blood & blind

Энни не спала уже вторую ночь. Глаза саднило от напряжения, голова гудела, а сердце колотилось каждый раз, когда телефон издавал хоть какой-то звук. Энни сидела на кухне в их маленькой квартире, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и смотрела на экран, где застыло последнее сообщение от Хьюи. Короткое, сбивчивое: "Всё хорошо, скоро буду". Это было больше суток назад. И с тех пор — тишина. Она знала, что он там. Знала, что он с Бутчером, с Солдатиком, пытаются найти этого бедолагу Джона, которого милосерднее уже было усыпить, но он снова оказался в эпицентре хаоса. Энни не вмешивалась. Не потому что не хотела. Потому что знала, что нужна ему здесь, в безопасности. Потому что если бы она тоже поехала, то оставила бы дом пустым, а Террор — без присмотра. В каком-то смысле это тоже помощь. Звонок раздался в три часа ночи. Энни подскочила, едва не опрокинув чашку. Номер был незнакомым, и внутри неё всё сжалось. — Алло? — её голос дрожал, хоть она и старалась говорить ровно. — Мисс Дженьюэри? Это из городской больницы. Ваш партнер, Хьюи Кэмпбелл, был доставлен к нам. Он жив, но состояние стабильное. Вы можете приехать. Она не помнила, как добралась до больницы. Тело двигалось само — она просто встала, взяла ключи, села в машину, и уже через двадцать минут стояла у входа, чувствуя, как её сердце колотится с бешеной скоростью. Больница пахла антисептиком и чужим потом. Этот запах въедался в лёгкие, оседал на языке, и Энни чувствовала, как он смешивается с её собственным страхом, делая его гуще, тяжелее. Она сидела на жёстком пластиковом стуле у койки Хьюи, сжимая его ладонь, и смотрела, как его грудь медленно поднимается и опускается в такт дыханию. Свет в палате был тусклым, больничным — тем самым, который не даёт теней, но и не даёт успокоиться, потому что он везде. За окном было темно, и только редкие фонари пробивались сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосы. Где-то в коридоре слышались шаги — тяжёлые, усталые, как у людей, которые привыкли к этой бесконечной ночной вахте. Хьюи пошевелился. Его веки дрогнули, и он открыл глаза — медленно, как будто выныривал из глубокой воды. Его взгляд был расфокусированным, но когда он увидел её, в нём появилась та самая искра, которую Энни знала так хорошо. — Привет, Энни, — сказал он, и его голос был хриплым, как у человека, который давно не пил. — Ты уже здесь.. — Я всегда здесь, — ответила она, и её голос дрогнул. — Ты меня напугал. Она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле, и она просто наклонилась к нему. Её руки обхватили его плечи, и она прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. Он был живой. Он был тёплый. Он был здесь. — Прости, что напугал тебя, — сказал он, и его пальцы скользнули по её волосам. — Но теперь все хорошо, все закончилось. Энни отстранилась и посмотрела на него. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и на виске, прямо у линии роста волос, виднелся шрам. Красный, свежий, он выделялся на его коже, как клеймо. Она коснулась его пальцами, и он вздрогнул. — Джон.. Это он сделал? Хьюи кивнул, и его взгляд стал серьёзным. — Он не хотел, — поспешил успокоить(?) еë Хьюи, — Он не видел меня и не слышал... Слепой Патриот куда опаснее зрячего. Энни смотрела на него, и внутри неё закипала боль. Она хотела злиться на Джона. Хотела винить его за то, что он сделал с Хьюи. Но она видела глаза Хьюи — в них не было ни злости, ни обиды. Энни сжала его руку и кивнула. Она не могла простить Джона. Но она могла понять. — И... Как сейчас Бутчер и Джон? — спросила она, и её голос был тихим. Хьюи откинулся на подушку, и его глаза стали задумчивыми. — Я помню, как мы вышли из купола, — сказал он, и его голос был ровным, как будто он пересказывал сон. — Мы просто вышли. Я вот... помню, что в тот момент я понял — всё закончилось. Настоящий ад закончился, Энни. Наверное даже преодолев Патриота я не испытал такого облегчения, как во время спасения Джона. Сюрреализм как он есть. Воспоминания приходили к Хью урывками. — Насколько всё плохо? — спросил Джон. Он был первым, кто нарушил тишину. Он выглядел растерянным, но его голос был почти спокойным, будто сонным или даже ленивым, будто ранее не метался в панике побитой птицей. И все же слишком тихим. Хьюи пришлось даже напрячь слух, чтобы услышать вопрос. — Критично, но папочка тебя отмазал, — ответил Бутчер, и в его голосе была привычная усмешка. — Бен теперь ответственный родитель. Джон замер на мгновение. Его лицо стало напряжённым, и он повернул голову в сторону Бена, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, — кстати он тут. И это он любезно надел на тебя слуховой аппарат. — О... привет, — сказал Джон, и его голос был тихим, почти неуверенным. — Я думаю, что должен тебе рассказать, столько должен… — Да я уже в курсе, — перебил его Бен, и его голос был сухим, казалось, что даже поникшим, — Злишься на старика своего, да? Джон, казалось, удивился вопросу. — Что? Нет. Я… я хотел спросить кое-что другое, пока ты не ушел. — Джон задумался, будто насколько это к месту. Хьюи видел как робкое, брошенное "пока ты не ушёл" попало в Бена. Попало куда надо, заставляя его стать серьёзным. Даже не перебивать Джона, который откровенно не решался задать вопрос. Пальцы начинают подрагивать на локте Бутчера. Джон слышал, как Бен стоит чуть поодаль, как его дыхание — ровное, почти раздражённое — смешивается с тишиной. Джон знал, что Бен смотрит на него. Он чувствовал этот взгляд — тяжёлый, изучающий, он давил на него, заставляя его чувствовать себя маленьким и глупым. Он должен был сказать это. Прямо сейчас, когда еще представится такая возможность?! Похуй на всё остальное. — Я понимаю, что это неуместно, но.. — а мысль возьми да улети, — Да блять... — Он замолчал, и его челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. Он чувствовал, как Бутчер слегка сжимает его плечо, как он пытается передать ему свою уверенность. Но это не помогало. Джон всё ещё стоял, и слова застревали в его горле, как камни. Бен вздохнул. Длинно, почти устало. Джон слышал, как он переминается с ноги на ногу, как его голос становится ровным, почти скучающим. — Ну не томи, — сказал Бен, и в его голосе была та самая лёгкая, почти насмешливая интонация, которую Джон знал так хорошо. — Давай, спрашивай уже. Я жду. Джон замер. Он не ожидал этого. Он думал, что ему придётся бороться за каждое слово, что ему за Беном чуть ли не бежать, чтобы он услышал. А Бен просто сказал это — легко, почти небрежно, как будто он ждал этого вопроса всё это время. Может реально ждал? — Я все же хотел бы получить твоё благословение. — Джон заканчивает свою мысль и смотрит в сторону Бена. Повисла тишина, прерванная тихим, ликующим смешком Бутчера. Он косился на Бена, и в карих