бы в него силой. — Кусается... А вы просили без рукоприкладства. Кевин провёл рукой по лицу, будто смахивая раздражение. — Ладно, следи просто за ним. Кевин повернулся к Сейдж. Они стояли на площадке, на том этаже Башни, где никто никогда не появлялся. Пахло бетонной пылью и свежей краской. Рабочие в белых комбинезонах сновали туда-сюда, монтируя стены из толстого, матового пластика, прокладывая кабели, встраивая в потолок панели. Сейдж стояла с планшетом в руках, и её голос был вкрадчивым, спокойным, как у лектора, который читает лекцию единственному студенту. Кевин стоял рядом, сцепив руки за спиной, и смотрел на то, как его комната — его личный проект — обретает форму. — Основной принцип — сенсорная депривация, — говорила Сейдж, и её палец скользил по чертежам на планшете. — Либо чудовищно темно, либо чудовищно светло. Никаких полутонов. Ты либо ослепляешь его, либо погружаешь в абсолютную тьму. Она подошла к стене, которая только что была установлена, и провела по ней пальцем. Пластик был гладким, холодным, белым. — Когда свет включён, он заполняет всё пространство...Пол, стены, потолок — всё светится. Он проникает сквозь закрытые веки, сквозь пальцы, сквозь любую попытку спрятаться. Через три часа непрерывного воздействия — даже если он будет жмуриться, даже если он зароется лицом в ладони — его сетчатка начнёт деградировать. Он ослепнет. Не сразу, но... необратимо. Ты же не хочешь этого? — она посмотрела на Кевина. — Или хочешь? Кевин пожал плечами, и на его губах появилась лёгкая, почти ленивая улыбка. — Какого ты обо мне мнения, Сейдж. Пусть смотрит. Сейдж кивнула, как будто он сказал что-то разумное. Впервые. — Тогда мы ограничим свет тремя часами. Он будет достаточно сильным, чтобы лишить сна, но недостаточно, чтобы лишить зрения. Если ты захочешь, чтобы он бодрствовал, разум уставал, а тело не могло восстановиться, то включай. Она двинулась дальше, и Кевин последовал за ней, как тень. — Хорошо... — Кевин отвечает уже не так решительно, — Темнота, я так понимаю, чтоб блондинистая сука могла поспать. — Ну... Да, — продолжала Сейдж, — это другая история. Но ты можешь сделать её абсолютной. Никаких источников света. Никаких бликов. В этой комнате, когда свет выключен, он не увидит собственных рук. Но это не главное. Главное — звук. Она остановилась у панели управления, встроенной в стену. — Мы устанавливаем систему, которая создаёт эффект вакуума. Не буквальный, конечно, — он бы умер, — но звукоизоляцию такого уровня, что он не будет слышать ничего. Ни своего дыхания, ни биения сердца. Ни даже собственного голоса. Кевин посмотрел на панель управления, на кнопки, на индикаторы, и внутри него разлилось то самое липкое, горячее чувство. — Идеально, — сказал он. — Мне уже не терпится посмотреть. Сейдж чуть улыбнулась почти снисходительной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она видела, что кто-то наслаждается её работой. — Это не всё, — сказала она. — Мы можем добавить монотонный гул. Очень низкой частоты. Он не слышен сознанием, но подсознание его улавливает. Он вызывает тревогу, раздражительность, чувство беспомощности. Через пару дней он начнёт сходить с ума. Через неделю — он будет готов на всё, чтобы это прекратилось. Она показала на маленькие динамики, встроенные в углы комнаты. — Он не будет знать, откуда идёт звук. Он не сможет его заглушить. Он будет просто… существовать с ним. Но ты лучше его не включай часто. Кевин смотрел на комнату, и его глаза блестели. — А как насчёт еды? — спросил он. — Воды? Туалета? Сейдж кивнула в сторону небольшой ниши в углу комнаты. — Душевая, уборная — всё встроено. Матрас — вот здесь. Кевин нахмурился, будто задумался. — А.. Может автокормушка? Сейдж посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты себе тамагочи решил завести? — усмехнувшись с откровенно глупого вопроса, уточняет Сейдж. Кевин мотнул головой, — Еду должен нести ты, ты же хочешь, чтобы он ждал тебя, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Если ты будешь приходить с едой, с водой, с молоком его любимым,он начнёт ассоциировать тебя с перерывом. С облегчением. Кевин смотрел на неё, и его лицо озарилось пониманием. — Я стану ему нужен, — сказал он, и его голос дрогнул от предвкушения. — Будет ждать меня, как собака... — Как собака, — повторила Сейдж. — Ну.. Он будет ненавидеть себя за это. Он будет ненавидеть тебя. Но будет ждать. Потому что ты — единственное, что у него есть. Не чудо, ли? Кевин не ответил. Он смотрел на комнату — на белые стены, на матрас, на панель управления, на туалет и душ в углу, — и внутри него разливалось удовлетворение. Он подошёл к стене, провёл пальцем по гладкому пластику, и его губы растянулись в улыбке. — Чудесатее не бывает. Сейдж посмотрела на него, и на её губах появилась та самая усталая, почти сочувственная улыбка. — И все же: ты знаешь, что это не сработает так, как ты хочешь? — спросила она, и её голос был ровным, — Восхищения, там взаимности.. Кевин повернулся к ней, серые глаза встретились с карими. — Я знаю, — сказал он, и его голос был твёрдым. — да и на хуй любовь, Сейдж. Я не думаю, что это порождение жадности Войт вообще умеет любить. Сейдж покачала головой, но ничего не сказала. Она знала, что он не послушает. Она знала, что он будет делать то, что задумал. И знала, что когда-нибудь, когда Джон будет сломлен до