blood & blind

Майми накрыло влажным, липким вечером. За окнами пентхауса шумел океан, а внутри пахло дорогим парфюмом, женской кожей и чуть присыпанным коксом, который ещё остался на столике. Бен Солдатик, он же Солдатбой, он же просто Бен — человек, который был легендой, в отличие от своего чада реально был негласным богом, — развалился на шёлковых простынях, чувствуя, как чужие руки исследуют его тело с той особенной жадностью, которая бывает только у женщин, знающих, что время уходит. Дурочки, ну никуда он от вас не дерётся. Слева от него лежала Шэрон Льюис. Бен её помнит еще с семидесятых была лицом Америки — голливудская улыбка, осиная талия, ноги от ушей. Сейчас ей было под восемьдесят, но она всё ещё была чертовски хороша. Справа — Линда Картер, когда-то была Чудо-женщиной. Теперь она была просто Линдой, с седыми волосами и обводкой, которая чуть расплылась у глаз. Они обе улыбались ему, и их пальцы скользили по его груди, и Бен чувствовал себя почти сверхчеловеком. — Я надеюсь, ты не устал.. — мурлыкнула Шэрон, и её голос был низким, хрипловатым от сигарет и возраста. — А то мы просто так тебя отпустим Линда рассмеялась и провела ногтем по его соску. — Он думает, что сможет от нас отделаться, Шэрон. Бен ухмыльнулся. Он чувствовал себя мужиком. Настоящим. Тем, кого хотят, кого ждут, кого боятся потерять. Он откинул голову на подушки, раздвинул ноги пошире, и его голос был ленивым, почти сонным. — Я не могу отказать двум прекрасным дамам. Телефон зажужжал на тумбочке. Бен потянулся, взял его, и его лицо скривилось при виде незнакомого номера. — Какого, — буркнул он, но поднёс трубку к уху. — Откуда номер? — Бен, — раздался голос Хьюи. Он был тихим, напряжённым, как будто тот боялся, что Бен бросит трубку. — Я бы не стал тебя дергать, правда. Слушай, мне нужна твоя помощь.. Я не.. Не отвлекаю? Бен закатил глаза и вздохнул. Шэрон тем временем уже целовала его ключицу, а Линда водила пальцем по его животу. — Хьюи, ты меня не отвлекаешь... Ты меня пиздец как отвлекаешь. Я в отпуске. Ты реально не мог позвонить в другой раз? На конце трубке слышится раздражающее мешканье. — Я... Я понимаю, но это реально важно. Это касается Джона. — Если вы думаете, что я каждый раз буду приезжать, чтобы останаливать своё буйное чадо, то вы заблуждаетесь. Если вы умудрились его без сил упустить, то я умываю руки и жду второе пришествие или большой взрыв на худой конец. — хмыкнул Солдатик, услышав ну совсем грязную пошлость от своей спутницы, — обязательно взорвусь, детка. Так, Хью, давай, голову не еби мне. Я отключаюсь. — Стой! Да не против Джона. — выкрикнул Хьюи, — А Джону! Он реально в опасности и... Бен напрягся. — Вам на жопе ровно не сидится, — выдохнул Солдатик, переваривая информацию, — ...даже знать не хочу, почему вы стали подружками, но Джон помощь не получит. Он взрослый мальчик, Хью: справится сам. Бен слышит что кто-то шепчет на ухо его собеседнику. Хмурится, узнавая Бутчера. — Да Господи... Так, я этого не хотел, но... — сказал Хьюи, и его голос стал жёстче. — Напомню тебе я знаю про Кеннеди. Про Никарагуа. Про Бирмингем. Про то, как ты убил Порохового и Графиню. Я знаю всё, что нужно, чтобы ты до конца дней сидел в самой вонючей яме, а я сейчас могу это устроить, хоть ты.. И ранее мир спас. Бен замер. Его пальцы перестали гладить бедро Шэрон, и он медленно сел на кровати, чувствуя, как простыни сползают с его тела. — Ты шантажируешь меня, щенок? Серьёзно? — Блять да! Потому что я прошу тебя о помощи своему же сыну, а ты ведешь себя, как конченый говнюк, — ответил Хьюи, и в голосе его была усталость. — Если ты не поможешь, он умрёт. А ты будешь знать, что мог это остановить. Бен молчал. Он смотрел в потолок и чувствовал, как внутри него закипает злость. Не на Хьюи. На себя. За то, что ушёл. За то, что оставил Джона. Он думал, что забыл его. Он хотел забыть. Но имя этого парня всё ещё имело вес. — Ладно, — сказал он глухо. — Я приеду в тюрьму и посмотрю, как там обстоят дела. Буду уже завтра. — Тюрьму? Подожд, — начал Хьюи, но Бен уже нажал отбой, швырнув телефон на кровать. Он смотрел на старушек, которые смотрели на него с нетерпением, и внутри него что-то дрогнуло. — Ну что, дамы, — сказал он, и его голос стал хриплым. — Похоже, я уезжаю. Но мы можем устроить прощальный залп. Шэрон усмехнулась, и её глаза блеснули озорством. Она медленно, заговорщицки, поднесла пальцы к своим зубам и вытащила вставную челюсть. Она лежала у неё на ладони, блестящая, влажная, и её улыбка стала беззубой, но от этого не менее хищной. *** Бен добрался за двадцать часов. Рейнджровер рычал на пустых трассах, проглатывая мили с той же жадностью, с какой Бен проглатывал кофе из термоса, который остыл ещё в Миссисипи. Он почти не останавливался — только заправка, только новая пачка сигарет, только короткий сон на заднем сиденье, когда веки начинали слипаться так, что он переставал видеть дорогу. Тюрьма выросла перед ним на рассвете — серая, бетонная, она пахла железом и чужой бедой. Он вышел из машины, и его суставы хрустнули. Двадцать часов за рулём давали о себе знать, но он не чувствовал усталости. Он чувствовал только глухое, тупое раздражение, которое росло с каждой минутой. И ещё смутное беспокойство, которое он не хотел признавать. Внутри было тихо. Слишком тихо. Звуки шагов тонули в бетоне, лампы гудели мерно, как всегда, и Бен остановился у поста охраны. Охранник был седым, с усталыми глазами, и он смотрел на Бена так, будто ждал его. — Вы, я так понимаю, Бен? — спросил он, и голос его был ровным, как у человека, который привык не удивляться ничему. — Солдатик, — поправил Бен, и его голос был резче, чем он хотел. — Где Джон Гиллман? Охранник замялся. Его пальцы забегали по столу, и он не смотрел Бену в глаза. — Джона здесь нет, простите... Его забрал Кевин Московиц еще неделю назад, может две...Но я думаю, что вы бы хотели это прочесть. — Он повернулся, открыл шкаф и достал стопку писем. — Подождите минутку. Бен замер. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Пучина? Этот жалкий рыбомордый дурачек Пучина? Какого хуя этот мальчик для битья вообще появился в этой истории? Какого хуя он вообще осмелился...? Бен чувствовал, как внутри него закипает гнев, смешанный с недоумением. Он смотрел на охранника, который уже выходил из-за стола, и не мог вымолвить ни слова. Охранник вернулся через несколько минут. В руках у него была стопка писем — мятых, исцарапанных, некоторые были сложены криво, как будто их писали впопыхах. Он протянул их Бену, и его лицо было серьёзным. — Это писал Джон на протяжении всей отсидки лично вам, Солдатик... но они каждый раз возвращались обратно. Он хотел, чтобы вы их прочитали. Бен взял письма, и его пальцы сжали их так, что бумага помялась. Охранник вышел из поля зрения Бена, оставляя того наедине с посланиями сына. Письмо первое

«Привет, пап.

Надеюсь, у тебя всё хорошо. У меня — не очень, но это временно. Ты, наверное, знаешь, что я здесь. Может, даже видел по телевизору.

А, да, прости, что чуть не устроил геноцид. Я немного психанул, знаешь, идея назвать себя Богом была так себе. Я, кажется, перегнул палку.

Я тут подумал: ты же можешь приехать и вколоть мне V1? Чтобы я снова стал сильным? Мы бы вместе вышли из этой дыры... А я бы больше никогда не делал глупостей.

Я обещаю. Я научусь на своих ошибках. Правда. Ты говорил, что характер закаляется в трудностях, но, пап, я не хочу быть человеком. Люди слабые. Их можно сломать. Они хотят и МОГУТ сломать меня. Мы же оба этого не хотим, да?

Мне очень (реально) очень не нравится, как они на меня смотрят.

Твой сын.»

Бен усмехнулся, читая эти строки. Этот фрик говорил о том, как чуть не уничтожил мир, как будто это была просто небольшая оплошность. Просил V1, чтобы снова стать богом... Бен хмыкнул, качая головой. «Я научусь на своих ошибках.» как же... Но что-то в этом письме было почти трогательным — этот тон, этот ребёнок, который просит отца о помощи. Бен отложил письмо с лёгкой усмешкой, но в груди начало зарождаться смутное беспокойство. Письмо второе Почерк изменился. Буквы мельче, строки неровные, кое-где чернила размазаны.

«Привет, пап.

Я не знаю, который день. Кажется, вторник. Или среда. Я проснулся и сразу пишу тебе, пожалуйста ответь.

Ты, наверное, веришь, что я справлюсь. Что я пройду этот путь, ты говорил: "искупления". Не пройду. Меня просто взяли в душевой. До этого — в подсобке. До этого — ещё где-то, кажется, в прачке. Я сопротивлялся, клянусь, я не сраный гомик, я дрался. Я прокусил одному член и ничего не помогло. Они не отстали. Их много. Я не знаю, какой урок должен усвоить.

Пожалуйста, нет, я реально умоляю, забери меня. Я снова тебя разочарую, но я не могу справиться с твоим испытанием. Не могу больше.

И очень не помогает, что у меня не растет борода. Один зек сказал, что меня специально создали как шлюху. Что со мной такое 100% уже делали раньше. Он сказал это так, будто знает. Я смутно помню дни в лаборатории, но надеюсь, что это не так.

Я путаю дни. Кажется, это вторник. Или пятница. Я не знаю. Просто забери меня.

Твой Джон.»

Бен перестал ухмыляться. Он читал, и его пальцы начали сжимать бумагу. Действительно, он сам говорил ему об искуплении. О том, что нужно пройти через трудности, чтобы стать лучше. Но он не представлял, что Джон будет проходить через это. Раньше тюрьмы были без гомосятины. Драки - да за милую душу, но то, что описывал Джон в голове Бена не укладывалось совершенно. «Я сопротивлялся, клянусь, я не сраный гомик, я дрался.» Оправдывается... Идиот. Бен сжал челюсть. Да, он не из чувствительных парней. Его эмоции проще чем у неженок, которые за хорошую драку готовы идти в ментовку. Но это — не хорошая честная драка, к которой привык Бен, в которой может показать, кто тут, как выразился бы его собственный отец «настоящий мужик, а не чёртов жулик». Это какая-то... Чудовищная жестокость, которую не заслужило его бестолковое чадо. Жестокость, которой Бен не ожидал, все же привыкая к другой жизни и другим понятиям. Бен отложил письмо, и его руки дрожали. Он смотрел в стену, чувствуя, как внутри него закипает холодная, тягучая злость. Письмо третье. Почерк чуть спокойнее, но всё ещё неровный.

«Привет, пап.

Бутчер — это мой сокамерник, представляешь? Он не верит, что ты вернёшься или хотя бы читаешь, что с него взять... Он вообще странный. То смотрит как на врага, то защищает. Не пойму его. Но не знаю, что бы без него делал. Меня перестали при нём трогать.

Он реально отбитый, вот он, кажется, с твоим испытанием справился, он отлично устроился в тюрьме. Его ВСЕ боятся. Если бы ты видел, ты был бы в шоке, отец: Он спрыгнул с койки и просто встал между мной и теми зеками, и они ушли. Просто ушли, представляешь? Я уже почти забыл, каково это — не бояться, когда открывается дверь.

Но есть нюанс. Я не могу выходить в столовую. Они ждут меня там. Я хочу есть. Очень. Если ты читаешь, привези коктейль. И пирог. И стейк. Любой. Вообще на своё усмотрение. Мой желудок уже сам себя переваривает, мне ОЧЕНЬ редко перепадает еда.

Кстати, ты знал, что в тюрьме дают книги? Мне дали «Старика и море». Я ещё не дочитал. Там рыбак ловит рыбу, а потом её съедают акулы. Я не понял, в чём смысл. Может, ты объяснишь, когда приедешь.

Твой Джон.»

Бен нахмурился. Бутчер? Это был сюр. Абсолютный сюр. Он не понимал, как это работает. Как человек, который хотел убить его сына, стал его защитником. Бен чувствовал растерянность, неприязнь, смешанную с любопытством. Письмо четвёртое. Почерк почти нечитаемый. Буквы скачут, строки падают вниз. Кое-где чернила размазаны — не водой.

«Пошёл ты, Бен.

Пошёл ты на хуй.

Я проклинаю тот день, когда ублюдки из Войт решили взять ТЕБЯ в качестве донора.

И тот день, когда я родился, если этот пиздец можно так назвать. Рождение ж это что-то красивое. Не знаю, как это назвать.