глазах была та самая усмешка, которую Хьюи знал очень хорошо: Бутчер откровенно смакует этот момент. Его взгляд говорил, кричал, откровенно потешаясь: «Ну что, неужели сможешь отказать своему брошенному слепому чаду, которое едва не умерло? Ну вот посмотри ему в эти большие голубые глазки в скажи, какой ты гандон» Бен скрипнул зубами, и Хьюи видел, как его челюсть сжалась. Он смотрел на Джона, и его лицо было напряжённым, как у человека, который пытается принять решение, которое вообще не хочет принимать. — Блять.. — Бен понимает, что его припер к стенке его собственный слепой, прости Господи, сын, — Да черт с вами, — сказал Бен, и его голос был глухим, почти неохотным. — Но если Бутчер проебется и обидит тебя, возвращайся домой. Джон замер. Его лицо стало растерянным, и он повернул голову в сторону Бена, как будто пытался понять, что он только что сказал. В каком смысле вообще "домой"? — Поздно уже бояться отпускать свою принцессу на бал, Бен, — не без беззлобной ревности отозвался Бутчер. — Нам за сорокет. Хьюи фыркнул от смеха, и это движение отозвалось в его теле тупой болью. Он почувствовал, как его голова кружится, и прислонился к стене, пытаясь удержать равновесие. — Хью, — сказал Бутчер, и его голос стал резким. — Ты что-то побледнел. Ты как? Хьюи пожал плечами, и его голос был слабым, почти безжизненным. — Я в порядке, — сказал он. — Просто.. Дайте минутку. — Хьюи? Тут Хьюи? – это последнее что он услышал. Хьюи не помнил, как Бутчер подхватил его под локти. Не помнил, как его ноги перестали слушаться. Он помнил только, как оказался здесь — в больничной палате, на этой койке, с Энни, которая сжимала его руку и смотрела на него с такой тревогой, что у него сжималось сердце. Энни косилась на корзину, стоящую у его койки. Она была украшена, с конфетами, фруктами и неживыми цветами, и наверху, на маленькой открытке, было написано: «Прости, что чуть не сжёг тебе лицо». Всё вставало на свои места. — Господи, — прошептала она, и её голос дрожал от смеси смеха и гнева, — ладно, надеюсь, нас пригласят, как подружек невесты. Хьюи улыбнулся, и его улыбка была усталой, но искренней. — Придурок.. Я говорил, что не злюсь на него. — вздохнул Хьюи, —Но ладно, это реально мило. Покажи, что там... *** Они встретились у входа в больницу. Не через день, как планировалось, а на следующее утро, когда Хьюи выписали. Бутчер стоял у стены, прислонившись к ней плечом, и смотрел, как он выходит, опираясь на плечо Энни. Медленно. Осторожно. Будто каждое движение давалось ему с трудом, хотя врачи сказали, что он уже почти здоров. Хьюи выглядел бледным, но на его лице не было той постоянной тревоги, которая жила в нём последние месяцы. Только усталость. И странное, почти детское облегчение. Бен стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Джон держался рядом с Бутчером. Слуховой аппарат был на месте — он слышал каждый шаг, каждое дыхание, каждое слово. Это утерянное ощущение было потрясающим. — Спасибо, что пришёл, Бен, — сказал Хьюи, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я реально хочу избавиться от сил. Если... Ты будешь капитаном, то мне нет смысла переживать. Сможем пожить с Энни далеко отсюда. Бен хмыкнул, и его голос был сухим, почти безразличным: — Я бы и с тобой в команде стал капитаном... Но ладно. Выжгу это дерьмо из твоей крови. Только нам нужно отойти подальше, чтобы я не разнёс половину квартала. — И.. Сильный будет взрыв? — уточняет Энни. — Небольшой, — ответил Бен, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Твой муженек даже не почувствует этого. Просто постоит рядом, пока я буду делать свою работу. Энни знала, что Солдатик лукавит. Она помнит масштабы предыдущего взрыва. И все же была благодарна этой маленькой лжи. Так было не так страшно вновь отпускать Хьюи. Хьюи только кивнул, и его плечи опустились, как будто он сбросил с себя невидимый груз. По настоящему. Да, вероятно Стен всю голову ему выебет, может лишит ганарара, но не придумали ещё такую степень похуизма, чтобы описать, насколько это не волновало Хьюи. Они могут просто уехать в отпуск, подальше от проклятого Нью-Йорка, а может и Америки в целом. — Я так понимаю, что Джон тоже хочет избавиться от сил, — будто бы без интереса уточняет Бен, однако.. Конкретно сейчас он был заинтересован как никогда. Джон кивнул. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он чувствовал, как Бутчер сжимает его локоть, как его пальцы теплые, как он стоит рядом, и это давало ему уверенность. — Я всё ещё ничерта не вижу, — ответил Джон, — Так что да. Это реально опасно, если эти силы останутся при мне. Бен смотрел на него долго, очень долго. Он вспомнил тот день, когда он впервые увидел Джона — как он в панике пробил потолок, лишь бы солдатик не выжег препарат ви, как прятался за Райаном, надеясь, что в Бене проснутся отцовско-дедовские чувства и решит не помогать пацанам убивать собственное чадо. И теперь он стоял здесь, перед ним, и смотрел, как Джон отказывается от того, что когда-то было его единственной целью. Отказывается от силы, от власти, от всего, что он так долго искал. Отказывается, потому что он хотел быть человеком с другим человеком. К сожалению Бена, этот человек Билли Бутчер. — Молодец, — сказал Бен, и его голос был хриплым, почти неслышным. Джон смотрел в пустоту, и его глаза были широко открыты. Он не видел лица Бена, но он слышал его голос, слышал, как тот изменился. Как в нём появилось что-то новое, что-то, чего он не слышал раньше. Бену понравилось. Понравилось, насколько могут тронуть его слова. Даже кулаками он не добивался дрожи в чужом теле. Джон не просил, нет, но Бену самому хотелось сказать. — Я тобой горжусь. Джон замер. Сначала он просто не понял. Слова Бена повисли в воздухе, и Джон слышал их, но его мозг отказывался их обрабатывать. — Мной? — переспрашивает Джон, чувствовуя, как его лицо начинает гореть, а щеки становятся теплыми. — Да, — сказал Бен, и его голос стал мягче, при виде того, как лицо Джона озарилось улыбкой — не той, натянутой, которую он носил годами, а настоящей, искренней, не отрепетированной с психологами воут. Губы Джона дрогнули, и он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле, как будто они были слишком большими для его рта. Он почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, как его тело подрагивает от перевозбуждения. Хотелось запрыгать на месте, хотелось обнять отца — реально громкое слово "отец", Вау — и никогда не отпускать его. Но это бы спугнуло его, 100%, эмоциональная раскрепощенность не была его сильной стороной. И даже эти слова, будто нехотя сказанные, Джон будет хранить годами. — А ты... Бутчер? — наконец-то спросил Хьюи неуверенно, но с очевидной надеждой его друг ответит правильно, — Что насчёт тебя? Бутчер пожал плечами, и его голос был