основания, а Кевин поймёт, что его победа — пиррова. Но она не скажет ему об этом. Она просто будет наблюдать. Было в этом что-то занятное. — От чипа-то избавился? — спросила Сейдж через некоторое время. — Ещё как. – ответил Кевин, улыбаясь недавним воспоминаниям. Они закончили к вечеру. Сейдж упорхнула не попрощавшись, проектировать костюм для Хьюи. Кевин не сильно огорчился. Рабочие в белых комбинезонах выходили из комнаты последний раз, проверяя панели управления, динамики, освещение. Их лица были уставшими, руки испачканы в пластиковой пыли, но они были довольны — они сделали работу. Кевин стоял у входа, прислонившись плечом к стене, и наблюдал за ними с ленивым интересом. Его зрачки скользили по их лицам, по их рукам, по тому, как они снимали перчатки, как собирали инструменты, как переговаривались между собой. Они улыбались. Они думали, что всё закончилось. Они думали, что сейчас получат деньги и уйдут. Они даже не знали, что уже мертвы. — Отличная работа, — сказал Кевин, и его голос был ровным, почти равнодушным. — Я провожу вас до выхода. Они посмотрели на него с лёгким удивлением, но кивнули. Они не знали, кто он такой. Они видели только его костюм, его жабры, его странный взгляд. Но им было всё равно. Они просто хотели уйти. Кевин шёл впереди, и его шаги были неторопливыми, почти ленивыми. Рабочие следовали за ним — трое мужчин, все в белых комбинезонах, все с инструментами в руках. Они шли по коридору, мимо голых стен, мимо кабелей, которые ещё не были убраны. Впереди был служебный выход — лифт, который вёл прямо на подземную парковку. Там они могли сесть в свой фургон и уехать. Домой. К семьям. К ужину. К завтрашнему дню. Кевин остановился перед дверями лифта, и рабочие остановились за ним. — Спасибо, сэр, — сказал один из них, старший, с сединой на висках. — для нас обслужить капитана семерки это дорогого стоит.. Кевин повернулся к ним. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую он показывал, когда ему давали то, что он хотел. — Не за что, — сказал он, и его голос был мягким. Он подошёл к старшему, положил руку ему на плечо — тяжело, по-хозяйски. Тот на секунду напрягся, но потом расслабился. Он подумал, что Кевин просто хочет сказать что-то личное. Кевин сжал его плечо. Кость хрустнула под его пальцами — тихо, почти неслышно. Глаза старшего расширились, но он не успел издать ни звука, потому что вторая рука Кевина сомкнулась вокруг его шеи. Ещё один хруст — этот был громче, влажнее. Тело старшего обмякло и рухнуло на пол, как мешок с костями. Двое других замерли. Они смотрели на тело, на Кевина, и их лица исказились от ужаса. Один из них попытался побежать — метнулся к двери, к выходу, — но Кевин перехватил его за воротник и дёрнул назад. Тело ударилось о стену с глухим, влажным звуком. Кевин легко — слишком блять легко — сворачивает шею уже не сопротивляющемуся мужчине Третий стоял неподвижно. Его руки дрожали, и он смотрел на Кевина, и его глаза были полны ужаса. Он не пытался бежать. Он не пытался кричать. Он просто стоял и ждал. Кевин подошёл к нему. Медленно. Неторопливо. Его ботинки хлюпали в луже крови, которая растекалась по бетону. Он остановился перед рабочим, посмотрел на него сверху вниз, и его улыбка стала шире. — Ты знаешь, что такое секреты? — спросил он, и его голос был почти нежным. — Секреты надо хранить. А ты умеешь хранить секреты? Рабочий не ответил. Он только покачал головой, и его губы дрожали. Кевин вздохнул — длинно, почти устало. — Я так и думал. Он схватил рабочего за горло, и его пальцы — с перепонками, сильные — сомкнулись вокруг шеи. Он держал его, пока тот не перестал дышать, пока его глаза не закатились, пока тело не обмякло. В коридоре стало тихо. Только гул кондиционеров. Только звук капель, которые падали с потолка. Кевин стоял посреди трёх тел, и его лицо было спокойным. Он вытер руки о свой костюм — там, где ткань не была испачкана, — и повернулся к комнате. К его комнате. Он шёл обратно по коридору, и его шаги были ровными, уверенными. Он не чувствовал ничего. Ни сожаления. Ни вины. Только удовлетворение от того, что работа закончена. Комната была готова. Свидетелей не было. И теперь — теперь он мог привести Джона. Он мог запереть его там. Он мог начать играть. *** От рези Джон зашипел, сквозь зубы. Острая боль пронзила его глаза, как только он попытался открыть их. Свет был везде — белый, стерильный, он лился с потолка, со стен, с пола, и Джон зажмурился, прикрывая лицо ладонями. Но свет проникал сквозь пальцы, сквозь закрытые веки, и его глаза слезились, и он чувствовал, как они горят, как будто их посыпали песком. — С-сука, да что это... Он попытался сесть, и его тело отозвалось болью — культя пульсировала, спина ныла, голова раскалывалась. Он с трудом приподнялся на локте, и его единственный глаз, всё ещё слезящийся, начал медленно привыкать к этому ослепительному свету. Он увидел стены — белые, гладкие, без единой щели. Потолок — такой же белый, светящийся. Пол — холодный, тоже белый. Никаких окон. Никаких дверей. Только бесконечная белизна, которая давила на глаза, на мозг, на сознание. Джон замер. Его сердце пропустило удар. Эта комната была похожа на его старую лабораторию. Чудовищно похожа. Белые стены, белый свет, отсутствие звуков. Он вспомнил, как лежал на столе, как иглы входили в его позвоночник, как учёные склонялись над ним, и