Неважно

Вот ты мне возьми и ответь: ты чего добивался? Чего?! Может, ты этого и хотел? Чтобы я стал уродом? Ну что ж, я урод, возьми медальку: У меня НЕТ глаза.

Меня вывели на завтрак, и я даже куска в рот сунуть не успел, как меня уволокли в подсобку. Опять. Это СНОВА происходит.

Почему ты не дал убить меня тогда, на площади? Почему? Неужели настолько сильно ты меня ненавидишь? Даже Бутчер был милосерднее. Он хотя бы хотел дать умереть мне сразу. А сейчас хотя бы не давал при нём мучить меня. А где ты?

В пизде!

О, не удивлюсь, если ты буквально там, непонятно с кем трахаешься или вообще умер от неизвестной миру венерической болячки, пока твоего т̶в̶о̶е̶г̶о̶ с̶ы̶н̶а̶ меня ебут во все дыры и делают новые

Единственное, что сейчас радует, — я сейчас вздернусь на грёбаном ремне и всё закончится.

Я ненавижу тебя, это не ты разочарован во мне, это я разочарован. Я разочарован и сру тебе в карму своим самоубийством. Надеюсь, ты попадёшь в ад и там мы уже поговорим.»

Бен читал, и его дыхание сбилось. Он смотрел на слова, которые Джон написал с такой отчаянной, болезненной яростью, что стало не по себе. Мощная, казалось бы пуленепробиваемая,грудь болезненно сжимается. Он просто смотрел на эти слова, и внутри него всё обрывалось. Как никто Бен знал, что это такое — когда ты готов умереть. Он знал, что это такое — когда ты ненавидишь себя. И он знал, что это такое — когда ты ненавидишь того, кто должен был защищать тебя. Злые слова Джона не задели его. Он не чувствовал обиды. Он чувствовал только страх. За него. За то, что он почти сделал. За то, что он почти сдался. Письмо пятое Почерк спокойнее. Не ровный, но уже не дёрганый.

«Привет, Бен.

Это снова я.

Я, кажется, погорячился с прошлым письмом. Я его, наверное, не отправлю. Оно лежит под матрасом. Мне стыдно за него.

Ну, почти.

Вообще это тебе должно быть стыдно. Но ладно.

Я пишу с хорошими новостями. Мы теперь встречаемся с Вильямом Бутчером. Оказывается, он такой нежный и чуткий мужчина. Он гладит по голове. И я сплю на его койке. В столовой меня назвали его женой. Я съел всю кашу, пока он бил им рожи. Это было так приятно. Я наелся. И хлеб, и зрелище.

Вообще я думал, что жёны и мужья существуют только в браках. Может, нам пожениться? Я не знаю, как это работает. Ты, наверное, знаешь. Ты же был женат? Или нет? Возможно в тюрьме свои понятия.

В общем, я хотел спросить — чисто формально, — дал бы ты своё благословение? Как всё-таки, отец.

Какое громкое слово "отец", правда?

Да не то чтобы мне оно было нужно. Просто интересно.

Ты всё равно не ответишь, так что я сам за тебя отвечу: «Конечно, Джон, я очень рад, ты заслужил». Спасибо, Бен. Ты очень любезен.

Кстати, я поел. Это важно. Я, кажется, уже писал, но ещё раз: я поел.

Пока-пока.»

Бен выдохнул — длинно, с облегчением. Это письмо было почти нормальным. Кроме «Я сплю на его койке.», конечно. Последнее чего хотелось бы солдатику чтобы его чадо от безысходности ложилось под кого-то вроде Бутчера. Он не знал, что думать об этом. Это было...странно. Это было сюрреалистично. Но это было лучше, чем предыдущие письма. А потом он дочитал до конца. «Может, нам пожениться? ...дал бы ты своё благословение? Как всё-таки, отец.» Бен замер, уставившись на слова. Ну что за ебанашка — подумал Бен. Но где-то глубоко внутри ему было приятно, что собственное порождение обращается к нему за чем-то таким. «Как всё-таки, отец.» Это слово. Оно имело вес. Письмо шестое Почерк снова неровный — от спешки. Буквы острые, строки сжаты.

«Привет, Бен.

Ну все хорошее когда-то заканчивается. Ты, надеюсь, сейчас решил прочесть, потому что Пучина приходит сюда (парнишка, которому ты хотел наколенники для отсоса дать) так вот эти наколенники уже нужны мне, потому что человек АБСОЛЮТНО БЕССИЛЕН против супера. Тем более у которого не все дома. У него не все дома. Мне реально страшно, Бен.

Он сказал, что убьёт Вильяма Бутчера. Если я не буду делать то, что он хочет. И я делаю. Всё делаю. Считай меня куртизанкой — насрать. Он убил человека передо мной. В темноте. Я думал, что это Бутчер. Я держал тело и думал, что это он. А потом включили свет, и это был кто-то другой. Если бы это был Бутчер, то не знаю, что бы делал.

Бутчер жив. Но мог бы не быть. ОЧЕНЬ ЛЕГКО.

Я не прошу вытащить меня из тюрьмы. Я не прошу любить меня. Я прошу, если у тебя есть хоть что-то светлое ко мне, если ты хоть немного не ненавидишь меня, то останови его. Останови Пучину.

Твой Джон.»