ленивым, почти скучающим: — Не, я свои силы оставлю. Повисла тишина. Хьюи смотрел на него, и в его глазах было осуждение. — Ты серьёзно? — спросил Хьюи, и его голос дрогнул. — Бутчер, ну включи ты голову, нам уже не нужно быть суперами.. — Ну да, — отозвался Бутчер, — Они меня вполне устраивают... Ты же знаешь, Хью, я не привык полагаться на других. А теперь у меня есть силы, которые могут помочь мне справляться с дерьмом, которое постоянно происходит вокруг. И явно не планирует прекращать происходить. Тонкие русые брови взметнулись вверх. Бутчер забавы Хью не понял, пока тот не заговорил: — Кто-то говорил на хуй войт и если мир наступает на одни и те же грабли, то пусть сдохнет. – напомнил Хьюи, многозначно глядя на Бутчера, — тебе тоже есть ради кого послать ублюдский Войт. Если бы Джон мог видеть, то поймал бы на себе взгляды сразу пятерых. Он мог бы сказать, насколько ему сейчас боязно лежать в одной кровати с супером. Он мог бы сказать, что даже если Бутчер никогда — он не сомневался в этом, — никогда не навредит, но самоконтрольная безумная сила пугает, когда ты всего лишь человек. Он мог бы сказать это. Он мог бы сказать многое. Но вместо этого он постучал пальцем по плечу Бутчера. Бутчер наклонился, и его ухо оказалось у губ Джона. Он чувствовал его дыхание — тёплое, почти невесомое, — и его пальцы на мгновение сжались на его локте. — Я надену костюм Хоумлендера, — прошептал Джон, и его голос был тихим, почти интимным, — и мы будем очень долго заниматься безудержным сексом, если ты все-таки избавишься от суперсил. Ох, ты-ж блять! Никто не слышал этого. Никто, кроме него. Лицо Бутчера становится таким растерянным, будто перед глазами случился большой взрыв. Бутчер не ожидал этого. Он не ожидал, что Джон использует этот аргумент. Он поправил ворот гавайской рубашки, ощущая, насколько сейчас не хватает воздуха и с недоумением смотрел в глаза Джону, на лицо, на его спокойное выражение, и внутри него закипало противоречивое чувство: Как одновременно этот парень может быть таким невинным и горячим одновременно? Ебаный Джони. Ебаный пиздец. И Бутчер знал, почему Джон это делал. Он знал, что для Джона это не просто флирт. Это была сделка. Это была просьба. Это был способ сказать: «У меня был пренеприятный опыт с супером и я боюсь твоих сил. Я боюсь, что ты случайно причинишь мне боль, даже если не захочешь. Пожалуйста, стань человеком.». Бутчер был бы самой отпетой мразью, если бы не откликнулся на нее и — круглым идиотом, если бы отказался от предложения все-таки трахнуть именно Хоумлендера. Он невольно вспоминает брошенное обещание Хьюи, злую черную почти шутку, которую как ветром сдуло при первой встрече в тюрьме. А теперь этот человек стоял перед ним, и предлагал ему то, о чём Бутчер когда-то планировал, но передумал в первый же день. И блять, когда он сам предлагает — это было другое. Это было нечто более сложное, но ласкающее мужское эго: Даже бывший злейший враг — и по всей видимости будущий муж(?!) — хочет его, Бутчера. Хочет вопреки такому страшному пиздецу, от которого люди становятся фригидными социофобами. Джон мог бы закрыться в себе, бояться прикосновений, шарахаться от любого, кто подходит слишком близко.. Но не делает этого. И если чтобы так продолжалось, нужно отказаться от сил, то и хер с ними. — В целом, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным, — я и будучи человеком прекрасно себя чувствую. Он переобулся буквально в воздухе. Его голос стал увереннее, хотя внутри распространялся тихий шок. Бен глядел на Бутчера с подозрением: — А чего это ты передумал? — Ничего, — буркнул Бутчер, и его голос был слишком быстрым, слишком тихим. — Просто решил, что суперсилы — это, возможно, перебор. В топку их. *** Джон не торопился выполнять свою часть сделки, а Бутчер не торопил события. Билли Бутчер, оказывается, очень деликатный парень. Или как описывал Джон в своих письмах: чуткий мужчина. Он сам себя не узнавал — он, который привык ломать, крушить и брать своё, вдруг превратился в того, кто терпеливо ждёт. Если бы кто-то сказал ему год назад, что он будет так трепетно относиться к кому-то снова, то рассмеялся бы тому в лицо. А сейчас он стоял в дверях их нового дома, смотрел, как Джон ощупывает стену, и внутри него всё переворачивалось. И хрен что с этим можно было сделать. Он помогал ему обживаться. В их новом доме — небольшом, но уютном, с большими окнами, через которые лился свет. Бутчер водил его по комнатам, держа за локоть, и объяснял, где что стоит. Стол — слева. Диван — прямо. Кухня — на звук воды. Он говорил это спокойно, терпеливо, и чувствовал, как пальцы Джона сжимают его локоть, как он прислушивается к каждому слову. Где-то с неба Бекка смотрела на него и наверняка ахуевала. Она видела, как он водит Джона по дому, как он помогает ему одеваться, как он подкладывает подушку ему под голову, когда тот засыпает на диване. Она видела, как он терпеливо ждёт. Как он не давит. И Бутчер знал, что если бы она могла сказать ему что-то, она бы просто усмехнулась и покачала головой: «Никогда бы не подумала, Билли. Никогда». К слову это было не единственное изменение. Собаку-повадыря они выбрали через две недели. Бутчер не настаивал, но знал, что Джону нужна независимость. Нужно было чувствовать, что он может справиться сам. И когда они приехали в приют, он смотрел, как Джон стоит посреди вольеров, прислушиваясь к лаю и повизгиванию. — Ты какую хочешь? — спросил Бутчер. — Пушистую, — ответил Джон, и в его голосе была та самая лёгкая усмешка, которую Бутчер так любил. Бутчер усмехнулся и повёл его вдоль рядов. Джон останавливался у каждого вольера, наклонялся, протягивал руку, чтобы собака могла его обнюхать. И когда он замер у одного из них, Бутчер увидел, как его лицо озарилось улыбкой. — Эта, — сказал Джон. — Она дышит на меня. Бутчер посмотрел на рыжую лохматую дворнягу, которая сидела у решётки и смотрела на Джона с таким выражением, будто ждала его всю жизнь. Бутчер сжал его плечо и ничего не сказал. Он просто заплатил за собаку и помог Джону надеть на неё ошейник. — Я назову её Бенжи, — сказал Джон, когда они выходили из приюта. — В честь Бена. — Он убьёт тебя за это, — усмехнулся Бутчер. — Да-а, но ещё убьёт тебя за то, что ты даже не попытался меня отговорить, — ответил Джон. Бутчер ничего не сказал. Он смотрел, как Джон держит поводок, как собака идёт рядом с ним, как его лицо становится спокойным. И внутри него закипало что-то тёплое. Дома было шумно. Террор, который до этого мирно спал на диване, мгновенно ожил, едва Бенжи переступила порог. Он подбежал к ней, обнюхал, вильнул хвостом и вскочил на неё. Что Бутчер, что Террор прелюдии особо не любили. — Охоу, ну ты зря опасался, что Террор не примет твою Бенжи. Пусть чувствует себя как дома, — усмехается Бутчер