их лица были пустыми, как эти стены. Он почувствовал, как холодный пот выступает на его лбу. Нет. Нет, не снова. Он попытался встать, и его ноги подкосились. Он упал на колени, и боль от удара о бетон пронзила его позвоночник. Он пополз — к стене, к углу, к чему угодно, что могло бы дать ему опору. Его руки скользили по гладкому, холодному полу, и он чувствовал, как его пальцы дрожат. Он добрался до стены, упёрся в неё, и его тело сотрясалось от напряжения. — Где я? — выдохнул он, и его голос эхом отдался от стен. — Кто здесь?! Тишина. Только гул кондиционеров. Только его собственное дыхание — рваное, частое, как у загнанного зверя. Он прижался спиной к стене, и её холод проник сквозь тонкую ткань его рубашки, и он почувствовал, как его зубы начинают стучать. — Кто вы?! — закричал он, и его голос сорвался на хрип. — ЧТО ВАМ НУЖНО?! И тогда он услышал его. Голос из динамика — тихий, почти нежный, но в нём звенела знакомая насмешка. — Давно у тебя провалы в памяти, Джони? Джон замер. Его тело перестало дрожать. Он узнал этот голос. Он узнал его так же ясно, как узнавал запах рыбы и озона. Он медленно поднял голову, и его глаз — красный, слезящийся — уставился в потолок, в камеру, в никуда. — Кевин? — прошептал он, и его голос был чужим, как у человека, который только что увидел призрака. — А ты кого ждал? — ответил голос, и в нём была лёгкая, почти ленивая усмешка. — Блять да кого угодно... — Обидно, бро. — все что говорит на это Кевин. Джон понимает, что от слабости даже не может фильтровать свою речь. Даже если взбесит Пучину и он будет готов убить нахуй. Это просто невозможно. — Но раз Бутчер мёртв, а Бену на тебя кресталически поебать, то можешь радоваться хотя бы мне, твоему другу Кевину. Рад мне? Бутчер. Выстрел. Джон вспомнил — звук, который разорвал его сознание на части; вспомнил, как упал на колени, как его тело перестало слушаться. Джон вспомнил всё. И боль, которая только что была физической, вдруг стала другой — более глубокой, и заполнила его грудь, его живот, его горло и опустошила тело одним рваным вдохом. Вдох. Другой. Третий. Сначала это был тихий, сдавленный смех, как будто не верил, что смеётся. — Рад? — переспросил Джон Смех стал громче, истеричнее, он вырывался из его горла, раздирая связки. Будто Кевин такую ахуенную шутку выдал, что можно животик надорвать — Какой же ты долбаеб, Кевин! — выкрикнул он сквозь смех, и голос его сорвался на хрип. — Ты серьёзно? Ты думаешь, я могу быть рад видеть тебя? Ты поистине жалок, просто пиздец, такой степени измерения ещё не придумали, чтоб я сказал насколько... — слова лились из него потоком, и Джон не мог остановиться, — Иисусе, как же я тебя ненавижу, нет, я тебя ПРЕЗИРАЮ, Кевин, что тогда, что сейчас ты просто посмешище, и только по этому тебя ещё не убили. Кевин замер перед экраном, и его лицо было неподвижным. Но внутри него закипала ярость. Слова Джона вонзались в него, как ножи. В его неуверенность. В его страх. В его боль. Всё, что он так долго прятал, всё, что он пытался забыть, — Джон вытаскивал это наружу, одно за другим во время то-ли истерики, то-ли нервного срыва. Как будто ему вообще не дорога жизнь. Ах, да... По этому Джон смеялся, по этому его тело сотрясалось, по этому он не мог остановиться. Джон смеялся от безысходности. Бутчер мёртв. Для Джона все закончилось ещё на звуке выстрела, но он все еще тут. В какой-то мере это тоже освобождает. — Эта комната.. — Джона, будто озарило. Его голос дрожал от ненависти и неверия в происходящее. — Ты же не создал её сам... Сука Сейдж помогла? Вот же.. — Джон посмеивается, — Вот же пройдоха. Но я даже похлопаю, хорошая конструкция. А вот ты...Ты даже не знаешь, как она работет, не так ли? Ты даже своих сраных рыбок не можешь заставить слушаться тебя, но надеешься, что тебя я послушаюсь?! Да я скорее... Он не договорил. Потому что звук ударил в его уши — низкий, гудящий, он заполнил всю комнату, весь его мозг, всё его тело. Это было похоже на вой сирены, только глубже, только громче, только невыносимее. Джон закричал, и его собственный голос потонул в этом гуле. Он закрыл уши ладонями, но звук проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости. Он чувствовал, как его голова раскалывается, как его зубы стучат в такт этой вибрации, как его тело сотрясается от напряжения. Джон упал на пол, свернувшись в клубок, и его руки всё ещё были прижаты к ушам. Он не мог дышать. Не мог думать. Только этот звук, который заполнял всё, который стирал грань между реальностью и кошмаром. Он кричал, но не слышал себя. Он плакал, но не чувствовал слёз. Только этот гул, который проникал в него и разрушал его изнутри. Кевин сидел перед экраном, и его лицо было спокойным. Он видел, как Джон корчится на полу, как он сжимает голову руками, как его тело сотрясается от рыданий. Он видел это, и внутри него разливалось то самое липкое, горячее чувство. Он не слышал криков Джона — он выключил звук в комнате, — но он видел, как его рот открывается, как его лицо искажается, как его плечи вздрагивают. — Мощная тирада, но это неправильный ответ — сказал Кевин, его голос был мягким, почти задумчивым. Он говорил в пустоту, но он знал, что Джон не слышит его. Он смотрел, как Джон лежит на полу, свернувшись в клубок, и его руки всё ещё прижаты к ушам; смотрел, как его тело вздрагивает, как он пытается защититься