Бен читал последнее письмо, и его лицо становилось всё более мрачным. Он едва вспомнил Кевина, этого жалкого, бесполезного подхалима, который всегда бегал за Патриотом, пытаясь угодить. Он вспомнил, как тот смотрел на него с надеждой, как делал всё, чтобы его заметили... всегда был слабым. Беспомощным. Смешным. Но теперь этот слабый, беспомощный, смешной человек держал Джона в плену. И он был сильнее его. Сильнее настолько, что мог сделать с ним всё, что захочет. Это был неравный бой. Бен чувствовал, как внутри него закипает ярость. «Останови Пучину.» Эти слова были последними. Они были просьбой. Мольбой. И Бен знал, что он должен ответить на них. Он поднялся со скамьи, сжимая письма в руках. Внутри него всё кипело. Он вспомнил Кевина. Он вспомнил его жабры, его улыбку, его трусливый взгляд. И он знал, что сделает, когда встретится с ним. Он набьёт ему рожу. Он сломает ему челюсть. Он сделает всё, чтобы он заплатил за то, что сделал с его... Ладно, хуй с ним, с сыном. Фриковатым, отбитым, но все таки. — Где он? — спросил он, и его голос был ровным, как лезвие. — Где Пучина держит его? Охранник покачал головой, и его лицо было виноватым. Не знает ничего, понятно... Бен развернулся и пошёл к выходу, сжимая письма в руках. Внутри него всё кипело. Ярость на Пучину смешивалась с отчаянием. Он должен найти Джона. Он должен спасти его. Но вдруг он не успел? *** Хьюи понял, что облажался, ещё до того, как Бен сбросил трубку. Он слышал это в его голосе — торопливый, раздражённый, он уже собирался что-то сказать, но Бен просто отключился. Как всегда. Типичный Солдатик, мать его. — Брать телефон снова нет, зачем..., — с раздражением вздохнул Хьюи, и его голос был глухим, почти усталым. Он смотрел на экран, где горел значок завершённого вызова, и чувствовал, как внутри него разливается раздражение. — Он не дал мне сказать. Он просто… он решил, что Джон в тюрьме. И он поехал туда. Смс не доставляются.. Бутчер стоял у стола, прислонившись к нему бедром, и его лицо было непроницаемым. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, щетина стала гуще, а взгляд был пустым, как у человека, который уже давно перестал надеяться на что-то хорошее. Но услышав слова Хьюи, он чуть приподнял бровь. — Ну и хуй с ним, — сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным. — Будем ждать его там тогда. Всё равно нам нужно было возвращаться за моими пожитками. Хьюи вздохнул, чувствуя, как его плечи опускаются. Он знал, что Бутчер прав. Они не могли сидеть сложа руки. Если Бен едет в тюрьму — значит, они поедут туда же. И надеяться, что этот птсрный психопат не натворит дел, прежде чем они доберутся. Некто свыше услышал молитвы Хью. Они встретились у входа в тюремный блок. Бен уже был там — он стоял у стены, прислонившись к ней плечом, не расслабленно... Будто сейчас ему нужна была опора. Его глаза горели злым, почти бешеным огнём, и он сжимал в руках листы так, что те помялись и трещали. — Я этому ебаному Кевину кадык вырву, — сказал Бен, и его голос был низким, сдавленным. Он едва себя сдерживал, чтобы суперспособность взрыва не разьебала всю тюрьму и всех кто в ней находится. Что было бы очень не кстати для Бутчера, — Я вырву ему кадык и засуну ему в жабры. Этот ублюдок… этот жалкий, рыбоёбий ублюдок… — О, теперь ты тоже в курсе, — отозвался Бутчер, и в его голосе была привычная усмешка, но Хьюи видел, как он вымотан. Как его плечи опущены, как его глаза запали, как он держится на последнем дыхании. — Поздравляю. Теперь ты официально в клубе ненавистников рыбоёба. Бен посмотрел на него, и его лицо исказилось — смесь ярости и отвращения. — Больше, чем хотелось бы, — сказал он, и его голос стал тише, но не менее опасным. — Ладно, Джон. Ладно этот... петух плаксивый. Но чтобы ты был из противоположной команды… — он покачал головой, и его пальцы сжали письма так, что костяшки побелели. — Короче, хрена вам. Благословения не будет. Бутчер замер. Его бровь приподнялась, и он посмотрел на Бена с искренним недоумением. — Какое нахрен благословение? — начал он, но Бен уже сунул ему письма в руки — резко, почти агрессивно. — Читай, — сказал он, и в его голосе была злость, смешанная с чем-то другим. С чем-то, что Хьюи не мог определить. — Что решил в обмен на защиту поëбывать его? — Ебанат натрия, что ты не... — Бутчер не договорил, он начал читать.. Он читал быстро, и его лицо менялось — от недоумения к злости, от злости к боли. Джон ложился под Пучину за него. История ни то что повторяется. Она измывается. Причем над всеми её фигурантами. Хьюи видел, как он сжимает челюсть, как его глаза становятся тёмными, как он пытается сохранить спокойствие, но это даётся ему с трудом. Он кладет Бутчеру руку на плечо, однако, это несильно помогает. — Я помогу его найти, — сказал Бен, и его голос был ровным, как лезвие. — Но имей в виду. Если ты решишь ему присунуть, пока он настолько… — он запнулся, подбирая слова, — пока он в таком состоянии… живёшь последний понедельник. Бутчер поднял голову, и его лицо было растерянным. — Легче, дружище, я единственный, кто не давал в него присовывать. И сам в общем-то тоже... И вообще, нехрена строить из себя беспокойного родителя. Чухнулся только, когда Хьюи тебя за яйца взял. — Я тебя предупредил. — все, что ответил Бен. Между ними повисло напряжение, почти физическое. Они смотрели друг на друга — два взрослых, опасных человека, и в их взглядах было...соперничество? То ли за Джона, то ли за то, кто из них больше заслуживает права защищать его. То-ли и то и другое вкупе с искренней неприязнью друг к другу. Хьюи стоял между ними, чувствуя себя как меж двух огней. Он видел, как Бутчер сжимает письма, как его челюсть сжата, как его глаза горят злым огнём. — Р-ребят.. — он не знал, что делать. Что сказать. Как разрядить эту атмосферу, которая становилась всё более плотной. — Так... Ладно, — сказал Хьюи, и его голос был тихим, почти неуверенным. — У нас одна цель. Давайте не отходить от неё. Они оба посмотрели на него — и Хьюи почувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он видел, как их взгляды скрестились, как в их глазах мелькнуло взаимное недоверие. Но они оба кивнули. И Хьюи выдохнул с облегчением. — Хорошо, — сказал он. — Тогда идём. Время и правда не на нашей стороне. *** Темнота нравилась Джону больше. Да, он ничего не слышал. Да, он не мог видеть собственных рук. Да, его сознание плавало где-то между сном и явью, и он не знал, сколько прошло времени — час, день, неделя. Но в темноте не было света. Не было этого белого, стерильного ада, который проникал сквозь веки и выжигал мозг. В темноте он мог закрыть глаза и просто… быть. Дышать. Существовать. Ждать — Не Кевина. На Кевина Джон бы даже не поссал во время пожара, — Конца. Закономерного, жестокого, кармического, но все же конца. Хуже просто не придумать. Лучше не заслужил и не получит, видимо. Голод был постоянным спутником. Он вгрызался в желудок, выедал его изнутри, и Джон чувствовал, как его тело становится всё более хрупким, как мышцы слабеют, как голова кружится от каждого движения. Он пытался не двигаться. Он пытался экономить силы. Но голод не отступал. Джон знал, что если Кевин не придёт скоро, он умрёт. И это знание было почти утешительным. А потом он услышал голос. Он не знал, откуда он взялся. Может быть, из его головы. Может быть, из динамиков. Может быть, из пустоты. Но он был здесь — ясный, чёткий, с той знакомой насмешкой, которую он ненавидел и боялся. — Джони, лучше тебе прекратить выёбываться, ты же помрёшь в этой консервной банке. Джон медленно поднял голову. Он не видел его, но чувствовал — Патриот был здесь. В своём костюме, с идеальной улыбкой, с идеальными волосами. Он стоял где-то рядом, и его голос звучал в голове Джона, как будто он был частью его мыслей. — О, неужели сам Патриот боится смерти? — спросил Джон, и его голос был хриплым, почти безжизненным. Он не знал, говорит ли он вслух, но ему было всё равно. — Не я боюсь, — ответил Патриот, и в его голосе была та самая насмешка, которую Джон знал так хорошо. — Боишься ты. — С чего бы… Я не боюсь. — Потому что ты человек, — сказал Патриот, и его голос стал мягче, почти сочувствующим. — А люди, как водится, не хотят умирать. Ты по этому был так рад, когда той ночью сосал пальчики Билли, а не висел на собственном ремне. Джон замер. Его пальцы сжались в кулаки, и он почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Это было нечестно. Это было жестоко. Но это было правдой. Он помнил ту ночь. Он помнил, как хотел умереть. Как чужие пальцы были тёплыми, как они касались его губ, как он чувствовал себя в безопасности. — Завались, — сказал он, и его голос сорвался. — Ты вообще не помогаешь. Лучше б пришёл Бутчер. — Просто сдайся, — сказал Патриот, и его голос стал тише. — Просто сдайся и пусть тебе принесут пожрать. Ты никому ничего не докажешь. Ты просто умрёшь и никто не узнает, и не скажет: "Вау, а он крепкий орешек!". Тебя вообще никто не ищет. Джон закрыл глаза. Он знал, что Патриот прав. От того на душе становилось ещё гадостнее. Джон бы заплакал, если бы тело не было настолько изможденным. — Да, Джони, тебе лучше поесть, — услышал он голос сзади. Джон замер. Он узнал этот голос. Узнал его так же ясно, как узнавал запах табака и старой кожи. Он медленно повернул голову, и его сердце, то самое, которое он считал мёртвым, забилось быстрее. — Билли.. Лицо Бутчера было усталым, но глаза — тёмные, спокойные — смотрели на Джона с той же теплотой, которую он видел у него только в самые редкие моменты. — Выглядишь неважно, — сказал Бутчер, и его голос был хриплым, но в нём звенела та самая насмешка, которая всегда заставляла Джона улыбаться. — Я не осужу тебя, если ты сделаешь, что просит эта селедка отбитая. Тебе реально надо поесть. Джон смотрел на него, и внутри него всё дрожало. Он знал, что это иллюзия. Он знал, что Бутчер мёртв. Он знал, что если он протянет руку, его пальцы пройдут сквозь этот образ, и он снова останется один в темноте. Но он не мог отвести взгляд. Он не мог перестать смотреть на это лицо, на эти глаза, на эту ухмылку. Джон медленно протянул руку. Его пальцы дрожали, и он чувствовал, как его тело сотрясается от напряжения. Он знал, что Бутчер исчезнет. Он знал, что его рука пройдёт сквозь пустоту. Но он не мог остановиться. Ему нужно было хотя бы попытаться. — Только если ты просишь, — прошептал он, и его голос сорвался. — Только если ты просишь, Вильям. Его рука коснулась пустоты. Он не почувствовал ничего — ни тепла, ни кожи, ни дыхания. Только пустоту. И он знал, что Бутчера нет. Что он никогда не вернётся. Что он остался один. Но слова уже были сказаны. Джон уже сдался. Он уже позволил себе поверить, что Бутчер просит его пойти на поводу у Кевина. Он уже использовал этот образ как оправдание, чтобы выжить. Джон закрыл глаза, и его тело перестало дрожать. Он сидел на полу, обхватив колени здоровой рукой, и ждал. Он ждал, когда Кевин придёт. Ждал, когда он принесёт еду. Он ждал, когда он снова сможет почувствовать что-то, кроме этого голода, который буквально разъедал его изнутри. Джон ждал. Он не знал, сколько прошло времени. Время исчезло вместе со светом — оно просто перестало существовать, как перестали существовать стены, пол, его собственное тело. Только темнота. Только тишина. Только пустота, которая заполняла его изнутри, вытесняя всё, что оставалось от него. Джон не знал больше, что он ненавидел больше. Когда Кевин врубал мерзкий свет и давящий звук или полное его отсутствие. И то и другое одинаково отвратительно. И при свете и в тьме Джон знал, что Кевин смотрит. Или еще хуже – не смотрит вовсе. Джон лежал на полу, и его тело больше не двигалось. Он не знал, жив ли он. Не знал, существует ли. Хотя нет, это знал: тупой, ноющий голод напоминал, что Джон еще не умер, но очень к этому стремился, выедал его изнутри, превращая желудок в пустой, сжатый комок. Оно дело голодать пару дней, даже тройку, но все же перебиваться хотя бы водой, хотя бы чем-то съедобным, что мог бы из жалости принести усатый охранник или даже Бутчер. Другое... А сколько он тут дней? Ну явно больше. Достаточно, чтобы он успел пожалеть, что вылил стакан молока в лицо Кевину. Молоко уже давно впиталось в пол и это единственная ясная мысль, которая останавливала Джона от совсем уж унизительного поведения. Джон не был уверен, что рад этому. Во рту пересохло, а живот уже выл от голода. Он чувствовал, как его мышцы слабеют, как его голова кружится, как его сознание начинает плыть. Но он не мог пошевелиться. Он не мог крикнуть. Только лежать и ждать. И он ждал. Не знал, чего ждал. Может быть, смерти. Может быть, Кевина. Может быть, всего, что могло бы закончить эту пытку. Он ждал, и его тело дрожало от голода и жажды. А потом он услышал звук. Тихий щелчок — дверь открылась. Он не видел её, но он слышал её. Он слышал шаги — тяжёлые, уверенные, они приближались к нему. И он почувствовал, как внутри него что-то шевелится. Не надежда. Не страх. Просто осознание того, что он не один. Оно ужасно приятное. — Эхэй, Джони.. — сказал голос, и он был мягким, неуместно добрым, будто он навещал старого друга. — Прости, немного задержался. Как ты тут? Джон попытался поднять голову, и его тело отозвалось болью. Он с трудом приподнялся на локте, и его глаз попытался сфокусироваться на силуэте, который появился перед ним. Свет лился из коридора, и для Джона он был невыносимым: резал глаза, заставлял его жмуриться. Но Джон не мог отвести взгляд. Потому что этот свет означал, что он не один. Что кто-то пришёл. Кевин стоял перед ним, держа в руках поднос. На подносе была еда — тёплая, пахнущая чем-то, что заставило желудок Джона сжаться в спазме. Он смотрел на эту еду, и его рот наполнялся слюной. Он не помнил, когда ел в последний раз. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то, кроме голода или адской рези в глазах и ушах. — Ты, наверное, голоден, — сказал Кевин, и его голос был ровным, почти будничным. — Я принёс тебе поесть. Джон смотрел на поднос, и его тело дрожало от желания схватить эту еду, впиться в неё зубами, проглотить не жуя. Он не мог думать ни о чём другом. Только о том, как он хочет есть. А нет, может. Пить Джон тоже хотел. Кевин поставил поднос на пол, не доставая его из поля зрения Джона. Он медленно опустился на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом Джона. Он смотрел на него, и в его глазах была та самая улыбка — спокойная, довольная. — Ты рад меня видеть, Джони? — спросил он, и его голос был мягким, почти нежным. Джон смотрел на него. Он не помнил их спора. Он не помнил, как кричал, как оскорблял его, как смеялся ему в лицо. Он помнил только ослепляющий свет либо кромешную темноту. Только тишину. Только этот голод, который разъедал его изнутри. Кевин — единственный, кто может дать ему еду. Единственный, кто может дать ему неяркий свет. Единственный, кто может вытащить его из этой пустоты. Джон кивнул. Один раз. Потом второй. Его голова двигалась тяжело, как будто она была налита свинцом, но он кивнул. Потому что это было правдой. Он был рад. Он был рад видеть гребного Кевина. Потому что он принёс еду. Кевин был единственным, кто остался. — Ого, а... Хорошо, — сказал Кевин, и его улыбка стала шире. — Я рад, что ты рад, правда. Он протянул руку и коснулся щеки Джона — осторожно, почти нежно. Джон вздрогнул, но не отстранился. Он не мог отстраниться. Его тело было слишком слабым, слишком голодным. — Я принёс тебе поесть и.. попить, — сказал Кевин, и его голос был мягким, как шёпот. — Только не кидайся в меня едой. Было неприятно. Ещё бы он кидался, он сейчас с руками сожрет все, что дали. Дай. Дай. Дай. Да дай блять. Что ты встал?! — Но сначала я хочу, чтобы ты кое-что понял. Я не буду кормить тебя, пока ты не скажешь мне, что я хочу услышать. Джон смотрел на него. Его глаз был пустым, но внутри него что-то шевелилось. Он знал, что Кевин хочет услышать. Он знал, что должен сказать. Он знал, что если он скажет это, он получит еду. — Я рад тебя видеть, — сказал он, и его голос был тихим, почти безжизненным. — Я очень рад, что ты пришёл. Кевин улыбнулся, и его пальцы скользнули по щеке Джона, по его подбородку, по его губам. — Ещё, — сказал он. — Спасибо, пришёл. — повторил Джон, и его голос дрогнул. — Что... Не бросил меня тут. Кевин смотрел на него долго, очень долго. Он видел, как Джон дрожит, как его глаз слезится, как его тело мелко дрожит от голода. Видел, как он ломается. Медленно, но неотвратимо. — Хороший мальчик, — сказал он, и его голос был ласковым, как у отца, который хвалит своего ребёнка. Даже из уст кого-то вроде Кевина Джону этот тон нравился. Кевин протянул руку, взял поднос и поставил его перед Джоном. На подносе была тарелка с чем-то тёплым, пахнущим мясом и овощами. И стакан молока — белый, холодный, он стоял рядом с тарелкой, и Джон смотрел на него, и его рот наполнялся слюной. — Можешь приступать, — сказал Кевин. Джон не заставил себя просить дважды. Он схватил вилку, но столкнулся с той же проблемой, что и первый раз. Без второй руки трудно отрезать кусок. Конечно, он кое как пытался придавливать его вилкой, чтоб оторвать, но та лишь мерзко звякнула по тарелке. — Блять, да ëп твою... — шипит Джон в нетерпении. Кевин смотрел на него, и в его глазах было удовлетворение. Он видел, как Джон пытается есть, как его рука, ещё и не ведущая, дрожит, как он пытается справиться с простой задачей. И это было прекрасно. — Тш-ш.. Не кисни, бротан. Хочешь, я помогу тебе? — спросил Кевин, и его голос был мягким. Джон посмотрел на него. Его глаз был пустым, но в нём мелькнула благодарность. Он кивнул, и Кевин взял вилку, отрезал кусочек, поднёс к губам Джона. — Открой рот, — сказал он, и Джон открыл. От вида такого послушного Патриота у Кевина встал. Он скрестил ноги, боясь спугнуть кушающего пленника. Еда была тёплой, мягкой, она таяла на языке, и Джон почувствовал, как его тело наполняется теплом. Он закрыл глаза, и его плечи перестали дрожать. Он просто стоял и позволял Кевину кормить себя. Потому что это было единственное, что могло дать ему облегчение. И он был готов принять всё, что Кевин даст ему. Кевин кормил его медленно, аккуратно, как кормят ребёнка. Наверное даже не так... Любимого ребенка. Он отрезал ещё один кусочек, поднёс к губам Джона, и Джон открыл рот. Он не думал о том, что делает. Он не думал о том, кто он. Что возможно стоило нахрен отбросить приборы и есть руками, как животное. Он просто чувствовал, как его желудок наполняется, как его тело перестаёт дрожать, как его сознание возвращается к нему. — Вкусно? — спросил Кевин, его вопрос звучал искренне, либо Джон уже окончательно поехал, — Сам готовил. Джон кивнул. Он не мог говорить. Он мог только кивать. Кевин не закончил кормить его, пока тарелка не опустела, пока стакан молока не оказался пустым. Джон сидел на полу, и его тело было тёплым, и он чувствовал, как его сознание начинает проясняться. — Умница, — сказал Кевин, и его голос был мягким, но как же неестественно звучит.. Если ты по жизни нелепый поц, то трудно корчить из себя папочку. И все же Кевин пытался. Он поднялся, взял поднос, и его улыбка стала шире: — Я вернусь, — сказал он. — Если ты будешь хорошо себя вести. — Стой. Кевин ликует. Чувствует спиной просящий взгляд. Медленно оборачивается, по всей видимости надеясь запомнить такое лицо Джона перед тем как убежать дрочить или позвать Сейдж. — М? — Ты.. Скоро вернешься? — видно насколько слова даются с трудом. И насколько они окрыляют Кевина. — Скоро. Завтра. Он развернулся и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и снова наступила темнота. *** Кевин сидел в комнате наблюдения, откинувшись в кресле, и его пальцы лениво барабанили по подлокотнику. На экране Джон сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и его губы двигались — он говорил с кем-то, кого не было рядом. В темноте это была нередкая практика. Кевин даже удивлялся, какое, оказывается, хорошее воображение у его бывшего Бога. То ссорится с кем-то, то обвиняет, то просит прощенья, то жалуется на свою жизнь, что пошла — хотя скорее уж полетела — по пизде... — все лишь бы не оставаться полностью одному. Кевин придвинулся ближе, и его зрачки сузились. Он включил звук, и голос Джона прозвучал в динамиках — хриплый, сломленный, но полный какой-то странной, почти детской нежности — Ты ведь не считаешь, что я предал тебя? — он замолчал, будто слушая ответ, и его лицо озарилось слабой улыбкой, будто виноватой — Правда? —... — Да нет, это... утешает. Нет, если б ты был жив, то я был бы посчастливее, но блять... Интересно, а будучи живым, тебе не было бы противно? От того, что я делал...и делаю. —... — И то верно. Ну ахренеть. Они там уже к согласию уже пришли. — с раздражением думает Кевин. Он почувствовал, как челюсть сжимается, но не переставая смотрел, как Джон улыбается это в пустоте, как его рука тянется вперёд, как будто касается чьего-то лица. Внутри закипала злость. Холодная, липкая, она заполняла его грудь, его живот, его горло. Ну какого черта, Джон? — Бутчер мёртв, — прошептал он сам себе, голос дрожал от обиды. — А я здесь. Живой, сука, на тебя смотрю... Я даю тебе еду. Я даю тебе жизнь. А оправдываешься ты перед ним.. Он смотрел на экран, и его пальцы впивались в подлокотники. Он знал, что это безумие. Что ревнует пленника к его собственной фантазии; злится на образ, который живёт только в голове Джона. Но он не мог остановиться. Он не мог перестать чувствовать эту злость. Кевин смотрел на Джона, на его улыбку, на его руки, которые всё ещё были протянуты в пустоту, и знал, что должен сделать. Он должен убрать эту фантазию. Должен выжечь её ко всем чертям вместе с сетчаткой глаза. Щелчок. вет стал ярче. Кевин замер, глядя на экран, как Джон вскрикивает — неслышно, но он видел это по его лицу, по тому, как он закрывает глаза, как прижимает руку то к уху, то к глазу, а тело сотрясается. Свет проникал сквозь закрытые веки, сквозь пальцы, сквозь кожу, и Джон корчился на полу, пытаясь спрятаться от него. Кевин тяжело выдохнул, не мигая смотрел, смотрел, как Джон садится посередине комнаты, как складывает руки — насколько это возможно при отсутствии кисти — в молитвенном жесте, как его лицо искажено от боли и мольбы. Его тело дрожало, плечи ходили ходуном, и он что-то шептал — беззвучно, но Кевин видел, как его губы двигаются: «Кевин, Кевин» Молился, чтобы это закончилось. Ему.. Кевину. Ахуеть... Кевин почувствовал, как его дыхание становится глубже. Он смотрел на Джона, на его мокрые щёки и внутри него разливалось то самое чувство — тёмное, горячее, оно поднималось из груди и требовало выхода. Костюм стал ему тесен Кевин уже хотел влететь в эту комнату, приглушить свет, отключить звук и в выебать Джона так, чтобы он забыл все эти фантазии. Смотрел так же. Так же искренне говорил. Неужели это так сложно? Блять да Кевин за это все тогда сделает! Хоть весь мир на блюдечке к сломанному Патриоту положит. Хоть довершит за него гребаный геноцид. Он уже сделал шаг к двери, когда зазвонил телефон Кевин вздрогнул. Он посмотрел на экран — Стэн Эдгар. Его лицо было холодным, как лёд, и он явно не собирался ждать. Кевин хотел сбросить звонок, но знал, что не может. Он не мог позволить себе игнорировать Стэна. Но в такой момент он жалел, что ему не хватает последней капли, переполнившей чашу, чтоб уже пробить старому ублюдку череп. — Кевин, — сказал Стэн, и его голос был ровным, как лезвие. — Сегодня, хоть с края света, но возвращайся. Мы ждем тебя на собрании. Кевин замер. Его пальцы всё ещё дрожали, но он заставил себя отойти от панели управления. Он посмотрел на экран, на Джона, который корчился на полу, и внутри него закипала ярость. Ну сука, почему сейчас?! Он так не хотел уходить. — Скоро буду, Джони, не скучай. — бросает Кевин. Он развернулся и пошёл к двери, нажимая на кнопки панели, пытаясь выключить свет. Он хотел погрузить комнату в темноту, пока его нет. Пусть болтает со своей шизой. Видимо судьба была на стороне Джона сегодня. Но пальцы дрожали, и он промахнулся Свет стал ярче. Звук — громче. Кевин не заметил этого. Он не знал, что сделал ошибку. Не знал, что свет стал ярче, а звук — громче. Он не знал, что Джон остался один, в этом аду, который он создал, и что он не сможет исправить это, пока не вернётся. Он знал только, что он должен идти Что-ж, главное ему есть куда вернуться, не так ли? *** Конференц-зал Войт сиял стерильной белизной. Длинный стол из полированного дерева, панорамные окна, за которыми мерцал ночной Манхэттен, и тихое гудение кондиционеров создавали атмосферу деловой серьёзности. Стэн Эдгар сидел во главе стола, сложив руки перед собой, и его лицо было непроницаемым, как у статуи. Рядом с ним сидела Эшли — она нервно теребила край планшета, её глаза бегали по сторонам, и она явно не знала, чего ожидать от этого собрани Сейдж расположилась напротив Стэна, закинув ногу на ногу. Её лицо было спокойным, почти равнодушным, но в уголках губ пряталась лёгкая, почти незаметная усмешка. Она знала что-то, чего не знали остальные, и это знание делало её наблюдение особенно приятны Хьюи стоял у стены, прислонившись к ней плечом. На нём был новый костюм — бежевый, почти телесный, который делал его похожим на голого человека, которого зачем-то обернули в тонкую ткань. И все же последнее что его волновало это собственный костюм. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить будущее Семёрки, — начал Стэн, и его голос был ровным, как лезвие. — У нас есть новые планы. Новые проекты. И новые лица в команде.. Кевин нахмурился. Он открыл рот, чтобы спросить, о чём речь, но Стэн поднял руку, останавливая ег — Хьюи, — сказал Стэн, и его голос стал громче. — Представишь? Хьюи кивнул и сделал шаг вперёд. Он повернулся, демонстрируя свой костюм, и его лицо было напряжённы — Это мой новый образ, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Я благодарен Сейдж за проделанную работу. Костюм меня полностью устраивает. Кевин усмехнулся. Его губы растянулись в довольной улыбке, и он откинулся на спинку кресла — Отлично выглядишь, — сказал он, и в его голосе была насмешка. — Прямо как голый, но в костюме. Публика будет в восторге Хьюи посмотрел на него, и его глаза были холодными, что Кевин поморщился. — Я рад, что тебе нравится, — сказал он, и в его голосе была сталь. — Но у меня есть ещё кое-что.. Мы приняли решение расширить команду, — сказал он. — В Семёрку вступают два новых члена Кевин замер. Его пальцы перестали барабанить, и он медленно выпрямился в кресле — Что? — спросил он, и его голос был высоким, почти писклявым. — Какие ещё новые члены? — Билли Бутчер и Солдатик, — ответил Хьюи. Кевин почувствовал, как холодный пот выступает на его лбу. Он смотрел на Хьюи, и его лицо исказилось от шока — Это шутка? — спросил он, и его голос дрогнул. — Они не могут быть здесь. Бутчер вообще преступник! — Они спасли мир, — ответил Хьюи, и в его голосе была сталь. — Люди видели это. Они видели, как Бутчер и Солдатик сражались с Патриотом. Они знают, что эти люди — герои Стэн кивнул, и его лицо было спокойным — Я уже обсудил это с советом директоров, — сказал он, и его голос был ровным. — Они согласны. Бутчер и Солдатик будут работать с нами, раз они хотят. Кевин почувствовал, как его руки начинают дрожать. Он смотрел на дверь, и внутри него закипала паника — Я не давал на это согласия! — сказал он, и его голос стал громче. — Я — капитан Семёрки. Я должен был знать об этом... — У нас два капитана, Кевин, — сказал Хьюи, и в его голосе была сталь. — Я тоже капитан. И я принял это решение. А что, тебя что-то беспокоит? Можешь обсудить свои опасения непосредственно с ними. — Хью повернулся к двери, — Ребят, входите... Кевин смотрел на него, и его лицо было искажено от гнева. Он хотел что-то сказать, но дверь открылась, и он замер. Первым вошёл Бутчер. Он был в своей старой рубашке и потертых джинсах. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, щетина стала гуще, но его глаза горели злым огнём. Он посмотрел на Кевина, и его ухмылка стала шире. Кевин знал, что это пламя посвящается ему. За ним шёл Солдатик. Будто бы спокойно, даже расслабленно. Но.. Кевин видел, как он сжимает кулаки, и знал, что этот человек готов разорвать его на части. Его глаза были прикованы к Кевину, и в них была ненависть. Такая глубокая, такая холодная, что у Кевина по спине пробежал холодок — Я слышал, вы ищете новых членов команды, — сказал Солдатик, и его голос был ровным. — Мы решили помочь. Бутчер, как вы понимаете, тоже Супер. Кевин смотрел на них, и его сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что это конец. Он знал, что они сделают с ним то, что он заслуживает, а может и хуже. — Это… это невозможно, — сказал он, и его голос был тихим, почти умоляющим. — Вы не можете просто так ворваться и занять места в моей команде! — Твоей команде? — переспросил Бен, пока Бутчер молча буравил Кевина взглядом. — Я думал, у нас теперь два капитана Кевин смотрел на них, и его руки дрожали. Он хотел закричать. Хотел сказать, что это нечестно. Но он знал, что это бесполезно. Он взглянул на Стена. — Как давно вы принимаете такие решения без моего ведома? — серые глаза горели злым огнём. — Я — капитан. Я должен был знать об этом... Стэн посмотрел на него, и его лицо было спокойны — Ты — один из капитанов, Кевин, — поправил он, и его голос был ровным. — Хьюи — тоже. И он принял это решение. Если у тебя есть претензии, ты можешь обсудить их с советом директоров Кевин смотрел на него, и внутри него закипала ярость. Он уже хотел встать, подойти к Хьюи или же к Стену, но Сейдж подняла руку, останавливая его. Она смотрела на свой телефон, и её лицо было встревоженным — Кевин, на два слова. Кевин замер. Он не знал, что она хочет. Но он знал, что это не к добру — Ладно, ладно… — сказал он, и его голос был тихим. — Простите. Я о-очень рад новым членам группы. Я сейчас. Простите. Кевин встал и быстро вышел из комнаты, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Сейдж последовала за ним, и её шаги были тихими, почти незаметным Бутчер стоял у стены, скрестив руки на груди, и его глаза горели злым огнём. Он смотрел на дверь, и его пальцы сжимались в кулак — Ну что, пацаны, — сказал он, и его голос был ровным, как лезвие. — Я, пожалуй, пойду за ним. Есть у меня пара идей, как можно провести воспитательную беседу Солдатик повернулся к нему с явным несогласием. — Ты? — переспросил он, и в его голосе была насмешка. — Я сам с ним разберусь. Бутчер усмехнулся, и его ухмылка была кривой, почти зловредной — Много на себя берешь, приятель. Отойди-ка в сторону... Бутчер сделал шаг к нему, и его лицо было напряжённым Хьюи стоял между ними, чувствуя, как его плечи напрягаются. Он смотрел то на Бутчера, то на Солдатика, и внутри него закипало раздражения — Вы как дети малые. Прекратите сейчас же... Бутчер и Солдатик замерли. Они повернулись к Хьюи, и их взгляды скрестились. В комнате повисла напряжённая тишина Стэн, сидевший во главе стола, откинулся на спинку кресла, и его лицо было непроницаемым — Если вы хотите прямо сейчас расправиться с мальцом, — сказал он, и его голос был ровным, как лезвие, — то вперёд. Но я бы на вашем месте не торопился. Бутчер посмотрел на него, и его глаза сузились — Что ты имеешь в виду? — То что тогда он либо умрет и не скажет, где его держит, либо побитый не скажет, ещё и не вернется к нему. И я не знаю, насколько это критично... — рассуждал Стен. Он объяснял действительно им, как маленьким, как обстоят дела, — я видел, что в последнее время Кевин каждый день ездит в одно и то же место... В радиусе двадцати километров от этого места его чип перестаёт работать. Он думает, что мы не знаем об этом. Но мы знаем. И если вы убьёте его сейчас, вы никогда не узнаете, где он держит вашего Джона. Бутчер сжал челюсть, и его желваки заходили ходуном. Солдатик посмотрел на Стэна, и его лицо было холодным, но он ничего не сказал — Хорошо, — сказал Бутчер, и его голос был глухим. — тут не поспоришь. Отпиздить засранца всегда успеем. Хьюи сделал шаг вперёд, и его лицо было серьёзным — У меня есть идея, — сказал он, и в его голосе была сталь. — Я телепортируюсь в багажник его машины. Он не узнает об этом... А я буду следить за ним, пока он не приведёт меня к Джону Бутчер посмотрел на него, и его глаза были тёмным — Ладно, — сказал он, и его голос был тихим. — Но будь осторожен. Если он узнает, что ты следишь за ним, то в опасности можешь быть уже ты. Мы то не сразу подоспеть сможем. Будем вдали ехать по твоему трекеру. Хьюи кивнул и закрыл глаза. Мир вокруг него схлопнулся с тихим, почти неслышным хлопком. Он исчез, оставив после себя только пустоту Бутчер смотрел на то место, где он стоял, и его лицо было непроницаемым. Солдатик стоял рядом, и его руки были сжаты в кулаки. Они оба смотрели на пустоту, и внутри них было одно желание *** Кевин тяжело дышал, и его руки всё ещё дрожали. Он смотрел на телефон, на уведомление, которое только что пришло, и внутри него всё сжималось. Сейдж подошла ближе, и её голос был тихим, но в нём звенела тревога. — ..Что это? — Мне пришло уведомление, — сказала Сейдж, серьезно глядя на Кевина — Свет вырубился от переизбытка напряжения только что. Кевин замер. Его пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки. Он смотрел на неё, и его лицо исказилось от ужаса. — Блять... — выдохнул он, и его голос был глухим, почти безжизненным. — Я... я не знаю. Я думал, я выключил его. Я же нажал на чёртову кнопку; — Видимо ты промахнулся, — сказала Сейдж, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Свет горел весь день. Звук тоже. Всё это время он был в аду. Кевин почувствовал, как его ноги подкашиваются. Он прислонился к стене, и его дыхание стало прерывистым. — Я должен вернуться, — сказал он, и его голос был тихим, почти умоляющим. — Я исправлю это, дам день без тьмы и света, я.. Я наверное вообще его вытащу. Сейдж покачала головой. — Кевин, я боюсь, что там уже... — она запнулась, подбирая слова. — Некого вытаскивать. В общем, разумнее всего удалить чип и бежать. Ребята намерены дать тебе хорошей пизды. Кевин смотрел на неё, и внутри него закипала ярость. Он не мог сдаться. Это все не может так закончиться.. Кевин её не слушал. Он достал из кармана сыворотку V. Ампула мерцала в тусклом свете, и голубоватая жидкость внутри казалась почти живой. Он смотрел на неё, и его руки дрожали. — Кевин, — ещё раз зовет Сейдж. — Это очень плохая идея. Он замолчал, и его глаза встретились с глазами Сейдж. — Ты... — начал он, и его голос дрогнул. — Ты поедешь со мной? Поехали. Мне нужна будет твоя помощь. Сейдж покачала головой, и её лицо было спокойным, но в глазах мелькнула печаль. — Нет, — сказала она, и её голос был ровным. — Я не пойду с тобой. Жаль... Она сделала шаг к нему, и её рука коснулась его щеки. Её пальцы были тёплыми, почти нежными, и она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Скоро здесь не за чем будет наблюдать, — сказала она, и её голос был тихим. — Но мне жаль тебя, Кевин. Правда. Она приподнялась на мысках и поцеловала его в лоб. Её губы были мягкими, и он почувствовал их тепло на своей коже. Сейдж отстранилась, и её лицо было спокойным. — Удачи, — сказала она. — Тебе она понадобится. Кевин не ответил. Он развернулся и побежал к выходу. Его шаги были быстрыми, почти паническими. Он влетел в машину, и мотор зарычал, когда он нажал на газ. Машина рванула с места, и он мчался по ночным улицам, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Он знал, что должен вернуться. Должен успеть *** Рейнджровер ревел на пустой трассе, и вой двигателя смешивался с воем ветра, врывающегося в открытые окна. Стрелка спидометра дрожала за сотней миль, и каждая неровность дороги отдавалась в позвоночнике Бутчера глухой вибрацией. Он сидел на пассажирском сиденье, вжавшись спиной в обивку, и его пальцы мертвой хваткой сжимали ремень безопасности. Ладонь вспотела, и он чувствовал, как ткань куртки на спине намокает от напряжения. За окнами мелькали огни — жёлтые пятна фар встречных машин, красные точки стоп-сигналов, которые Бен обгонял так, будто они стояли на месте. С каждым обгоном рейнджровер бросало в сторону, и Бутчер чувствовал, как его желудок поднимается к горлу. — А ты не гонишь, старик? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он слышал, как собственная фраза срывается на сиплый выдох. Бен реально лихачит. И это при том, что Бутчер сам себя не назвал бы ответственным водителем. Бен усмехнулся краешком губ, но взгляд с дороги не отвёл. Одна его рука лежала на руле, вторая — расслабленно болталась за окном, подхватывая воздушный поток. — Я бессменный, Билли. — Голос его был ленивым, почти скучающим. — Так могу выжить в любой аварии. А вот ты… — Он коротко глянул на Бутчера, и в этом взгляде мелькнула насмешка. — Ты можешь пристегнуться. Мне не нужен труп на пассажирском сиденье. — Я уже пристегнут, — огрызнулся Бутчер, и его пальцы соскользнули с ремня, чтобы сжать подлокотник, — раньше времени сдохнуть не планирую. Меня так-то Джони ждет. Бен хмыкнул, и его взгляд стал задумчивым. Он думал о том, как этот человек сидит рядом с ним, как он говорит о Джоне так, будто тот принадлежит ему. Бен знал, что это не так. Он вспомнил, как впервые увидел его — уже взрослым, высоким, с этой натянутой улыбкой, которая была пришита к его лицу. Джон тогда смотрел на него с такой надеждой, с таким щенячьим обожанием, что Бену стало не по себе. Да ему и сейчас не по себе. Но теперь... ещё хуже. — Ну да... — отозвался Бен, — Ты по этому вколол сыворотку, которая может опять организовать тебе рак жопы? Я бы на это посмотрел. А Бутчеру хоть бы хны. Казалось бы колкости Бена вообще мимо него проходят или же он их ловит да любезно возвращает обратно. — Пока что я организовал себе полёт. Формула-то новая.. — довольно протянул Бутчер, — Так что уже на голову выше чем просто быть мальчиком-солдатом. Бен скривился. Как же он ненавидел полёты... Да и Бутчера не особо любил. И то, что Бутчера любил его... "сынок" — раздражало. Бен видел это в письмах Джона. Видел и раздражался. На себя, на Бутчера, в конце концов — на Джона за то, теперь он говорит о Бутчере с искренней теплотой. — На голову выше супера еще не было, я создан для этого.. А ты — просто отчаявшийся мужик, которому далось на кой-то хер мое ебнутое чадо. Бутчер хмыкнул. В глазах так и читалось: чего же ты до меня доебался? Бен и сам не знает. — Говоришь, будто тоже не хочешь его спасти, — парирует Бутчер, и его голос стал тише. — Или ты просто хочешь доказать, что ты не такой уж и дерьмовый папаша? Бен нахмурился. — Ты хочешь говорить о воспитании? — отозвался Бен, — Если ты забыл, и у тебя есть сын... Просирает свою жизнь в России, лишь бы тебя не видеть. — Райан посчастливее Джона будет, — Бутчер пожал плечами, насколько ему позволяло положение. Все же ощущение, что он даже пристегнутым ремнем рискует вылететь нахуй из машины, не отступало, — Тебя, я так понимаю, родной папаша спасти не спешил? Бен замер. Его челюсть сжалась, и он не ответил. В машине повисла тишина, только двигатель ревел, и колёса шуршали по асфальту. Бутчер полагал, что на этом их словесная перепалка окончена, но слышит голос солдатика. Неправильно тихий. — Да. Я должен был справиться сам. Собственно, и справился. — И как оно? — спросил Бутчер, и почему-то уже без желание подьебать — Я перестал ныть, как баба, проситься к мамочке и бегать за одобрением своего папаши, — ответил Бен, и его голос был холодным. — Я стал тем, кем стал. Мысль пришла неожиданно — она просто возникла из ниоткуда, как трещина на льду, которую не замечаешь, пока не проваливаешься. Бутчер смотрел на профиль Солдатика, освещённый тусклым светом приборной панели, и вдруг увидел его иначе. Бутчер взглянул на Бена по новому. Слова вырвались сами, ещё до того, как Бутчер успел их обдумать. Они просто появились на языке, как горький привкус. — То бишь перестал быть Патриотом. Бен усмехнулся. То-ли от того что его сравнили с самым эмоционально нестабильным супером, на которого не взглянешь без вопроса: у тебя кожа бронированная, хуле ты такой чувствительный, то-ли от того, что настолько очевидная вещь дошла до Бутчера за 1 диалог, но не до Бена за всю его жизнь. В машине повисла тишина. Только мотор ревел, и ветер выл за окнами, но внутри салона стало вдруг очень тихо. Бутчер чувствовал, как его слова повисли в воздухе, как они врезались в эту тишину, как они отразились от стекол и вернулись обратно. — Ну как сказать... — Он не смотрел на Бутчера. Он смотрел на дорогу, но его взгляд был пустым, как будто он видел что-то другое. Что-то далёкое, — Чтобы мой путь Джон проходил я тоже не хочу. Ничего хорошего там нет. Ничего, чего я бы желал ему. — Ну что ж.. Ты явно более осознанный, чем твой папаша. Похвально... — к удивлению Бена Бутчер даже не ерничал, во всяком случае ухмылка не выглядела привычно злобной с желанием ей ужалить, — Думаю, Джон уссытся кипятком, если ты скажешь что-то из того, что я сейчас услышал. — Да по этому и не скажу. Они оба беззлобно рассмеялись. Смех был