глядя, как Террор, явно радуясь новой подруге, предпринимает попытки продолжить род. Бенжи не выглядела расстроенной — скорее удивлённой — и просто стояла, позволяя этому псу заниматься своими делами. Джон прислушался и нахмурился. Он слышал, как Террор тяжело дышит, и на его лице появилось выражение лёгкого недоумения. — Странно, — сказал он, прислушиваясь к звукам. — Они дышат как-то тяжело. У них там всё хорошо? Бутчер кажется приложил все силы мира, чтоб не поржать. И все же было в этом что-то забавное, может даже трогательное. Джони реально не понял. — Что? — переспросил Бутчер, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — А, да... Они просто знакомятся. Обнюхиваются. Это нормально. Знаешь, собаки так делают. Бенжи тихо тявкнула, и Бутчер почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он надеялся, что Джон не догадается. Что он просто примет это за обычное поведение собак. В конце концов у него раньше не было животных. — А, ну.. Ладно. Значит, приживется. — Джон кивнул, и его лицо стало спокойнее. Бутчер выдохнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать его. Он покосился на собак, которые всё ещё были заняты, и решил, что расскажет эту историю Хьюи. Но только если тот пообещает хранить молчание. — Ладно, идем, пусть нюхаются, — сказал Бутчер, подходя к Джону и беря его за руку. — Пока давай поедим. Джон задумался на мгновение, его лицо оставалось сосредоточенным. Он прислушивался, но звуки, которые он слышал, не были ему знакомы. Он не знал, как именно собаки общаются, и доверял Бутчеру. Бутчер чувствовал, как его пальцы сжимают его ладонь, пока он уводил Джона подальше. Он знал, что будет врать Джону до конца своих дней, если это позволит ему сохранить его спокойствие. Джон реально неплохо устроился, если отбросить ранний пиздец, чуть ли каждую пылинку с него не сдувают и, что главное: хочется же сдувать... И теперь он был на связи со своим беспокойным папашкой, который всё ещё глядел на Бутчера волком. Бен навещал их чаще, чем хотелось бы Бутчеру, но, видя, как Джони расцветает от общения с биологическим родителем — по мнению Бутчера, левым мужиком, который ещё и младше Джона, — он принимал его приходы. Принимал его пристальное внимание, будто Бен искал, где Бутчер таки проебался. А Бутчер не проёбывался. Во всяком случае, честно старался, хоть и знал, что этот засранец при малейшей склоке уже звонит папочке. Папочка только рад двум вещам: проебам Бутчера и чувству собственной значимости, как отцовской фигуры в глазах великовозрастного чада. Гандон. Да и Джон тоже, потому что прекрасно понимал это. Ему бы покладистости от Бекки хоть толику. С другой стороны, видеть Джона сломленным и тихим Бутчер не хотел совершенно. Хотя первое время так и было. Первое время было тяжело. Джон просыпался с криком. Не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы Бутчер перестал удивляться, когда его будил чужой сдавленный вскрик посреди тишины. Бутчер научился просыпаться мгновенно, без лишних движений, просто открывать глаза и смотреть, как Джон сидит в кровати, прижав руки к груди, и дышит так, будто только что вынырнул из воды. Патовая ситуация: человек ничего не видит, но очень чревато его касаться. Террора в щенячестве и то было проще обуздать. — Джони, чего кричишь, — говорил Бутчер, и его голос был сонным, но ровным. — Я здесь. Джон не отвечал. Он просто дышал, часто и поверхностно, и его пальцы вцеплялись в простыню. Бутчер не трогал его. Он знал, что прикосновения в такие моменты только пугают. Он просто лежал рядом и ждал, пока дыхание Джона станет ровнее. Бутчер понимал, что будет нелегко. Поначалу Джон ел так, будто еда могла исчезнуть в любой момент, накладывал себе еду с запасом, как будто боялся, что тарелка опустеет быстрее, чем он успеет насытиться. Бутчер не комментировал. Он просто накладывал Джону добавку, когда тот съедал всё, и ставил перед ним тарелку. В целом пусть набирает массу, чтоб ветром не сдуло. — Ты не обязан доедать, — сказал он однажды, когда Джон уже поднёс ложку ко рту, но замер, услышав эти слова. — Я.. Я знаю, да, — ответил Джон, но продолжал есть. Бутчер видел, как его руки дрожат, когда он держит ложку. Он ничего не сказал. Просто сидел рядом и ждал, пока Джон закончит. Спать они начали вместе не сразу. Первые недели Джон просыпался от каждого шороха, от каждого движения Бутчера во сне. Он не говорил об этом, но Бутчер видел, как его плечи напрягаются, когда он чувствует, что кто-то рядом. — Я могу спать на диване, — предложил Бутчер однажды вечером, когда Джон долго не мог уснуть. — Нет, — ответил Джон, и его голос был твёрже, чем Бутчер ожидал. — Не надо. Бутчер не спорил. Он просто лежал рядом, стараясь не двигаться, не дышать слишком громко. Он не прикасался к Джону, не обнимал его. Он просто был рядом, и этого было достаточно. Время шло. Медленно, но шло. Бутчер заметил, что Джон начал есть медленнее. Сначала он перестал доедать всё до последней крошки. Потом начал откладывать часть еды на потом, даже перестал вздрагивать от каждого резкого шума или внезапного прикосновения. Кошмары тоже стали реже. Они не исчезли совсем, но теперь Джон просыпался не с криком, а с тихим, сдавленным вздохом. Он садился в кровати, и Бутчер, уже привыкший просыпаться от этого звука, открывал глаза и смотрел на него. — Опять? — спрашивал он, и его голос был сонным. — Да, — отвечал Джон. — Обсудим? — Нет. — Молоко-то погреть тебе? Джон задумывался на мгновение, а потом кивал. Бутчер вставал, шёл на кухню, заваривал чай и приносил его Джону. Они сидели в темноте, и Джон держал чашку в руках, грея ладони. — Спасибо, — сказал он однажды, и его голос был тихим, почти неслышным. Со временем Джон стал меняться. Не сразу, но Бутчер замечал это. Он начал смеяться — не той натянутой улыбкой, которую носил раньше, а настоящей, той, которая появлялась, когда он забывал, что за ним наблюдают. Он чесал Террору пузо, сидя на полу, и собака лежала на спине, раскинув лапы, с блаженным выражением на морде. Джон улыбался, слушая, как Террор урчит от удовольствия, и Бутчер смотрел на них из-за двери. — Он тебя любит, — сказал Бутчер однажды. — Кто? — спросил Джон, не отрывая руки от собачьего живота. — Террор. Он не ко всем так ложится. — Он ложится к тем, кто чешет ему пузо, — ответил Джон, но в его голосе была та самая лёгкая усмешка, которую Бутчер так — ладно, хер с вами, — любил. Он жался к Бутчеру, как будто боялся, что тот исчезнет. Иногда просто садился рядом и прижимался плечом, закрывая глаза. Иногда, когда они смотрели телевизор, он клал голову Бутчеру на плечо и засыпал. Бутчер не двигался. Он просто сидел и ждал, пока Джон проснётся. Наверное что-то подобное чувствуют хозяева британцев : если вислоухий питомец решился на вас лечь, то встать невозможно