от звука, который не может заглушить. И он знал, что это только начало. Позже он выключит звук, зайдёт в комнату, принесёт ему молоко. И Джон будет пить его. Он будет смотреть на Кевина, и в его глазах будет благодарность — та самая, которую он не мог получить раньше. Потому что он станет ассоциировать Кевина с облегчением. С передышкой. С надеждой, которая будет ложной, но которая будет держать его на плаву. Кевин откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и улыбнулся. Он мог ждать. Он умел ждать. *** Ладно не умел. Кевину не хватило и часа. Он сидел перед экраном, смотрел, как Джон лежит на полу, свернувшись в клубок, и его тело всё ещё вздрагивало от остаточных спазмов. Он смотрел на его культю, прижатую к груди, на его плечи, которые ходили ходуном, на его лицо, спрятанное в ладонях. И внутри него разливалось удовлетворение. Он просто лежал и ждал. Кевин взял поднос — стакан молока, тарелку с чем-то тёплым, — и пошёл к двери. Он хотел увидеть это вблизи. Хотел увидеть, как Джон поднимает голову, как смотрит на него, как его глаза наполняются благодарностью. Или страхом. Или чем-то, что подтверждало бы его нужность. Дверь открылась. Свет в комнате был включён — тот самый, невыносимый, белый, — и Кевин зажмурился на секунду, привыкая. Джон лежал на полу, всё ещё в той же позе, и его плечи вздрагивали. Кевин подошёл ближе, опустился на корточки, поставил поднос рядом. — Джони, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Я принёс тебе молоко. Ты наверное хочешь пить? Джон медленно поднял голову. Его глаз — красный, опухший, с тёмными кругами под ним — встретился с глазами Кевина. Его лицо было бледным, мокрым от слёз и испарины. Джон смотрел на Кевина с выражением, которое трудно было прочитать. Потом он перевёл взгляд на стакан, стоящий на подносе. Его рука дрогнула — он протянул её к молоку, медленно, почти неуверенно, как ребёнок, который боится, что у него отнимут. Его пальцы коснулись стакана, обхватили его, и Кевин почувствовал, как внутри него разливается удовлетворение. Он делает это. Он берёт то, что я даю. Он примет это. Он примет меня. Джон резко дёрнул рукой вверх — и выплеснул всё содержимое стакана прямо в лицо Кевина. Молоко разлетелось брызгами, залило глаза, рот, костюм. Кевин замер. Какого хуя... Он не мог пошевелиться,просто стоял, чувствуя, как холодная жидкость стекает по его лицу, по шее, за воротник. Кевин медленно открыл глаза, и его взгляд — ошеломлённый, непонимающий — встретился с взглядом Джона. Джон ухмылялся. Сейчас эта ухмылка была...другой. Она была кривой, но не нервной, будто бы свободной. В его глазах плясала какая-то искра — не ярость, не ненависть, а что-то другое. Что-то, что Кевин никогда не видел у него раньше. Джон наслаждался этим. Он наслаждался моментом, когда Кевин стоял перед ним, мокрый от молока, и не мог вымолвить ни слова. — Ой, — сказал Джон, и его голос был хриплым, в нём звенела насмешка, которая стала последней каплей. Кевин почувствовал, как внутри него что-то взрывается. Ярость поднялась из груди, заполнила горло, и он не мог её контролировать. Он схватил Джона за горло — одной рукой, сжав пальцы с перепонками вокруг его шеи. Джон не сопротивлялся. — Я тебе шею сверну, сученыш! — Кевину требуется максимум самообладания, чтобы в действительности этого не сделать. — Ну так давай, — прохрипел он, и его голос был сдавленным, почти неслышным. Кевин сжал пальцы сильнее. Он чувствовал, как пульс Джона бьётся под его пальцами, как его дыхание становится прерывистым, как его лицо начинает багроветь. Кевин почувствовал, как собственные пальцы начинают дрожать. — Сука.. – Кевин разжал пальцы. Джон рухнул на пол, и его тело сотряслось от кашля. Он хватал ртом воздух, и его плечи вздрагивали, но даже сквозь кашель — сквозь этот грубый, рваный звук — Кевин видел, как он улыбается. — Я так и знал, что у тебя кишка тонка, — Джон перестал кашлять. Он лежал на полу, и его тело было расслабленным, почти безвольным,— осеменитель семи луж блять... Кевин не знал, что это было. Истерика? Нервный срыв? Психоз? Ему было всё равно. Он знал только, что ему это не нравится. Кевин развернулся и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он стоял в коридоре, чувствуя, как молоко высыхает на его лице, и внутри него всё кипело. Он не знал, что делать. Он знал только, что не может войти туда сейчас. Кевин подошёл к панели управления, провёл пальцем по кнопкам. Свет погас. В комнате стало темно — абсолютная, глубокая темнота, которая не оставляла ни единого шанса увидеть что-либо. И тишина — та самая, вакуумная тишина, в которой Джон не слышал даже собственного голоса. Кевин стоял в коридоре, и его лицо было спокойным. Но внутри него всё кричало. Он решил — Джону нужно время. Не час. Не два. Два дня. Два дня в абсолютной темноте и тишине. Без света. Без звука. Без еды. Без воды. Только он и его собственное сознание. Хотел увидеть, как эта блядская неуместная ухмылочка исчезнет. *** Свет погас, и мир исчез. Джон не сразу понял, что произошло. Сначала он просто почувствовал, как белизна, которая давила на глаз, вдруг исчезла. Он открыл их — и ничего не увидел. Только черноту. Абсолютную, глубокую, бесконечную. Он моргнул, и снова — ничего. Словно кто-то выключил не только свет в комнате, но и сам мир. Джон лежал на полу, и его тело всё ещё дрожало от