коротким, почти нервным, но он был. Они оба знали, что время уходит. Они оба знали, что должны успеть. И если Бутчер то ли чутьем, то ли еще чем, но не сомневался, то Бен начал выглядеть совсем напряженным. — Не ссы, папуля, — сказал Бутчер, и его голос стал мягче. — Я твоего сыночку-корзиночку в обиду не дам. Но придётся тебе быть более прогрессивным. — Педики. *** Джон не понимал, что происходит. Свет был везде. Он проникал сквозь закрытые веки, сквозь пальцы, сквозь кожу. Он был везде — в каждом нейроне, в каждом синапсе, в каждом воспоминании, которое выжигалось из его мозга, как лазером. Джон лежал на полу, свернувшись в позу эмбриона, и его тело уже не дрожало. Оно просто лежало, и его мышцы подёргивались в редких, неконтролируемых спазмах. Звук был везде. Низкий, гудящий, он заполнял каждую клетку его тела, вибрировал в костях, пульсировал в венах. Он уже не слышал его — не так, как раньше. Звук стал частью него. Он был его дыханием, его сердцебиением, его мыслями. И мозг, перегруженный, уставший, начал отключать системы одну за другой. Сначала ушла боль. Она просто перестала существовать — та, острая, режущая, которая разрывала его голову на части. Он больше не чувствовал её. Только лёгкую, почти приятную пустоту, которая разливалась по его телу, как тёплая вода. Потом ушёл звук. Он не исчез — он стал тише, дальше, как будто кто-то убавил громкость на пульте. Он больше не вибрировал в костях. Он просто был где-то там, далеко, как шум океана, который слышишь из окна закрытой комнаты. И, наконец, ушёл свет. Джон открыл глаза — или ему показалось, что он открыл их, — и увидел перед собой только белую пустоту. Она была мягкой, тёплой, она обволакивала его, как одеяло. И в этой пустоте не было ни боли, ни страха, ни голода. Только покой. Мозг Джона медленно умирал. Нейроны, перегруженные светом и звуком, начали отключаться один за другим. И тогда — когда внешний мир перестал существовать — мозг сделал последнее, что умел. Он начал создавать свой собственный мир. Сначала всё было белым. А потом появились краски. Тёплые, золотистые, они разливались по пустоте, как мёд. Джон чувствовал, как его тело становится лёгким, почти невесомым. Он больше не чувствовал культи — только тепло, которое разливалось по его телу, как будто он снова был целым. Что было бы, если бы его жизнь сложилась иначе? С какого момента всё пошло не так? Вероятно, с того, как убил собственную мать во время родов. А если бы не убил? Может.. Может был способ вытащить его до того, как новорожденный младенец начнет стрелять лазерами из глаз? Но вероятно их бы все равно держали силой... Не похоже на счастливую концовку. Мозг начинает думать из последних сил. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Бен. Не тот Бен, который оставил его. А другой. Тот, который был бы отцом. Нет, даже не так. Прямо вот.. Папой. «А ну отпустили мою жену и моего сына — сказал бы он, и его голос был бы громким, как гром. — Или я разнесу эту лабораторию к чертям собачьим». Джон улыбнулся, глядя на эту картинку. Он представил, как Бен уводит его и его мать из лаборатории, как он даёт Фогельбауму в морду, и тот падает, как мешок с костями. Представил, как они выходят на улицу, и солнце светит им в лицо, и он впервые чувствует, что такое свобода. «Пошли домой.» Дом... Вау. Джон видел этот дом. Он видел себя маленьким, счастливым, с грязными коленями и смехом, который звенел, как колокольчик. Он видел, как Бен учит его бросать мяч, как они играют в футбол на заднем дворе, как мама печёт им пирог, и он пахнет корицей и яблоками. «Ты будешь лучшим баскетболистом в школе, — сказал бы Бен, и его голос был бы гордым. — Давай, не дрейфи. Или уже вымотался?» «Нет!!!» «Так-то» — гордится. Бросает мяч со всей силы, а Джон уверенно ловит. Джон видел себя старше. Подростком с копной светлых волос и уверенной улыбкой. Он был в спортивной форме, с мячом в руках, и девочки смотрели на него с восхищением. Может, ему нравились бы они. Может, он нравился бы им. Но Джон не был уверен. Он попытался вспомнить, как это — нравиться кому-то взаправду. Не так, как Мэдлин, которая была для него матерью и любовницей одновременно. Или Гроза, которая была для него загадкой, но больше радела за идеи чистоты крови нежели желала общества конкретно Джона. Он пытался вспомнить что-то искреннее, что-то, что было бы просто — но не мог. Хотя нет... Что-то вспомнил. Правда, это не девчонка. Тот сидел на скамейке, с ёжиком тёмных волос. Он был старше Джона на четыре года, и в его глазах была такая усталость, какой не бывает у подростков. Джон выглядел так, будто улыбку к лицу ему пришили. Билли – будто ему запретили улыбаться вовсе. Джон считает это судьба. «Да отстань ты, иди себе играй.» У этого мальчика взгляд, хоть с крыши прыгай — с разбегу. С ним Джон и захотел дружить. А все, чего хочет Джон так или иначе сбывается. Вражды он не хотел. Не теперь. «Назови другую причину нежелания разговаривать со мной» — не унимался Джони. У него, наверное, напористость под кожу вшита. Бутчер уже откровенно бесится «Не общаюсь с малознакомыми малявками.» «Я не малявка. И давай знакомиться. Я Джон Гиллман.» «Ищи себе других друзей.» — буркнул мальчик. «Тебе нужен друг. Тебя как зовут?» Джони до ужаса целеустремленный, а Билли до ужаса устал. После настойчивых попыток Джони, он все же перестает откровенно прогонять любимчика Америки. «Билли Бутчер.. – отзывается после молчания парень, оглядывая взьерошенного мокрого спортсмена, — И на кой черт ты каждый раз тренеруешься, как в последний? Ты же все равно "супер". Итог соревнований уже известен.» «Папа говорит, что если выложился на сто процентов, надо попробовать ещё на десять, а потом отдыхать, — не задумываясь отвечает Джон, — это вдохновляет. А тебе что говорят?» Билли усмехнулся, и его усмешка была горькой. «Что лучше бы моя мать сделала аборт.» Джон замер, склонив голову на бок. «Что такое аборт?» Билли посмотрел на него, и его глаза были пустыми. Кажется, Билли никогда не перестанет считать его ребёнком. Джон понял это, даже без прямых слов, хотя и они были сказаны ни раз. Скорее действия. Взгляд Билли остаётся таким же снисходительным, а его рука привычно треплет Джони по затылку, как нашкодившего котёнка. Джони горько осознаёт своё место — он для Билли всегда будет ребенком. И хотя язвительное «мелкий» неизменно выводит его из себя, этого хватает лишь на мгновение: едва Билли невесомо проводит по его волосам, перебирая пряди, вся злость испаряется. «Наверное, пол флакона уходит, чтобы отмыть твою белобрысую гриву, Джони» — насмешливо бросает Билли, нависая сверху, когда Джони приближается. А затем смеется в голос, услышав гордое: «Я, между прочим, Джон, а не Джони». Картинка сменилась. Они сидели на скамейке у школьной площадки. Билли был в старой, потрёпанной одежде, и на его коленях была ссадина. Джон сидел рядом, и в его руках была ватка с зелёнкой. Он аккуратно обрабатывал рану, и его пальцы были осторожными. «Не дёргайся, — сказал Джон, и его голос был сосредоточенным. — Я почти закончил.» Билли смотрел на него, и его глаза были пустыми. «Я могу наказать того, кто это сделал.. — предлагает Джон, — А могу папе рассказать и тогда твой обидчик последнюю неделю доживает.» Билли усмехнулся, и его усмешка была горькой. «Его ты наказать не сможешь» — сказал он, и его голос был ровным. Джон замер. Он не понимал. Он смотрел на Билли, и его сердце билось быстрее. Он хотел помочь. Он хотел защитить его. Но он не знал, от кого. «Почему?» — спросил он, и его голос был тихим, что было нечастым явлением. Билли посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. «Неважно, — сказал он, и его голос был глухим. — Просто неважно» Это было важно. Джон всегда это понимал, особенно листая личное дело на столько важно. Они стояли на крыше самого высокого здания в городе. Ветер был сильным, он трепал их волосы и заставлял жмуриться. Джон смотрел на город, который раскинулся у их ног, и его сердце билось быстрее. Он был здесь. С Билли. Он знал, что это правильно. «Везде меня найдешь, прилипала» — с перевода с Бутчеровского на человеческий это значило что-то вроде "привет". «Зачем ты сюда залез?» «А зачем не залезать.» Они стояли в тишине, и город шумел где-то внизу. Билли смотрел на закат, и его лицо было задумчивым. Джон смотрел на него, и внутри него разливалось тепло вместе с беспокойством. «Переезжай к нам, — сказал Джон, и его голос был настойчивым. Он опять видит фингал. Джон был не согласен со словами, что шрамы украшают мужчин. Тем более, если это мальчик, — Я попрошу маму с папой. Они поймут.» Бутчер поворачивается достаточно резко, будто Джон его ударил. «Ты не всесилен, чтобы влиять на такое дерьмо... Я не брошу маму и брата.» Джон не понимал, что такое жить в доме, где отец бьёт. Он не понимал, как можно отказаться от помощи. Но он знал, что Билли прав. Что он не может переубедить его. «А как тогда… утешить тебя?»— спросил он, почти не думая. А Билли задумался. Его лицо стало задумчивым, почти удивлённым. Ему льстило, что звезда школы, золотой мальчик, первый бейзболист в конце концов, хочет ему помочь. Ему.. Просто Билли Бутчеру. Карии глаза встретились с голубыми. «А всё сделал бы?» — спросил он, и в его голосе была проверка. «Почему нет?» — ответил Джон, и его улыбка была уверенной. Впрочем как и всегда. Билли наклонился и поцеловал его. И этот поцелуй был тёплым, как летнее солнце. Он был обещанием того, что может быть. Что могло бы быть. Если бы всё было иначе. Джон чувствовал, как его тело наполняется теплом, как его сердце бьётся быстрее, как его руки поднимаются, чтобы обнять Билли. Он чувствовал его запах — запах травы, дешевых сигарет, и чего-то ещё, что было только его. Лёгкие наполняются воздухом. Он сделал вдох. Глубокий, полный, такой, каким дышат, когда просыпаются после долгого сна. Джон чувствовал, как воздух проходит через его горло, как он заполняет его лёгкие, как его тело наполняется жизнью. Джон чувствовал это, и он хотел остаться в этом моменте навсегда. Джон хотел, чтобы поцелуй длился вечно. Он не знал, что в реальности его тело сделало последний вдох. Не знал, что его грудная клетка поднялась — один раз, последний раз, — и опустилась, и больше не поднялась. Не знал, что его сердце, которое всё это время билось так громко, вдруг остановилось. Не знал, что его мозг, который всё это время создавал эти картинки, вдруг погас. *** Кевин ворвался в комнату, приглушив свет. Находиться в ней даже несколько коротких секунд было невыносимо. Кевин с ужасом понимал, что Джон был один на один с этим светом целый день. Он лежал на полу, свернувшись в позу эмбриона. Его тело было неподвижным, и Кевин почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он подошёл ближе и опустился на колени рядом с ним. Руки — его большие, неуклюжие — дрожали, когда он коснулся плеча Джона. — Джони? — прошептал он, и его голос был тихим, почти умоляющим. — Джони, ты слышишь меня? Я проебался, знаю, но сейчас все хорошо.. Давай, валим отсюда. Джон не ответил. Его тело было холодным, и Кевин почувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Он перевернул его на спину, и его лицо — бледное, безжизненное — смотрело в потолок. Кровь текла из носа, из ушей, из единственного глаза, который был открыт, но уже ничего не видел. Кевин смотрел на него, и внутри него всё рушилось. Он не хотел этого. Вот этого точно не хотел. — Нет, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Нет, нет, нет… ну блять! Он прижался ухом к груди Джона. Тишина. Только пустота. Он не слышал сердцебиения. Он не чувствовал дыхания. Он выпрямился, и его руки дрожали, когда он достал из кармана сыворотку V. Ампула мерцала в тусклом свете, и голубоватая жидкость внутри казалась почти живой. Он смотрел на неё, и внутри него закипало отчаяние. Это плохая идея, — услышал он голос Сейдж, обращённый к нему ещё в коридоре Войт. Кевин мотнул головой. Похуй. Он вскрыл ампулу и вонзил иглу в шею Джона. Голубоватая жидкость исчезла мгновенно, как будто её и не было. Кевин смотрел на него, и его сердце билось быстрее. Он ждал. Он ждал, когда тело Джона начнёт меняться. Когда его дыхание станет глубже. Когда его сердце начнёт биться снова. Сначала ничего не происходило. Кевин смотрел на Джона, и внутри него закипал страх. Вдруг... Уже поздно? А потом он услышал это. Тихий, почти неслышный вдох. Грудная клетка Джона поднялась — один раз, медленно, — и опустилась. Кевин замер. Он прижался ухом к груди Джона и услышал редкое, слабое сердцебиение. Оно было тихим, почти незаметным, но оно было. Он был жив. Он был жив. — Господи… — прошептал Кевин, и его голос дрожал от облегчения. Он чувствовал, как внутри него разливается тепло — болезненное, почти истеричное облегчение. Он не знал, плакать ему или смеяться. Он просто сидел на коленях и смотрел на Джона, чувствуя, как его тело наполняется жизнью. Медленно, но неотвратимо. Он увидел, как рука Джона начинает регенерировать. Сначала появилась кость, потом мышцы, потом кожа. Она росла медленно, почти незаметно, но она росла. Кевин смотрел на это, и внутри него разливалось удивление. Он не верил своим глазам. Это было чудо. Это было настоящее чудо. Он убрал протез с глаза Джона и увидел, как на месте пустой глазницы образуется новый глаз. Он был закрыт, закатившись под веко, но он был там. Он был настоящим. Кевин смотрел на Джона, и внутри него закипало что-то новое. Не злость. Не страсть. Нежность. Он не знал, что это было. Он не знал, как это назвать. Но он знал, что должен унести его отсюда. Он должен убрать его из этой комнаты, из этого ада, который он сам создал за нехилые бабки и отлизы. Он поднял Джона на руки. Тот был лёгким, почти невесомым, и его голова безвольно лежала на плече Кевина. Кевин нёс его по коридору, чувствуя, как его сердце бьётся в такт каждому шагу. Он нёс его, как самое ценное, что у него было. Как сокровище, которое он почти потерял. — Ненавидишь меня, ну и хуй с тобой — шепчет Кевин, чувствуя как слезятся глаза, — хочешь ложиться под Бутчера, смотреть буду. – голос дрогнул. Он отнёс его в ванную. Там было тепло, и свет был мягким, почти интимным. Он посадил Джона на край ванны, и его тело безвольно обмякло. Кевин включил воду, и пар начал подниматься к потолку. Он смочил ткань и начал осторожно отмывать лицо Джона от крови. Его движения были медленными, почти благоговейными. Кевин стирал кровь с его щёк, с его губ, с его шеи. Он мыл его голову, и его пальцы зарывались в светлые волосы, которые были мягкими, как шёлк. — Прости меня, — прошептал Кевин, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я правда не хотел, чтобы так вышло. Он надел на Джона другую одежду, чистую, которая не пахнет смертью. Теперь Джон выглядел почти как прежде. Почти как Патриот. Кевин смотрел на него, и внутри него разливалось неуместное спокойствие. Он знал, что Джон может проснуться и отомстить. Он знал, что Джон может простить его. Или не простить. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что не может уйти. Кевин перенёс Джона на кровать и уложил его на спину. Его руки были распластаны в стороны, а лицо — спокойным, почти безмятежным. Он выглядел почти как настоящий Патриот — тот, который был на билбордах, тот, которого боготворили. Тот, который никогда не существовал. Кевин смотрел на него, и внутри него разливалось что-то тёплое. Он думал о том, как всё могло бы быть иначе. Как они могли бы быть в Семёрке, как они могли бы быть командой. Всего этого пиздеца не было бы. Только он и мирно спящий Патриот, приглашающий распластанными руками Кевина. Кевин наклонился к нему. Его губы уже касались губ Джона — сухих, искусанных, — когда он почувствовал это. Тепло. Оно начало разливаться по лицу Джона, и Кевин приоткрыв собственные глаза увидел, как начали светиться красным глаза напротив. Лазеры ударили в его лицо. Это случилось так быстро, что Кевин даже не понял, что начинает плавиться. Только падает замертво секундой позже. *** Сознание возвращалось рывками, как будто кто-то выдергивал его из глубины ледяной воды. Сначала — только пустота. Потом — жар. Он разливался откуда-то изнутри, заливая грудную клетку, растекаясь по плечам, по рукам, по пальцам, которых мгновение назад не существовало. Мышцы сжались, кости выпрямились, кожа натянулась — и в лёгкие ворвался воздух. Горячий, колючий, он обжёг горло, и сердце, остановившееся несколько минут назад, ударило о рёбра с такой силой, что захотелось закричать. Глаза открылись сами. И из них вырвался свет. Алый, ослепительный, он ударил куда-то в потолок, и Джон не мог остановить его. Не мог контролировать длину, не мог направить. Лазеры жили своей жизнью — они жгли бетон, плавили сталь, и он чувствовал только жар, который выходил из него, как пар из кипящего котла. А потом что-то тяжёлое рухнуло сверху. Тёплое, липкое, оно придавило его к кровати, и руки сами оттолкнули эту тяжесть. Глухой удар о стену. Влажный звук. Запах — металлический, солёный, он заполнил ноздри, но сознание отказывалось узнавать его. Ноги не слушались. Они дрожали, прогибали бетон под собой, и каждое движение давалось с трудом. Ладонь упёрлась в стену — и бетон рассыпался под пальцами, как песок. Джон попытался встать, и его плечо пробило очередную стену. Крошка осыпалась на лицо, но он не чувствовал боли. Только этот жар, который требовал выхода, и паника, которая сжимала горло. Темнота. Кромешная тьма и собственные силы, которые невозможно контролировать, если даже не ориентироваться в пространстве. Джон попытался встать. Ладонь упёрлась во что-то холодное, шершавое — бетон, — и он почувствовал, как материал рассыпается под пальцами, как крошка. Он отшатнулся, и его плечо пробило стену. Треск, грохот — он слышал это, но не видел. Джон мотал головой, будто надеялся оглядеться, будто если посмотреть в другое место, то глаз найдет за что зацепиться. Не может все вокруг внезапно стать чёрным. Вокруг были звуки. Шаги. Крики. Они доносились отовсюду, и он не мог понять, откуда они идут. Кто-то бежал, кто-то падал, что-то падало и разбивалось. Он слышал, как где-то за спиной ломается бетон, как сыпется штукатурка. Это он? Это об него? Бежать. Бежать отсюда. Рывками, толчками, как загнанный зверь, который пытается вырваться из клетки. Ноги несли его вперёд, руки крушили всё на пути, и он слышал, как за спиной рушатся стены, как кто-то кричит, как воздух наполняется запахом гари и крови. Пули впивались в спину, но он не чувствовал их. Только глухие толчки, которые не могли остановить его. Тело рвануло вперёд, и стена исчезла — он вылетел наружу, в холодный ночной воздух. Бетон раскрошился под ногами, асфальт прогибался от каждого шага, и он бежал, не разбирая дороги. Машины сигналили, люди кричали, стекло разбивалось о его плечи — и вдруг ноги оторвались от земли. Он не видел огней города, не видел неба, не видел ничего. Только тьма. И он был один в этой темноте, и ветер выл в ушах, совершенно не помогая. Джон слышал только своё сердце — оно колотилось где-то в груди, и каждый удар отдавался в висках. Птица, которая ударилась о стекло. Контуженная, сломленная, она пыталась улететь, но не знала куда. *** Темнота, теснота, запах бензина и грязной ткани — багажник. Собственное тело было скрючено в три погибели, и Хьюи чувствовал, как каждый позвонок ноет от тряски, которой не было конца. Машина Кевина летела так, будто за ней гнался сам дьявол. А потом был удар. Резкий, глухой — машина подпрыгнула на какой-то кочке, и Хьюи ударился головой о железную стенку багажника. Сознание моргнуло и погасло. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Но когда он открыл глаза, машина не двигалась. Было тихо. Слишком тихо. А где-то снаружи — крики. Хьюи вылетел из багажника, не помня, как открыл крышку. Его тело сработало быстрее, чем сознание, — он просто рванул наружу, споткнулся, упал на колени, поднялся, огляделся. И замер. Машины были разбросаны по улице, как игрушки, которые кто-то разбросал в приступе ярости. Одна горела, и чёрный дым поднимался к небу, смешиваясь с серым, тусклым светом. Стекло было рассыпано по асфальту, как блестящая соль. Где-то кричали — высоко, пронзительно, и этот звук резал уши. Люди бежали, кто-то падал, кто-то лежал неподвижно. Хьюи смотрел на это, и его сердце колотилось где-то в горле. А потом он увидел его. Взмывая ввысь, над городом, над хаосом, над всем этим безумием, парила фигура в светлой одежде. Джон. Его тело было напряжено, руки раскинуты в стороны, а голова моталась из стороны в сторону, как у человека, который пытается понять, где он находится. Хьюи почувствовал, как его желудок сжимается от страха. Старое, инстинктивное чувство — Патриот. Снова. Он снова опасен. Он снова уничтожает всё вокруг. Хьюи хотел бежать, как делал это раньше — спрятаться, уйти, не смотреть. Но что-то остановило его. Он смотрел на Джона, и в его движениях было что-то неправильное. Джон не управлял собой. Он врезался в самолёт — в маленький частный самолёт, который оказался на его пути, — и на секунду потерял равновесие, падая вниз, прежде чем выровняться. Его голова дёргалась на каждый звук: выстрел — он оборачивался в ту сторону; крик — его тело напрягалось; гул сирены — он метался в панике. Он не видел, куда летит. Где-то Хьюи такое видел. Воспоминания бьют по больному, но отрезвляют: Кэмпбелл-старший метался по больнице, проходя сквозь стены, сквозь людей, и они падали замертво, а он не понимал, что происходит. Как он смотрел на свои руки, на кровь, и в его глазах была такая же паника. Та же потерянность. То же непонимание. — Господи, — прошептал Хьюи. Он вытащил телефон, дрожащими пальцами набрал номер Бутчера. Гудки. Ещё один. И наконец — голос. Хриплый, напряжённый. — Ну наконец-то. Мы скоро будем. — Бутчер, — выдохнул Хьюи, и слова застревали в горле. — Тут… тут пиздец полный творится. Джон снова под препаратом V. Но он странно себя ведёт. — В плане? — Хьюи слышал, насколько напрягся его друг. Может так же опасался, как и Хьюи по началу, — Цветочки сажает, а не устраивает геноцид? Хьюи смотрел на небо, на Джона, который снова врезался в здание, отлетел в сторону и закружился, пытаясь понять, где верх. — Нет, — сказал он, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Тут хаос полный. Но он… он врезается во всё, как будто… мне кажется, он не видит ничего. Он даже не реагирует на звуки нормально. Только на шум. На том конце повисла тишина. Потом раздался голос Бена — уже не насмешливый, а напряжённый, даже встревоженный. — Блять. Он так и в космос отъебнет, если не будет контролировать силы. И если он начнёт использовать суперскорость — мы его не найдём. Хьюи замолчал. Он смотрел вперёд, и его дыхание остановилось. Туда, где заканчивался хаос, армия уже выстраивалась в боевые порядки. Бронемашины перекрывали улицы, солдаты бежали, занимая позиции. Над районом нависал тёмный силуэт — военные вертолёты кружили, как стервятники. А в центре всего этого, в эпицентре безумия, возвели купол. Прозрачный, но прочный, он накрывал Джона. Мужчины в форме заулюлюкали, довольно глядели на купол, как на стеклянную банку, в которую поймали насекомое. Джон бился о его стены, и каждый удар сотрясал конструкцию, но она держала. — Это плохо, — сказал Хьюи, и голос его сорвался. — Это очень, очень плохо. — Что там, Хью? — голос Бутчера был резким, требовательным. Хьюи смотрел, как Джон бьётся о стены купола. Его руки были раскинуты, лицо искажено от страха, и он метался из стороны в сторону, как зверь в клетке. Над ним, в небе, зависла бомба — или, может быть, ракета, — и Хьюи понял, что время вышло. — Они его окружили, — сказал он, и голос его был глухим, почти безжизненным. — они... Они сделали купол. И у них есть бомба. — Блять, — выдохнул Бен. — Бен, гони, — все, что сказал Бутчер перед тем как повесить трубку. Бена не нужно было просить дважды. Хьюи смотрел на купол, на Джона, и внутри него всё сжималось. Джон снова врезался в стену, и его голова мотнулась в сторону, как будто он пытался понять, где выход. Он не видел. Он не слышал. Он просто был в панике, и эта паника убивала его. Хьюи закрыл глаза. И исчез. Он появился внутри купола, в нескольких метрах от Джона. Воздух здесь был горячим и спёртым, пахло озоном и потом. Джон замер на секунду, услышав хлопок. — Спокойно, — сказал Хьюи, и его голос был тихим, как будто он говорил с напуганным животным. — Спокойно, всё нормально. Джон не реагировал. Он попытался взлететь, но ударился о верхнюю часть купола и упал, кувыркаясь в воздухе, кажется, даже не понимая, где верх. — А, да... Ты не видишь и не слышишь меня. — прошептал Хьюи. Он щёлкнул пальцами достаточно громко, почти рядом с ухом Джона, но тот просто мотал головой, как будто пытался сбросить с себя какую-то пелену. Хьюи перевёл взгляд на военных. Они стояли за куполом, их оружие было направлено внутрь. Он видел их лица — напряжённые, решительные. Они не собирались слушать. Они собирались стрелять. — Пожалуйста, выслушайте меня! — крикнул Хьюи, и его голос дрожал, но был громким. Хьюи не мог сдаться, — Он не хочет причинить вам вред! Один из военных — высокий, с жёстким лицом — покачал головой. — Покиньте купол, — сказал он, и его голос был холодным, как сталь. — Если вы не хотите, чтобы вас задело вместе с террористом. — Он просто ничего не видит! — закричал Хьюи, и внутри него что-то оборвалось. — Дайте мне минуту! — Это ваш последний шанс, — ответил военный, и его рука поднялась вверх, давая сигнал. Хьюи посмотрел на небо. Там, над куполом, уже нависала тень — бомба, которая должна была уничтожить всё внутри. Он смотрел на Джона, который снова врезался в стену и просто не мог позволить этому случиться. Его рука сжала запястье Джона. Тёплая кожа, пульс, который бился так же быстро, как сердце Хьюи. Джон дёрнулся — резко, как дикая кошка, — но Хьюи не отпустил. Он сжал пальцы и закрыл глаза. Мир схлопнулся. *** Бен вышел вперёд, не повышая голоса. Он просто стоял, и этого было достаточно. Толпа военных замерла, когда он появился из дыма и пыли, будто призрак из старой войны. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии читалась такая уверенность, что даже генералы на мгновение забыли, что у них в руках оружие. — Я — Солдиер-бой, — сказал он, и его голос был громким, но не крикливым. Он звучал так, как звучат приказы, которые не обсуждают. — Вы знаете меня. Вы знаете, что я могу сделать. И вы знаете, что я не шучу. На мгновение воздух повис в напряжении. Военные переглянулись. Один из офицеров, с жёстким лицом и нашивками, шагнул вперёд. — Мы не можем просто так… — начал он. — Можете, — перебил Бен, и его голос стал мягче, но не менее опасным. — Вы не будете стрелять. Вы знаете, что я делал для этой страны. Вы знаете, что я могу сделать для неё снова. И поверьте мне — я не хочу, чтобы этот день стал днём, когда вы запомнили меня по-другому. Офицер заколебался. Он смотрел на Бена, на его спокойное лицо, и в его глазах мелькнуло сомнение. Бен мог бы сказать больше. Мог бы напомнить о тех днях, когда его не смогли даже убить, и только чудом, в Божьей помощью, засунули в креокамеру, а имя произносили с ужасом. Но он не стал. Он просто ждал. И офицер сдался. — Отзовите бомбу, — сказал он, и его голос был глухим, почти безжизненным. — Отзовите приказ. Бен кивнул, и в его глазах мелькнула благодарность. Он развернулся и направился к Бутчеру, чувствуя, как его плечи начинают дрожать от напряжения. Он не видел купола за собой. Он видел только пустоту. Джона там не было. — Понятно, — сказал Бутчер, и его голос был ровным, хотя внутри него всё дрожало не меньше. — Хьюи телепортировал его. Бен остановился, и его лицо стало бледным, почти серым. Он не сказал ни слова — просто кивнул, и его челюсть сжалась. Он выглядел так, будто его сейчас стошнит. Бутчер отвёл взгляд и торопливо набрал знакомый номер. Наверное один из немногих, который он наизусть знал. Гудки. Ещё один. И наконец — ответ. — Хью, — сказал Бутчер, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Как обстановка? Вы где? Не вижу вас.. — Мы… мы в нескольких кварталах отсюда, пришлось действовать быстро, армия вообще меня не слышала. — голос Хьюи был прерывистым, с сильной потугой, как будто он пытался удержать что-то тяжёлое. — Блять, Джон, стой! — крикнул он в сторону, — Просто стой пожалуйста! Бутчер сжал телефон так, что побелели костяшки. Он посмотрел на Бена, который стоял рядом, прислушиваясь к разговору. Его лицо было бледным, напряжённым, но он не двигался. Он ждал. — Хью? Порядок? — Д-да.. — Нет места, которое бы это чудо не смогло сейчас разьебать. — рассуждает Бутчер, глазами бегая в поисках решения, и как ни странно, находит его, — Верни его обратно под купол. Солдатик отжал его у Армии... — Ахренел? — почти сразу отзывается Бен. И наверное впервые выглядит по-настоящему.. Испуганным? Чтобы сам солдатик и не контролировал ситуацию... видимо, она и правда входит в разряд пиздеца. Бутчер и по собственному бьющемуся сердцу это понимает. Масштаб трагедии едва не стал мировым. Но в этот раз даже злодея, как такового, нет. Бутчер выставляет руки в примирительном жесте: — Да там в себя приведем уже вернемся в нормальное место.. Я по твоему совсем конченый еблан? — Да. — незамедлительно отвечает Бен, ловя на себе осуждающий взгляд Бутчера. Ну хуле ты щеришься опять. Уже прошли этот этап ещё в твоей тачке... — Хью, ты меня понял. — все, что говорит Бутчер, — Давай. Бутчер поворачивается к Бену. — Все будет нормально. — Знаю. — Ну и не психуй тогда. — Я и не психую. Если бы оба могли метать молнии, то вероятно город бы уже снова был в огне. Бен дышит тяжело, глядит со слабым, даже скорее вынужденным, доверием на бывшего врага. — А ты.. прямо можешь все этих козлов заставить сделать? — внезапная мысль озарила Бутчера. Бен глядит на него со слабым пониманием. — Хоть дерьмо своё жрать будут. Мужчины друг другу одобрительно улыбаются, будто раньше и не хотели морды бить. — Скажи чтоб метнулись за ушным протезом. *** Хьюи по началу даже не понял, куда телепортировался. Все произошло слишком быстро. Мир схлопнулся, и он почувствовал, как его тело выворачивается наизнанку — привычное, почти знакомое ощущение, но на этот раз оно было другим, потому что не отпускал Джона. Его пальцы всё ещё сжимали чужое запястье, и он чувствовал, как под его ладонью бьётся пульс — быстрый, неровный, панический, будто человек рядом с ним сейчас взорвется. Хьюи открыл глаза и увидел пустоту. Они стояли на заброшенной стройке. Где-то далеко, на горизонте, виднелись огни города, но здесь было тихо. Слишком тихо. Вокруг — голые бетонные стены, ржавая арматура, груды строительного мусора, оставленного на произвол судьбы. Здесь не было ни людей, ни машин, ни сирен. Только ветер, который гулял между недостроенными этажами. Хьюи выдохнул — длинно, прерывисто, — и его пальцы дрожали, когда он попытался разжать хватку. Но они не слушались. Они сжимали запястье Джона так сильно, что побелели костяшки. Он не знал, почему не отпускал его. Может быть, потому что боялся, что он сейчас придет в себя после телепортации и попытается сбежать. Может быть, потому что просто не мог разжать пальцы после всего, что произошло и по-хорошему Хьюи нужно проверить нет ли у него инсульта. Ситуация действительно за гранью. Он удерживал Джона. Он, Хьюи Кэмпбелл, который когда-то боялся находиться с ним в одном квартале, держал Патриота. Держал его так, что тот не мог вырваться. И внутри него закипало странное чувство — смесь ужаса и удивления. Он был сильным. Достаточно сильным, чтобы удержать его. Но когда он опустил взгляд, его сердце пропустило удар. Джон был голым. Совершенно голым. Его одежда пропала при телепортации. Хьюи не был удивлен этому исходу. Ни раз, ни два он телепортировал людей и те оставались в адамовых костюмах. С этим ничего поделать было нельзя и места смущению почти не осталось. Но то, что он видел.. Хьюи испытал не смущение. Синяки. Шрамы. Следы пальцев на бёдрах, на груди, на шее. Глубокие, багровые, они были повсюду, как клейма, которые кто-то оставил на его теле. Хьюи смотрел на это, и внутри него всё переворачивалось. Он всегда был эмпатичным и чувствительным парнем, переносящим чужую боль на себя. И если бы.. В таком виде он увидел Энни, то сам не знал бы, что оставил от этого мира. Хьюи понимал, что времени, пока Джон обездвижен не так много. Каждый по разному переживает телепортацию: кто-то блюет, кто-то плачет бесконтрольно, кто-то грозится упасть в обморок или находится в прострации, но так или иначе все достаточно скоро приходили в себя. Хьюи достал телефон и набрал номер Бутчера. Гудки. Ещё один. И наконец — ответ. — Хью, — голос Бутчера был ровным, но Хьюи слышал в нём напряжение. — Как обстановка? Вы где? Не вижу вас. — Мы… мы в нескольких кварталах отсюда, — сказал Хьюи, и его голос был прерывистым, с сильной потугой. Он чувствовал, как его рука начинает дрожать, когда Джон снова дёрнулся. — Пришлось действовать быстро. Армия вообще меня не слышала. Джон дёрнулся. Он не слышал Хьюи, но почувствовал, что его держат. Его тело напряглось, как струна, и он попытался вырваться. Его руки взметнулись вверх в попытке взлететь. — Блять, Джон, стой! — крикнул он в сторону, и звук удара прорезал тишину — Джон ударился о бетонную стену и отлетел в сторону, но Хьюи не отпустил его. — Просто стой, пожалуйста! Мышцы Хьюи ныли от того, с какой силой нужно было его удерживать, чтобы не дать оторваться от земли снова. — Хью? Порядок? — Д-да, — ответил Хьюи, и его голос дрожал. — Я… я держу его. — Нет места, которое бы это чудо не смогло сейчас разьебать. — отзывается Бутчер, — Верни его обратно под купол. Солдатик отжал его у Армии. На том конце повисла тишина. Потом Хьюи услышал голос Бутчера — уже к кому-то другому: — Да там в себя приведем, уже вернемся в нормальное место, — ответил Бутчер, и в его голосе была сталь. — Я по твоему совсем еблан? Следом Хьюи ураздражённый вдох Бутчера. — Хью, ты меня понял. Давай. Хьюи хотел ответить, но в этот момент Джон дёрнулся снова. Его тело изогнулось, и из его глаз вырвался свет. Алый, ослепительный, он ударил куда-то в сторону, и Хьюи едва успел увернуться. Лазер прошёл в сантиметре от его головы, и он почувствовал жар, который обжёг кожу. — Блять! — выдохнул он, и его рука соскользнула с запястья Джона. Джон взмыл вверх. Его тело было напряжённым, руки раскинуты в стороны, и он парил в воздухе подбитой птицей. Хьюи не думал. Он просто закрыл глаза, и его тело среагировало быстрее, чем его разум. Он появился рядом с Джоном — в воздухе, на высоте нескольких десятков метров, — и его рука снова сжала его запястье. Джон дёрнулся, но Хьюи не отпустил. Он сжал пальцы, и мир вокруг них схлопнулся с тихим, почти неслышным хлопком. Они оказались внутри купола. *** Бутчер увидел его сразу. Джон стоял в центре купола. Хьюи телепортировался к Бутчеру. Он был совсем без сил. — Ты отлично справился приятель. Остался один подход. — говорит Бутчер. Хьюи только слабо кивает, прикрыв глаза. — Я надеюсь у тебя есть хоть какой-то план. Сейчас он может тебя убить... Бутчер грустно усмехается, затем глядит на Джона. Он видел каждый синяк, каждый шрам, каждое багровое пятно на его коже. Кто-то оставил на нём свои отметины. Кто-то использовал его тело так, как хотел. И теперь Джон стоял здесь, дрожа, пытаясь прикрыть себя руками. Бутчер смотрел на это. Собственное сердце, которое давно должно было сгнить от рака, болезненно щемило. Бутчер решает набить Кевину морду, когда разберется с главной проблемой. Хотя вероятно ему придется уступить очередь нервному папаше. Бен уже стоял рядом с протезом. Напряженный, как натянутая струна. Взгляд его был на тысячу ярдов. — Есть, но действовать надо быстро. Телепортируй нас к нему, Хью. Он знал, что должен сделать, знал, что по началу испугает Джона. Но это было единственное, что он мог сделать. Хьюи берёт за руки и Бутчера, и Солдатика, сделав глубокий вдох. Мир вновь схлопывается. В этот раз всего на пару секунд. Бутчер шагнул вперёд, и его тело начало меняться. Щупальца вырвались из его спины — тёмные, скользкие, они двигались, как живые существа. Его задача была простой: не дать сьебаться, пока Бен пытается справиться с протезом. — Так, давай, не дури, — говорит Бутчер, скорее сам себе. Докричаться до Джона сейчас он не мог, хотя все бы отдал, чтобы он хотя бы слышал, если не видел. Чувствуя чужое присутствие, Джон отшатнулся ударившись спиной о стену купола. Его голова мотнулась в сторону, и он попытался взлететь, но щупальца уже обвили лодыжки и талию. Руки бесполезно делали характерные полёту движения. — Бен, протез, — сказал Бутчер, не оборачиваясь. — Давай не тяни кота за яйца. Бен подошёл, держа в руках протез. Его лицо было напряжённым, но он не сказал ни слова. Только стал активировать хреновину последней модели, искренне надеясь, что она вообще подойдет. Во всяком случае учёный клялся здоровьем собственной матери, что все пройдет хорошо. Однако, стоило подойти сзади, как Джон начал брыкаться. Бен чуть не выронил аппарат. — Да еп твою.. — отчаянно выругался Солдатик. Бутчер тихо выдохнул. Так дело совершенно не пойдет. Не столько от усталости удерживать неконтролирующего силы супера, сколько.. От неправильности происходящего. Ну не должно это решаться силой. Не с Джоном. Бутчер видел, как Джон дрожит, как его руки бессильно висят в воздухе; видел, как его голова мотается из стороны в сторону, пытаясь понять, что происходит вообще. И то, что он полностью обнажённый ситуации вообще не помогало. Он решается. Бутчер подошёл вплотную и накинул на плечи Джона свой старый, потертый плащ. Ткань была мягкой, тёплой, и она пахла табаком и старой кожей. Пахла Бутчером. Джон вздрогнул, когда плащ коснулся его кожи, но не отшатнулся. Он замер, и его руки схватились за края плаща, сжимая их. Время тянется мучительно медленно. Бутчер не может пошевелиться. Он замер, наблюдая, как Джон коснулся его щупалец. Движения были осторожными, почти боязливыми. Его пальцы скользнули по их поверхности, ощупывая их, изучая. Бутчер сглатывает, прикрыв глаза. В груди теплилось нарастающее облегчение, но такое болезненное, что щипало в глазах. — Давай, приятель, ты уже узнал меня. — тише произносит Бутчер. Конечно, Джон не слышит. Но тянется. Его руки медленно, будто пытаясь сориентироваться в пространстве, поднялись вверх, к лицу Бутчера. Пальцы коснулись щетины, и Джон замер на мгновение. Для Бутчера же замер весь мир: застыл Хьюи, оставбевший, вдали от ребят, но следящий за происходящим, застыл Бен, который смотрел в спину своего сына — застыли все. Все кроме тонких пальцев, которые уже скользнули по щеке, ощупывая её. Бутчер слабо улыбнулся, наблюдая, как пальцы поднялись к бровям, затем опустились к губам. Они касались их, как будто пытались запомнить их, убедиться. Бутчер стоял неподвижно. Он позволял ему это делать. Он позволял ему трогать его лицо, чувствовать его, узнавать его. Его сердце билось быстрее, и он чувствовал, как его глаза начинают гореть. — Вильям? — услышал наконец он голос Джона. Тихий, полный неверия. — Это ты? Ты.. здесь? Бутчер смотрел на него. На его слепые глаза, на его дрожащие руки, на его лицо, лишившиеся щёк, но приобретшее болезненную бледность. Он хотел сказать ему что-то, хотел успокоить его, но слова застревали в горле. Бутчер только коснулся белобрысой головы собственной дрогнувшей рукой. Этого было достаточно, чтобы Джон вцепился в него как клещ. Как будто боялся, что это снова шиза. Как будто боялся, что в руках окажется пустота. Бен смотрел на это, и внутри него закипало странное чувство. Не злость. Не ревность. Что-то другое. Он смотрел на Джона, на его избитое тело, на его дрожащие руки, и он понимал, почему тот цепляется за Бутчера. Он понимал, что этот человек был единственным, кто не давал его в обиду в тюрьме. Единственным, кто защищал его. Единственным, кто был рядом, когда Бена не было. Но Бутчер… Его чем-то примитивным не оправдать, не обесценить, как бы Бен не ненавидел это снежинкино слово. Бен видел, как его пальцы сжимаются на затылке Джона, как он притягивает его ближе, как его глаза — эти чёрные, всегда спокойные глаза — начинают блестеть. Бен думал, что Бутчер не умеет плакать. Думал, что этот человек — из камня, из стали, из того дерьма, из которого делают тех, кто даже от перцовки слезу не пролил бы. Но этот человек, черствый, хамоватый.. Он жмурясь, целует Джона в лоб. На душе скребутся кошки. Он смотрел на них, и внутри него всё замирало. Не от нежности — Бен не был нежным человеком, он никогда не был им. От странного, почти болезненного чувства, которое он не мог назвать. Он не хотел думать о том, что он упустил его. Не как охотник упускает добычу. Как отец упускает сына. Просто упустил. Но может не в самые плохие руки. Во всяком случае эти руки нравятся его сыну. Он подошёл ближе, держа в руках протез и слуховой аппарат. Его лицо было спокойным, но внутри него всё дрожало. — Ну всё, хорош обжиматься, пидарьë.. — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Нужно уходить отсюда.