даже под страхом смерти. Страх. Вот что пропало. Это Бутчер понял, когда его бывший-враг-сосед-сожитель-партнер начал.. Обживаться. А если уж совсем прямо: были состояния, которым Бутчер даже не поленился дать название "режим белобрысой мурены", как никогда подходит. Ну что сказать, на солнце тоже есть пятна. Джон откровенно стервозил, когда вставал не с той ноги. Бутчер замечал это по тому, как Джон начинал говорить — резче, громче, с той особенной интонацией, которая появлялась, когда он хотел сказать что-то колкое. Он мог начать ебать мозг Бутчер слишком громко храпит, не считает нужным опускать крышку унитаза или не всегда убирает носки в специальный ящик. Как будучи слепым до этого можно доебаться Бутчер не знал. — Ты сегодня похож на разъярённую белку, — сказал Бутчер однажды, когда Джон критиковал его за какую-то мелочь. Бекка бы молча прибрала да и все. Видимо, Джон — его кармический урок. Джон тихо посмеялся, и этот смех был лёгким, почти свободным. Бутчер чувствовал, как его руки сжимают его плечи, как он прижимается к нему, и внутри него разливалось что-то тёплое. Он видел, как Джон становится живым. Как его лицо перестаёт быть напряжённым, как он начинает улыбаться чаще, как он перестаёт бояться касаний. Он был рад любому Джону — испуганному, стервозному, тихому, нежному. Просто был рад, что он есть. Бутчер ебанулся, может, в тюрьме. Но открытый, не замкнутый Джон окрылял его. Любишь тигра не бойся царапин, да? Что-ж, Бутчер за эту поговорку теперь шарит. Они сидели на веранде, и солнце клонилось к закату. Джон держал в руках телефон — подарок Бена, который он освоил за два дня. В нём был голосовой ИИ-помощник, и теперь Джон мог отправлять сообщения, не прикасаясь к экрану. — Бен сказал, что этот телефон может даже книги читать, — сказал Джон, и в его голосе была лёгкая усмешка. — Он думает, что я буду слушать что-то умное. Но я уже нашёл там аудиокнигу про то, как выжить в дикой природе. — Ты собрался в поход? — усмехнулся Бутчер. — Нет. Но если ты решишь бросить меня в лесу, я буду готов. Бутчер рассмеялся и протянул руку, чтобы коснуться его плеча. И вот.. Просто посмотрел на Джона, на ег лицо, на его спокойное выражение, и внутри него разливалась несвойственная мясникам нежность. — Я не брошу тебя в лесу. Ты слишком дорого стоишь. *** Джон понял, что может работать массажистом, случайно. Бутчер вернулся домой после особенно долгой смены — спина гудела, плечи забились, а настроение было на уровне «пошли все нахуй». Он рухнул на диван, даже не сняв куртку, и просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости. Джон услышал, как он вошёл. По тому, как Бутчер дышал, как он опустился на диван, по тому, как он не сказал ни слова, — он понял, что день был дерьмовым. — Долгий день? — спросил Джон, и его голос был мягким. — Долгий, — ответил Бутчер, и его голос был хриплым. — Если бы я знал, что буду работать как лошадь, я бы остался в тюрьме. Джон усмехнулся и подошёл к нему. Его руки нащупали плечи Бутчера, и он начал медленно, осторожно разминать их. Сначала Бутчер напрягся — он не привык к таким прикосновениям, не привык, чтобы кто-то заботился о нём. Но потом он почувствовал, как его мышцы начинают расслабляться. — Чёрт, — выдохнул он, и его голос был почти неслышным. — Ничего себе. Это… это приятно. Джон не ответил, но Бутчер был уверен, что после его слов Джон улыбается во все 33. Его пальцы двигались уверенно, как будто он знал, что делает. Бутчер чувствовал, как его плечи становятся мягче, как напряжение уходит из тела. Он закрыл глаза и просто отдался этому чувству. Конечно, сначала он хотел сказать, что всё нормально, что он сам справится, что не нужно суетиться. Но слова застряли в горле, когда он почувствовал, как напряжение начинает отпускать его мышцы. Джон нажимал на нужные точки, и Бутчер не знал, как он это делал, но это работало. — Пошли они в пизду, Билли, — сказал Джон, и его голос был тихим, почти нежным. — Забудь о них. Ты дома. Бутчер не ответил. Он просто лежал, чувствуя, как пальцы Джона разминают его плечи, его шею, его спину. На заднем плане Террор возился с Бенжи. Он сидел рядом с ней и вылизывал её ухо, пока та лежала на боку и выглядела так, будто ей всё равно. Террор был доволен — он делал то, что считал нужным, и его хвост медленно вилял из стороны в сторону. Бенжи периодически поднимала голову, чтобы посмотреть на него, но потом снова опускала её на лапы. Они были странной парой. Бутчер снова закрыл глаза, позволяя пальцам Джона делать свою работу. Они двигались уверенно, без колебаний, и Бутчер не знал, откуда у него этот навык. Может быть, это было что-то врожденное — умение чувствовать чужое тело, знать, где нажать — Ты должен работать массажистом, — сказал он, и его голос был хриплым, почти сонным. — Ты серьёзно. Ты бы зарабатывал кучу денег. Джон усмехнулся, и его пальцы продолжали двигаться. — Ты правда думаешь, что кто-то захочет, чтобы его трогал слепой парень? — спросил он, и в его голосе была лёгкая насмешка. — Я бы хотел, — ответил Бутчер, и его голос стал тише. Джон рассмеялся, и его пальцы скользнули к шее Бутчера. — Тогда я буду работать только на тебя, — сказал он, и его голос был мягким. — Буду делать тебе массаж каждый день, если ты будешь хорошо себя вести. Бутчер почувствовал, как его губы растягиваются в улыбку. Он не видел Джона, но он чувствовал его тепло, его присутствие. И это было приятно. — Договорились. Бутчер чувствовал, как его тело становится лёгким, как его мысли начинают уплывать куда-то далеко. Он слышал, как Террор перестаёт вылизывать Бенжи и кладёт голову ей на спину. Тишина в доме стала мягкой, почти уютной. *** Бутчер сидел на кухне, пил кофе и смотрел, как Джон возится с принтером. Тот стоял, прислушиваясь к звукам, и его пальцы нащупывали кнопки. Принтер жужжал, выплёвывая лист за листом, и Бутчер даже не сразу понял, что там печатается. — На принтере скоро будет распечатка визиток с приглашениями, — сказал Джон, и его голос был ровным, как будто это было самое обычное дело. — Ты мог бы их вырезать? Бутчер поднял бровь, отпил ещё немного кофе и лениво переспросил: — Приглашаем куда? — На нашу свадьбу, — ответил Джон, даже не повернувшись. Бутчер закашлялся, чуть не подавившись кофе. Он поставил чашку на стол и уставился на Джона так, будто тот только что объявил, что собирается стать президентом. — Ты грибов переел, Джони? Джон наконец повернулся к нему. Его лицо было спокойным, и он не выглядел растерянным или обиженным. Он просто стоял, удерживая в руках только что отпечатанный лист с приглашениями. — Я не шутил, когда просил благословение у Бена, — сказал он, и его голос был ровным, как будто он говорил о погоде. — Я хочу, чтобы это было официально. Чтобы все видели. Бутчер смотрел на него и чувствовал, как