остаточных спазмов. Он чувствовал, как бетон холодит его спину, как культя пульсирует тупой болью, как его сердце колотится где-то в горле. Но он не мог увидеть ничего. Ни своих рук. Ни стен. Ни потолка. Только эта чернота, которая давила на него, как бесконечная тяжесть. Он попытался встать — и не смог. Его ноги подкосились, и он снова упал, ударившись локтем о бетон. Он не услышал звука. Он не услышал удара. Он не услышал собственного стона, который вырвался из его горла. Только тишина. Абсолютная, мёртвая тишина, которая давила на уши, как вода на глубине. Джон что-то сказал, но он не услышал своего голоса. Только почувствовал, как его горло вибрирует, как его губы двигаются, но звука не было. Только тишина. Только эта пустота, которая заполняла всё. Джон пополз. Наощупь. Его руки скользили по холодному бетону, и он чувствовал каждую трещину, каждую неровность, каждый камешек, который царапал его пальцы. Он полз, и его дыхание было рваным, частым, и он не слышал его. Он не знал, дышит ли он вообще. Он не знал, существует ли он. Он добрался до стены. Его ладонь упёрлась в холодный, гладкий пластик, и он ударил по нему. Кулак врезался в стену, и боль пронзила его кисть, но он не услышал звука. Только тишина. Только эта бесконечная, глухая тишина, которая стирала грань между реальностью и кошмаром. Он ударил снова. И снова. Его кулак разбивался о стену, и кровь, наверное, текла по его пальцам, но он не слышал этого. Он не слышал ничего. Он не услышал своего крика. Только то, как его горло вибрирует, как его рот открывается. Только тишина. Он кричал, и его крик пропадал в пустоте. Он свернулся в клубок, прижимая культю к груди, и его тело сотрясалось от рыданий. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, день. Время потеряло смысл. Всё потеряло смысл. И тогда он увидел его. Свет появился из ниоткуда — мягкий, тёплый, он окутал комнату, и Джон увидел перед собой человека. В костюме. С идеальной улыбкой. С идеальными волосами. С идеальным лицом. Глаза два. Руки две. Патриот... Он стоял перед Джоном, скрестив руки на груди, и его голос был ровным, почти весёлым. — Дружище, ну мы в полной пизде, — сказал он, и его голос раздался в голове Джона, ясно и отчётливо. — Если в твои планы входит сдохнуть от голода или лопнувших перепонок, то ты отлично справился. Джон смотрел на него, и его глаза были пустыми. Он не удивился. Он не испугался. Он просто смотрел на своё прошлое, на того, кем он был когда-то, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. — У меня вообще нет плана, — прошептал он, и его голос был тихим, почти безжизненным. — И вообще ничего нет. — Охотно верю, — ответил Патриот, и его улыбка стала шире. — Ты всегда был таким. Джон закрыл глаза. Он чувствовал, как его тело начинает сдаваться, как его сознание начинает плыть. — Нет таким.. – Джон многозначительно смотрит на собственную руку, — Я не был никогда. Просто мерзость — прошептал он, и его голос дрогнул. — Без руки… без глаза… Мерзость. Патриот наклонил голову, и его голос стал мягче. — Ну-ну, не лей слезки. — отзывается Патриот, — Бутчер бы принял тебя и таким, ты же этого хочешь? Всю жизнь бегал за принятием, когда нужно было признание... Джон открыл глаза. Его взгляд был пустым. — Бутчер мёртв. — все, что он отвечает на эту тираду. — Может, нет? — спросил Патриот, и в его голосе была лёгкая, почти незаметная насмешка. — Я слышал выстрел, — сказал Джон, и его голос был твёрже. — Я слышал, как он умер... — Ты слышал выстрел, — соглашается Патриот, — но не видел труп, — его голос стал тише. — Разве Пучина, этот отбитый ублюдок, не стал бы класть твоего покойного партнера на матрас, как в грузе 200? Не сказал бы коронное: "жених приехал!", а потом неистово дрочил на твои слезы? Как-то странно такое упускать, не находишь? — Ужасный фильм. — отзывается Джон, а потом до него доходит. Он вспомнил, как Кевин смотрел на него, вспомнил его улыбку, вспомнил, как он говорил: «Ты сам слышал выстрел». Но он не показал ему тело. Он не показал ему ничего. — Стоп, — сказал Джон, и его голос дрогнул. — Стоп. Ты... Ты прав. А если Билли жив? Свет в комнате изменился. Он стал ярче, теплее, и Джон увидел дверь — ту самую, которая вела наружу. Она открылась с глухим, тяжёлым звуком, будто её разьебали. На пороге стоял Бутчер. Он был в своей старой рубашке, с той самой кривой ухмылкой, которую Джон знал так хорошо. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Джона сверху вниз. И в его глазах была та самая теплота, которую Джон видел у него только в самые редкие моменты. — Салют, ебланы! — сказал Бутчер, и его голос был хриплым, но в нём звенела та самая насмешка, которая всегда заставляла Джона улыбаться. Джон рванул к нему. Его ноги подкосились, и он чуть не упал, но он не останавливался, добежал до Бутчера, вцепился в его плечи, и его руки дрожали, когда он касался его лица — щёк, скул, губ. Он чувствовал тепло его кожи, чувствовал его дыхание, чувствовал, как он жив. — Билли, — прошептал он, и его голос сорвался. — Господи... Ты живой, я просто поверить не могу. Бутчер улыбнулся, и его рука легла на голову Джона — тяжелая, тёплая, настоящая. Он гладил его волосы, и его голос был мягким, почти нежным. — Ну всё, дорогуша, не напрягайся, — сказал он. — Теперь всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой рядышком, приятель. Давай иди сюда. Джон упал на колени перед ним, и его руки сжимали его талию, его грудь, его плечи. Он чувствовал его тепло, и внутри него разливалось облегчение. — Я не знал, — прошептал он. — Я думал, ты умер. Я слышал выстрел. Я думал, что... Его прервал голос из динамика. Он был тихим, почти задумчивым, но в нём звенела та самая насмешка, которую Джон ненавидел больше всего. — Он и раньше сам с собой базарил, — ответил кому-то Кевин, и его голос был ровным. — Но это больше был… монолог. А теперь он с кем-то говорит. Вообще всё идёт как-то по пизде. Джон замер. Его тело перестало дрожать. Он поднял голову, и его глаз — пустой, мокрый — уставился в потолок, в камеру, в никуда. — Ты ненастоящий? — прошептал он, и его голос сорвался. — Ты ненастоящий... Бутчер улыбнулся, и его улыбка была печальной, почти сочувствующей. — Прости, куколка, — сказал он. — Но я слишком крепко спал... — Нет, — выдохнул Джон, и его голос был хриплым. — Ну нет же.. — Мне правда жаль, — сказал Бутчер, и его голос стал тише. — Жаль, что ты и V1 проебал, и меня. Но ты попытался. Это ценно. Правда. — Бутчер, — прошептал Джон, и его голос дрожал, просил, — Бутчер. — Джони. Джон протянул руки, чтобы обнять его, и его пальцы сомкнулись вокруг пустоты. Только воздух. Только холод. Только тишина. Он стоял на коленях, обнимая пустоту, и внутри него всё рухнуло. Он понял, что это была иллюзия. Что Бутчер мёртв. Что он никогда не вернётся. Джон закрыл глаза. Он чувствовал, как его тело начинает сдаваться, как его сознание начинает плыть. Он лежал на полу, и его руки всё ещё были протянуты вперёд, сжимая пустоту. Он закрыл глаза. И позволил себе упасть в темноту. *** Кевин вошёл в кабинет Стэна, как будто ничего не случилось. В своём костюме, с идеально уложенными волосами, с той самой улыбкой, которая никогда не предвещала ничего хорошего. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и он остановился у порога, окидывая взглядом комнату. Стэн сидел за своим столом. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но пальцы, сложенные перед собой, чуть напряглись. Хьюи стоял у стены, скрестив руки на груди. Под глазами у него залегли тени — он не спал уже три дня, и его тело дрожало от напряжения. Бутчер стоял за спиной Стэна, прислонившись плечом к стене, и его глаза — тёмные, пустые — были прикованы к Пучине. Он не двигался. Он не моргал. Он просто смотрел. — Кевин, — Стен решил общаться без прелюдий. Не столько из собственного интереса, сколько из-за Бутчера. За день неудачных поисков тот потерял всякое терпение, — Где Джон Гиллман? Пучина пожал плечами — лениво, почти небрежно. Его улыбка стала шире, и он прошёлся по кабинету, останавливаясь у окна, глядя на город внизу. — А, этот? — сказал он, и его голос был лёгким, почти весёлым. — Я грохнул его. Засранец давно напрашивался, надеюсь, это не проблема? — Кевин повернулся к ним, и его улыбка была ослепительной, как у акулы, которая только что пообедала. Хьюи вздрогнул, и его руки, скрещённые на груди, разжались. Он сделал шаг вперёд, и его лицо исказилось. — Ты… — начал он, и его голос сорвался. — Ты не мог. Он был безоружен. Он был без сил. Ты вообще что ли ебанутый?! Зачем?! Пучина посмотрел на него с лёгким, почти снисходительным интересом. — Зачем? — Его голос стал мягче, почти ласковым, как будто он говорил с ребёнком, который не понимает очевидных вещей. — ну... Затем, бро. Слова упали в тишину, как камни в воду. Хьюи вздрогнул, и его руки, скрещённые на груди, разжались. Он сделал шаг вперёд, и его лицо исказилось от шока. Пучина посмотрел на него с лёгким, почти снисходительным интересом. Стэн не шелохнулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза — холодные, расчётливые — сузились. Кевин выглядел так будто действительно решил избавиться от объекта своего вожделения длинной в 10 лет. Но все же доверия к словам Пучины у него не было. В комнате повисла тишина. Только дыхание четырёх человек. Бутчер стоял за спиной Стэна, и его тело не дрогнуло. Его лицо осталось неподвижным, как каменная маска. Но внутри него — внутри его груди, внутри его живота, внутри его горла — что-то оборвалось. Он услышал эти слова, и они вошли в него, как нож. Медленно. Тупым лезвием. — Подводная сучья тварь... Он шагнул вперёд. Не помня, как это произошло. Его тело двигалось само, как будто им управлял кто-то другой. Его кулак — правый, здоровый — взметнулся в воздух, и он почувствовал, как его пальцы сжимаются, как костяшки напрягаются. Он ударил. Кости встретились. Кость Пучины — суперская, несгибаемая — и кость Бутчера... Обычная, человеческая. Он услышал хруст собственных суставов. Боль взорвалась в кисти — ослепительная, острая, — и Бутчер почувствовал, как что-то внутри его запястья лопается, перекручивается, перестаёт быть целым. Бутчеру было насрать. Пучина не шелохнулся. Он даже не покачнулся. Он просто стоял, глядя на Бутчера сверху вниз, и его улыбка стала шире. На его челюсти не было даже царапины. Бутчер стоял перед ним, боль в руке пульсировала в такт сердцебиению, но он не смотрел на неё. Он смотрел в глаза Пучины. В его глазах не было ярости. Только пустота. Только ледяная, бесконечная пустота, которая разъедала его изнутри. Боль от потери была сильнее. Она заполняла его грудь, его живот, его горло. Она не давала ему дышать. Она не давала ему говорить. Хьюи не думал. Он