его брови ползут вверх. Он думал, что это была шутка. Ну, или Джон просто хотел позлить Бена. Но нет. Джон стоял перед ним, с приглашением в руках, и выглядел так, будто это было самое важное решение в его жизни. Или вернее сказать: В их жизни. — Кто «все»? — спросил Бутчер, пытаясь придать голосу лёгкую усмешку, хотя внутри всё дрожало. — Наша компания психопатов? — Да, они, — ответил Джон, и его плечи чуть расслабились, будто он боялся, что Бутчер начнёт смеяться. — И Бен. Бутчер усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — Ну, конечно.. Хочешь, чтобы дорогой папуличка вёл тебя к алтарю? Джон задумался на мгновение. Его лицо стало серьёзным, и Бутчер увидел, как он обдумывает эту идею. — Эта традиция только для отцов и дочерей, — сказал он наконец. — Бен скорее цианида нажрётся, чем сделает это. Бутчер смотрел на него, и внутри него закипало что-то странное. Он хотел сказать что-то колкое, что-то, что перевело бы всё в шутку. Но он видел лицо Джона — его спокойное, серьёзное лицо — и понимал, что это не шутка. Что для Джона это было важно. Бутчер не знал, почему это так сильно задело его. Может быть, потому что он никогда не думал, что Джон серьезно настроен. Или потому что он сам никогда не думал, что будет готов снова жениться. Но сейчас смотрел на него и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. — Ладно, — сказал Бутчер, и его голос был мягче, чем он хотел. — Если ты хочешь. *** Бутчер стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал, как Джон входит в зал. Тот передвигался с той уверенностью, которая появляется только после месяцев тренировок — палочка в одной руке, телефон в другой, приложение на ухо нашёптывает, что его окружает: «Слева стена, прямо стулья, высота потолка три метра». Бутчер уже привык к этому механическому голосу, он даже перестал его замечать. Почти. — Ну, что скажешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Он не хотел, чтобы Джон думал, что ему всё равно. Потому что ему не было всё равно. Чёрт, ему вообще не должно было быть всё равно, но он уже давно перестал удивляться тому, как сильно этот слепой блондин залез к нему под кожу. Джон не ответил сразу. Он подошёл к одному из стульев, провёл по нему пальцами, ощупывая поверхность. Его брови сошлись на переносице. — Что это? — спросил Джон, и его голос был ровным, но в нём появилась та нота, которую Бутчер научился узнавать. Не угроза, нет. Скорее недоумение, которое вот-вот перерастёт в раздражение. — Стулья, которые ты просил, — ответил Бутчер, ещё не понимая масштаба трагедии. Он посмотрел на стулья, потом на Джона. Ну стулья и стулья... — Разве я непонятно выразился? — переспросил Джон, и его голос стал тише. Бутчеру показалось, что он слышит, как скрипят его зубы. — Где, блять... золотые стулья Кьявари? — Это и есть Кьявари, — отвечает Бутчер и работник зала почти одновременно. — Ты, — Джон повернулся к работнику. И Бутчер знал этот тон. Он сам иногда так разговаривал, а Джон же не переставал копировать его повадки, — Заткнись нахуй. Работник открыл было рот, но тут же закрыл. Бутчер мысленно засчитал ему очко за то, что он понял с первого раза. — А ты... — Джон повернулся к Бутчеру, и даже не видя его глаз, Бутчер чувствовал, как тот прожигает его насквозь. — Я не мог выразиться ещё точнее, когда просил тебя... найти кейтеринг с золотыми стульями Кьявари и белыми подушками. У тебя была всего одна задача. Бутчер почувствовал, как его лицо начинает гореть. Он не любил, когда на него кричали. Особенно когда это было по такой тупой причине. — Это моя вина, — начал работник, делая шаг вперёд. — Я думал, что они у нас есть, но я ошибся… — Ну я думаю, что любые из этих подойдут, — предложил Бутчер, полагая, что это поможет сгладить ситуацию. Джон замер, глядя с таким возмущением, будто его все предали. — Твою мать! — выкрикнул Джон, и его голос сорвался. — Да почему всё всегда должно быть через жопу?! Это день моей блядской свадьбы! Хоть на один день! НА ОДИН! ДЕНЬ! Джон схватил стул, и Бутчер подумал: «Ну пиздец, сейчас начнётся». Пластик треснул, и звук разнёсся по залу. Что-ж, на этом стуле уже не посидеть. Бутчер не боялся, что Джон кого-то ударит — его Джон не был жестоким, он просто злился. Бутчер даже не двинулся с места, когда Джон бил стул об пол. Только подумал, что переехать подальше из Америки было хорошей идеей. Там бы из Джони и за меньшие выебоны сделали салат. — Я хочу золотые.. — стул страдальчески треснул от удара. К удивлению Бутчера достаточно сильному, чтоб стул начал ломаться на части, —...стулья Кьявари! С белыми! Подушками! — задыхаясь, Джон продолжал бить о пол этот бедный стул, которому не повезло родиться чёрным. — Я могу всех обзвонить, — прошептал работник, делая шаг назад. — Мне казалось, я велел тебе заткнуться, — сказал Джон, и его голос стал тише, но надрыв никуда не делся. — Ты отсталый? Джон поднял остаток от стула, будто это был как минимум пистолет крупного калибра: — Отвечай! — Э-э, да.. — Да, ты отсталый! Потому что ты, сука, все блять перепутал!.. Джон рвано выдыхает. — Ладно, ладно.. — будто сдавшись, он делал шаг назад, и его плечи опустились, — Что ж… простите, — его голос дрогнул. Джон устало потер переносицу. Он выглядел так, будто весь гнев просто исчез, оставив после себя пустоту, и что хуже – скоро заплачет, — Это моя вина. Я взвалил на тебя "слишком много", Вильям. Джон развернулся и пошёл к выходу. Бутчер смотрел на него, и чувствовал себя мудаком; видел, как Джон уходит, и знал, что должен последовать за ним. Он нашёл его на улице. Джон стоял у стены, прислонившись к ней плечом, и его плечи вздрагивали. Бутчер подошёл ближе. — Чего тебя так пидорасит, а? Скажи спасибо, что этот парень не стал с нас брать деньги за сломанный. — Что-ж у него стул теперь на 4 персоны. Пусть перевернет его и займет место, — огрызается Джон. Внутри Бутчера тоже закипало раздражение. Он не понимал, почему Джон так нервничает из-за тупых стульев. Чёрные, золотые — какая разница? Они же для того, чтобы на них сидеть, а не смотреть. Да блядство, Джон даже и смотреть не сможет, почему его вообще... — Мы уже не в Войт, где у тебя был отдел по организации праздников. Небольшие казусы это нормально, просыпайся. Джон повернулся к нему, и Бутчер почувствовал, как этот взгляд — даже слепой — пронзает его насквозь. Он никогда не привыкнет к тому, как Джон умеет смотреть, даже не видя. — Войт не предусматривало праздников, — сказал он тише, — ни нового года, ни дней рождений и прочего... только мероприятия. А это… это наша свадьба. — Бутчер видит, как голубые глаза начинают блестеть, — Она должна быть идеальной. Такой, чтобы мы ее помнили до конца наших дней. Бутчер замер. Он смотрел на Джона, и внутри него что-то сжалось. Он думал о том, как Джон рос без