схватил Бутчера за плечо, и мир вокруг них схлопнулся с тихим, почти неслышным хлопком. Они оказались в кабинете Хьюи, и Бутчер пошатнулся. Его ноги подкосились. Если бы Хьюи вовремя не подхватил друга под локоть, то упал бы на колени. Его вывернутая рука висела вдоль тела, и он смотрел в пустоту. Его глаза были открыты, но он ничего не видел. Только эту пустоту. Только эту боль, которая разъедала его изнутри. Он не плакал. Он не кричал. Он просто сидел на коленях, и его плечи не дрожали. Только его глаза — тёмные, пустые — выдавали то, что творилось внутри него. Хьюи стоял над ним, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Билли, — сказал он, и в его голосе была тревога. — Билли, ты слышишь меня? Бутчер не ответил. Он просто стоял глядя в пустоту, и внутри него не осталось ничего, кроме этой боли. Она была холодной, как лёд, и она заполняла каждую клетку его тела. Он думал о Джоне. О том, как он стоял перед Пучиной, сжимая ампулу. О том, как он смотрел на экран, на спящее лицо Бутчера. О том, как он услышал выстрел и сломался. О том что Бутчера не было рядом. И как внезапно оборвалась его жизнь. Как.. Жестоко. После всего.. Джон наверняка оглядывался по сторонам, но не видел никого, кто помог бы. А может и вовсе не смотрел, думая, что таких людей уже нет вживых. Снова это происходит. Снова не уберег. Руки Хьюи легли на плечи Бутчера. Он чувствовал, как они дрожат, как напряжены мышцы под его пальцами. Он смотрел в глаза Бутчера, и в них не было ничего. Только пустота. Только боль. — Мне жаль, — сказал Хьюи, и его голос сорвался. — Мне очень жаль, Билли. Бутчер медленно поднял голову. Его глаза встретились с глазами Хьюи, и в них появилось что-то — искра. Маленькая, почти незаметная, но она была. — Он врет, как дышит, — сказал Бутчер, и его голос был хриплым, как у человека, который только что прокричал своё горе, но не издал ни звука. — Джон жив. Хьюи смотрел на него, и в его глазах была тревога. — Билли, — сказал он, и его голос был мягче, — ты слышал, что он сказал. Он сказал, что убил его. Зачем ему врать? Он был так уверен, так спокоен… Бутчер сжал челюсть, и его желваки заходили ходуном. Его глаза горели даже не яростью. Верой. — Потому что он хотел, чтобы я сдался, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Он хотел, чтобы я перестал искать. Чтобы я поверил, что Джона больше нет. Но Джон жив. Он один, боится и... ждёт меня. Хьюи хотел что-то сказать, но Бутчер перебил его. Он поднялся на ноги, и каждое движение причиняло боль, но он не обращал на неё внимания. Его глаза — тёмные, пустые — встретились с глазами Хьюи, и в них была та самая решимость, которую Хьюи видел у него раньше, когда хотел уничтожить всех суперов. — Я найду его.. Я не знаю как. Я не знаю когда. Но я найду. И когда я найду, я вытащу его оттуда. Ты со мной? – последнее предложение Бутчер произносит тише. Хьюи не нужно было даже спрашивать. Бутчер развернулся и пошёл по коридору, прижимая к груди вывернутую руку. Хьюи последовал за ним, и его шаги эхом отдавались от стен. Он не знал, прав ли Бутчер. Он не знал, жив ли Джон. Но он знал, что пойдёт за Бутчером до конца. *** Бутчер не спал уже четвёртые сутки. Кофе стоял на столе остывшим уже несколько часов, но Бутчер всё ещё машинально подносил кружку к губам, чувствуя только горечь, которая уже не бодрила, а просто разъедала желудок. За окнами квартиры Хьюи шумел город — где-то сигналили машины, где-то играла музыка, где-то смеялись люди, — но Бутчер не слышал их. Он слышал только гул собственного сердца и щелчки клавиатуры. Пальцы летали по клавишам с механической точностью человека, который делал это тысячи раз. Старые навыки из ФБР, подкреплённые годами охоты на суперов, превратили его в одержимого детектива. Он знал, как обходить системы, как взламывать старые записи, как находить то, что другие старались стереть. Он знал, что делает. Но даже это знание не спасало его от изнеможения. Он выглядел как тень самого себя — бледный, осунувшийся, с неестественным блеском в глазах, который появляется у людей, забывших, что такое нормальный сон. Он почти не ел, почти не спал. Только кофе, только экран, только бесконечный поиск. В комнату тихо вошла Энни. Она держала в руках поднос с тарелкой горячего супа и куском хлеба. Её лицо было озабоченным — она видела, как Бутчер тает на глазах, и не могла оставаться в стороне. Террор, который всё это время лежал у ног Бутчера, приподнял голову и махнул хвостом, приветствуя еë. — Билли, — сказала она тихо, ставя поднос на край стола. — Ты должен поесть. Это не обсуждается. — Спасибо, — ответил Бутчер, не отрываясь от экрана. Его голос был хриплым, безжизненным, как будто он забыл, как звучит его собственный голос. — Потом. — Ты говоришь «потом» уже сколько раз? — в её голосе была нежность, смешанная с отчаянием. — Джону это не поможет, если ты угробишь себя. Бутчер ничего не ответил. Его пальцы продолжали скользить по клавиатуре, и Террор снова положил голову на его ногу, тихо поскуливая. Пёс будто чувствовал боль хозяина — он не отходил от него ни на шаг, лежал у его ног, иногда толкал носом его руку, будто проверяя, жив ли он ещё. Бутчер машинально опустил ладонь на собачью голову, но не оторвал взгляда от экрана. Энни вздохнула и вышла, оставив поднос на столе. Она знала, что не сможет заставить его есть. Знала, что