нормальных праздников, без дней рождения, без всех этих мелочей, которые делают жизнь приятной обычной. Он думал о том, как Джон хочет, чтобы этот день был особенным, потому что это его первый настоящий праздник. А он, Бутчер, стоял здесь, и злился на него за то, что он переживает из-за стульев. — Чёрт, — сказал он, и его голос был хриплым. — Я не знал. Он подошёл ближе и обнял его. Джон замер на мгновение. — Ладно, не кисни, — сказал Бутчер, и его голос был мягким. — Мы сделаем всё идеально. Я куплю тебе золотые стулья. Или эти сам перекрашу.. Не суть. Джону этого было достаточно, чтобы стиснуть Бутчера в объятиях. Бутчер — уже по привычке — поцеловал его в макушку. *** Бутчер не помнил, как прошла его первая свадьба. Воспоминания были смазанными, как старая фотография, которую долго держали в руках. Он помнил, что Бекка была красивой, что он был трезв — насколько это вообще возможно, — и что всё прошло как-то слишком правильно. Слишком чинно. Скучно, если честно, не считая самого момента, как он приподнимал фату своей будущей жены. Эта свадьба была другой. Они решили, что будет узкий круг. Только свои. Только те, кто прошёл через весь этот пиздец вместе с ними. Бутчер стоял перед зеркалом в спальне и смотрел на себя в костюме. Ткань сидела идеально, но он чувствовал себя так, будто надел чужую кожу. Он не привык к такому. К галстуку, который душил, но он знал, что не имеет права его ослабить. К рубашке, которая была слишком белой. К туфлям, которые блестели так, что в них можно было смотреться. — Пингвин ряженый блять.. В соседней комнате слышалась возня. Бутчер прислушался: шорох ткани, тихое ругательство Джона, который явно пытался надеть пиджак и промахивался рукавом. Бутчер усмехнулся и пошёл к нему. — Помочь? — Нет, — буркнул Джон, но его пальцы снова соскользнули с рукава. — Ладно, помоги пожалуйста. Я сейчас буду драться с этой тканью... Бутчер подошёл, взял пиджак, помог Джону надеть его. Поправил лацканы, разгладил плечи. Джон стоял неподвижно, позволяя ему делать всё это. — Слушай, — сказал Бутчер, отступая на шаг и разглядывая его. — Я тут подумал. До церемонии ещё час... Давай-ка, пропустим по маленькой? Джон нахмурился. — Ты же помнишь, что я не пью, да? — Помню — согласился Бутчер, — но я хочу посмотреть, как ты опьянеешь. Это будет забавно. — Я не буду пить, Бутчер. Это слишком важный день. — Ну, давай, Джони. Ты никогда не пробовал. Вдруг тебе понравится? — Не понравится. — Давай, — сказал Бутчер, и его голос стал мягче. — Я буду рядом. Если что, скажешь мне «стоп», и я залью остатки в цветок. Просто попробуй. "Не будь сукой" осталось за зубами. Джон молчал несколько секунд, и Бутчер видел, как он перебирает пальцами край рукава. Кажется, он уже сдавался. — Ладно, — сказал он наконец. — Но если мне будет плохо, это на твоей совести. Бутчер усмехнулся и пошёл на кухню. Он налил два небольших бокала виски, вернулся в спальню и протянул один Джону. Тот взял его осторожно, понюхал, поморщился. — Пахнет как лекарство, которое сделали из дерева. — Это и есть лекарство. От нервов, а то они у тебя сдают, Джони. — усмехнулся Бутчер, — Только не думай, что это похоже на твоё молоко. Просто сделай глоток. Джон сделал. Его лицо скривилось так, что Бутчер не сдержался и засмеялся. — Святый Боже, это какая-то акция селфхарма. Вы как это пьете.. — Знаю, — ответил Бутчер, делая свой глоток. — Но после второго уже не так плохо. — После второго я, наверное, упаду, — ответил Джон, но сделал ещё один глоток. Церемония проходила в небольшом зале, который Джон выбрал сам. Бутчер не знал, как он это сделал, учитывая, что он ничего не видел, но всё было идеально. Свет падал мягко, пахло цветами, и тишина была тёплой, почти осязаемой. Он стоял у алтаря и ждал. Джон вышел в проходе, и Бутчер почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он шёл в белом костюме, слегка придерживаясь за руку Бена. Бен же. выглядел так, будто его заставили и шёл он на плаху, как минимум. Его лицо было напряжённым, челюсть сжата, но он вёл Джона уверенно, как будто это была его обязанность. А Джон.. Ну что Джон, Джон светился — по-настоящему светился, даже не видя, куда идёт. Его улыбка была мягкой, почти невесомой, но от неё хотелось улыбнуться в ответ. Джон собой доволен. Одному только черту известно, как он этого добился. Бутчер усмехнулся, глядя на Бена. Тот явно чувствовал себя не в своей тарелке. Тысячу раз, наверное, пожалел, что согласился на это, но уже не мог отказать. В его глазах читалось всё сразу: и радость за счастье сына, и раздражение от того, что этот сын — такой вот... Чувствительный пидераст. Но все же вёл его к алтарю. Удостоверение от этой сцены Бутчер запомнит надолго. Утрись, Бенжи. — Из рук в руки, — сказал Бен, когда они подошли. Его голос был сухим, но Бутчер увидел в его глазах то, что Бен не сказал вслух: «Проебёшься — и я тебя блять убью». Бутчер принял Джона и почувствовал, как его пальцы сжимают его ладонь. Тёплые, чуть влажные от волнения. Церемония была короткой, но Бутчер чувствовал, как время тянется. Он смотрел на Джона, на его слепые глаза, на его улыбку, и внутри него всё переворачивалось. Ведущий говорил что-то стандартное, но Бутчер не слышал его слов — только шум в ушах и биение собственного сердца. Друзья сидели в зале, и он краем глаза видел Хьюи, который улыбался, Энни, которая держала его за руку, и даже Бен, который стоял сзади и смотрел на них с выражением лица, которое сложно было прочитать. Кольца были холодными, когда они надевали их друг другу на пальцы. Бутчер смотрел на своё, на то, как оно блестит, и не мог поверить, что это происходит. Что он стоит здесь, с этим человеком, и они говорят друг другу слова, которые он никогда не думал, что скажет снова. — Объявляю вас мужьями, — сказал ведущий, и Бутчер почувствовал, как его сердце уходит в пятки. Мужьями. Он усмехнулся про себя. По его мнению, Джон был рождён для роли стервозной жены, которую хочется и трахнуть по голове, да и... просто трахнуть. Но сейчас, глядя на него, на его светящееся лицо, он думал, что, может быть, это не так уж и важно. — Горько! — крикнул кто-то из зала. Бутчер не понял, что создал небольшую заминку. Он просто стоял, глядя на своего, — нет, он ещё не может привыкнуть, — мужа, и чувствовал, как его мысли уплывают куда-то далеко. Но инициативу взял на себя Джони. Он шагнул ближе, обвил руками шею Бутчера и поцеловал его. Глубоко, страстно, так, что у Бутчера перехватило дыхание. Он прижимал его к себе, и Бутчер чувствовал, как его пальцы сжимают его плечи, как он отдаётся этому моменту полностью. И, чёрт возьми, это было ахуенно. *** Было ахуенно на медовом, прости Господи, месяце; ахуенно вернуться домой, что вообще..