он не остановится. Она могла только быть рядом и надеяться, что он не упадёт раньше, чем найдёт то, что ищет. А он искал. Он взламывал каждую камеру в городе — уличные, частные, корпоративные, даже те, которые были скрыты в переулках. Его пальцы дрожали от усталости, глаза слезились от напряжения, но он не мог позволить себе остановиться. Каждая секунда могла быть той самой, когда на экране появится он. Светлые волосы. Худое тело. Испуганный взгляд. Он искал Джона. И нашёл его. Это была стёртая запись — одна из тех, что были удалены из системы почти профессионально, но не до конца. Бутчер потратил на восстановление несколько часов, пробиваясь через защитные коды, обходя системы слежения, вылавливая осколки данных из цифрового мусора. Его пальцы горели от напряжения, когда он наконец собрал файл воедино. Кадр был зернистым, нечётким, снятым где-то на окраине города, у старого склада. Но Бутчер узнал его мгновенно. Джон выбегал из дверей склада. Его волосы были растрёпаны, одежда измята и грязна, лицо бледное, осунувшееся. Он оглядывался, спотыкался, падал, вставал и снова бежал. Он был жив. Господи, он был жив. Бутчер смотрел на это, и его сердце — то самое, которое он считал мёртвым, — забилось быстрее, сильнее. Он впился взглядом в каждую деталь — и замер, когда увидел его руку. Один из рукавов рубашки болтался пустотой, завязанный узлом чуть ниже локтя. Культя. Его руку отрезали. Бутчер смотрел на эту пустоту, и внутри него что-то оборвалось — холодное, ледяное чувство, которое смешалось с яростью и отчаянием. — Твою мать, — прошептал он, и его голос дрожал. Бутчер уже не скрывал насколько ему самому плохо, когда больно делают Джону Кадр продолжался. Джон бежал, не зная куда, но явно оттуда, где его держали. Он почти достиг угла здания, когда из дверей склада вышел Пучина. Кевин выглядел растерянным, почти раздражённым — он явно не ожидал, что Джон сбежит. Его глаза бегали по сторонам, пока он искал беглеца, и когда он заметил его, его лицо исказилось в злобной усмешке. Он рванул вперёд и через несколько секунд настиг его. Джон попытался сопротивляться — он звал на помощь, пытался вырваться, — но одной рукой, будучи человеком против супера, он был беспомощен. Пучина скрутил его в бораний рог, и потащил к чёрной машине, которая стояла неподалёку. От того с какой силой Кевин дернул его здоровую руку, Бутчера передернуло. Беспомощное состояние одолело Бутчера, он ничего не мог сделать за то, что уже произошло. Только смотрел, как Джона запихивают в машину, как Пучина захлопывает дверцу и обходит автомобиль, чтобы сесть за руль. Но вместо того чтобы уехать, Кевин вдруг замер. Он развернулся и пошёл к зеваке — какому-то парню с телефоном в руках, который стоял в паре метров и явно снимал происходящее. Пучина схватил его за руку, вырвал телефон и разбил его о землю. Бутчер видел, как парень затрясся, как он что-то залепетал, умоляя о пощаде, пока Пучина угрожал ему, нависая сверху. Но именно эта заминка стала решающей. Машина, которую Пучина оставил с работающим двигателем, внезапно тронулась с места. Бутчер увидел, как она дёрнулась и медленно поползла вперёд, неуверенно виляя. Джон, сидевший на водительском сиденье, пытался управлять ею. Он водить не умел — особенно одной рукой, — и через несколько секунд машина врезалась в столб. Удар был сильным, но подушка безопасности сработала, и Бутчер увидел, как Джон теряет сознание, его голова безвольно падает набок. — Сука... – с искренней досадой выдохнул Бутчер. Будто действительно понадеялся, что Джон сможет сбежать. Пучина развернулся, увидел это и бросился к машине. Грязно матерясь, Кевин распахнул дверцу, вытащил безвольное тело Джона с водительского сиденья, пересадил его на пассажирское, а сам сел за руль. Через несколько мгновений машина, побитая и помятая, скрылась из кадра. Бутчер смотрел на экран. Внутри него всё кипело — ярость на Пучину смешивалась с облегчением. Джон жив. Он был сломлен, измучен, без руки, но он был жив. Жив — это все, что было нужно. — Хьюи, — сказал Бутчер, и его голос был хриплым, почти незнакомым. — Хьюи, иди сюда. Быстро. Хьюи появился через несколько секунд — он, видимо, ждал этого зова. Его лицо было напряжённым, когда он увидел экран и застывший кадр. — Это он, — сказал Хьюи, и его голос дрожал. — Ахренеть! — Да, — кивнул Бутчер, не сводя глаз с экрана. — Он жив. Даже почти сбежал. Он перемотал запись к моменту, когда машина врезалась в столб, и показал Хьюи. Хьюи смотрел, и его лицо было серьёзным. Он знал, что это значит. Джон всё ещё в плену. Всё ещё в руках Пучины. И если они не найдут его быстро, он может не выжить. — Надо рассказать Стэну, — сказал Хьюи, и его голос был настойчивым. — Вызвать полицию, поднять тревогу. Пучина не может просто так похищать людей... Бутчер задумался. Его пальцы всё ещё дрожали, но в глазах появился тот самый огонь, который Хьюи видел у него раньше — когда они гнались за Патриотом, когда они сражались с суперами. Он смотрел на экран, на застывший кадр с Джоном, и внутри него зрело решение. Опасное, почти безумное. Но другого не было, чтобы перевесить чашу весов. — Есть идея получше. Хьюи замолчал. Он знал, что Бутчер прав в чем-то... Они не могли полагаться на систему, которая допускала существование таких, как Пучина, даже если сейчас в ней варится Хьюи. — Надо вернуть блудного папашу.