есть дом. Дом, где его, Бутчера, ждут с особым трепетом. Бутчер сидел на кухне и пил кофе. За окном светило солнце, Террор и Бенжи дрыхли на диване, переплетясь лапами, как два старых любовника, которые уже не стесняются своей нежности. В доме было тихо, пахло чем-то тёплым и уютным. Бутчер даже не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно. Он думал о том, как всё странно складывается. Два года назад он и представить не мог, что будет сидеть в этом доме, смотреть на этих собак, и ждать, когда его муж — ахуеть, муж, — вернётся с прогулки... Джон Бутчер. Звучит неплохо. Бутчер солжёт, если скажет, что удивлён или тем более не рад. Он был рад. Он был так рад, что иногда сам себя не узнавал. Джон взял его фамилию без колебаний, как будто это было самое очевидное в мире. Сказал: «Твоя проще произносить, и она короче». Бутчер тогда фыркнул, но внутри всё дрожало. Они жили вместе уже несколько месяцев, и Бутчер не понимал, почему чувства только сильнее. Обычно после брака всё становится проще. Люди привыкают, страсть гаснет. Любовь живёт три года, и прочее дерьмо. Но с Джоном всё было иначе. Он был несносным, эмоциональным, тактильным. Он мог разбудить Бутчера в два часа ночи, чтобы сказать, что ему приснилось, будто он потерял Террора или все таки сжёг планету, и теперь он не может уснуть. Он мог вести себя, как манипулятивная сука, а через пять минут прижаться к Бутчеру с такой нежностью, будто он спас ему жизнь. В целом, недалеко от правды. Бутчер не думал, что после пропажи Бекки вообще хоть с кем-то захочет жить дома кроме своей же собаки, но чем черт не шутит? Домой хочется возвращаться. Не только потому что виляя хвостом его будет встречать Террор. Но и потому что его будет встречать Джон. И еще стоит подумать, кто из них больше тосковал. Но это началось с того, что Бутчер не услышал привычного «доброе утро». Бутчер открыл глаза и посмотрел на пустую подушку рядом. Джона уже не было в постели — он слышал, как тот возится на кухне, как звякает чашка, как чайник закипает. Бутчер потянулся, чувствуя, как его тело постепенно просыпается, и позвал: — Джони, ты там? Никакого ответа. Бутчер приподнялся на локте и прислушался. Тишина. Только звук воды, которая наливалась в кружку, и лёгкий стук ложки о край чашки. Он нахмурился и позвал громче: — Эй, прием, куколка! Снова ничего. Бутчер встал, натянул штаны и пошёл на кухню, чувствуя, как внутри него закипает лёгкое раздражение. Джон сидел за столом, держа в руках кружку с молоком, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он не обернулся на звук шагов, не подал виду, что слышит. — Да что за херь-то..? — спросил Бутчер, останавливаясь у стола. Никакой реакции. Джон просто отпил глоток и поставил кружку обратно. Бутчер наклонился и заглянул ему в лицо. В голубых глазах мелькнула искорка, которую он не мог прочитать, но решил, что ему показалось, но после тревожная мысль обрела форму: — Чёрт, — выдохнул он. — Ты потерял аппарат? Джон не ответил. Просто пил молоко. Ну очевидно он не ответил блять... Бутчер начал искать. Он обыскал гостиную — проверил под диваном, за диваном, между подушками. Потом пошёл на кухню, заглянул в шкафчики, под стол, даже в холодильник — вдруг Джон решил пошутить. Он проверил ванную, спальню, заглянул под кровать. Аппарата нигде не было. Джон тем временем сидел за столом. Бутчер возвращался в кухню, вытирая пот со лба, и каждый раз видел его — спокойного, расслабленного, с той же лёгкой улыбкой, которая пряталась в уголках губ. — Да срань Господня, куда он мог исчезнуть? — выдохнул Бутчер, стоя посреди кухни. — Я же сам видел.. Джон не ответил. Он просто отпил ещё один глоток и поставил кружку на стол. К середине дня Бутчер уже был готов сорвать голос. Он перерыл весь дом, заглянул во все углы, проверил все ящики. Его тревога росла с каждым часом — если Джон не слышит его, он не может знать, когда его зовут. Он не может слышать, когда Бутчер рядом. Он не может чувствовать себя в безопасности. Наверняка ощущение ужасное: ничего не видишь, ничего не слышишь... Бутчер стоял посреди гостиной, уперев руки в бока, чувствуя, как его раздражение достигает пика. Джон отставил кружку и приподнял голову. На его лице было то же выражение — спокойное, почти скучающее, — но на этот раз он чуть наклонил голову, как будто ждал, что Бутчер скажет что-то ещё. И тогда Бутчер заметил это. Маленькая, почти незаметная деталь, которая пряталась за ушной раковиной Джона. Аппарат был на месте. Он висел за ухом, аккуратно, как будто его даже, сука, не снимали... Бутчер уставился на него. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки. Его мозг переваривал информацию, пока до него медленно доходило: Джон всё это время слышал. Он слышал каждый его шаг, каждое слово, каждый вздох. И просто молчал. — Ты… — начал Бутчер, но даже слов подходящих не было. Во всяком случае цензурных. Джон не выдержал. Он улыбнулся — широко, довольно, и сделал последний глоток. Поставил кружку на стол с лёгким стуком и повернул голову в сторону Бутчера. — Я же говорил тебе: я буду тебя игнорировать, если ты не будешь относиться ко мне серьёзно, — с каким-то, сука, победоносным торжеством, объяснил Джони, — Но ты, как всегда, не веришь мне. Бутчер застыл на мгновение. Его лицо проходило через целый спектр эмоций — от неверия до обиды, от обиды до злости, а потом, внезапно, он засмеялся. — Ты совсем придурок.. — он выдохнул, качая головой, и Джон услышал, как он потёр лицо руками. — Я, блять, весь дом перерыл. — О, прости, Вильям, я этого не видел. — сказал Джон, и улыбка его стала мягче. — Но ладно, я слышал, как ты ходил по дому, как курица с отрубленной головой и натыкаешься на вещи. Было очень забавно. — Забавно... — повторил Бутчер, и в голосе его послышались нотки настоящего изумления. — Я чуть не обосрался, пока ты пил свое молоко дебильное! Никогда так не делай. — Чай с молоком - это прекрасно, — ответил Джон, поднимаясь с кресла и поправляя воротник рубашки. — И ты должен был просто посмотреть на меня, а не бегать, как угорелый. Я же твой муж, в конце концов. Бутчер смотрел на него, и его глаза всё ещё были широко раскрыты, но улыбка уже тронула уголки губ. Он покачал головой и подошёл ближе, положил руки Джону на плечи и притянул его к себе. Чуть успокоившись, Бутчер усмехнулся, чувствуя, как его руки сжимают плечи Джона, и тихо прошептал ему прямо в ухо, чуть касаясь губами мочки: — Следующий раз, когда ты решишь меня разыграть, я сниму аппарат и спрячу его так, что ты будешь искать до конца своих дней. — О, звучит занимательно... — голосок-то довольный... И вот что тут сделать? — Видимо, тебе и правда нравятся задания со звёздочкой. — Я передумал, пока собой всю пыль из под дивана собирал. — Поздно. — отозвался Джон, — Ты уже женился. Бутчер не ответил. Он просто сидел рядом, чувствуя тепло его тела, и думал о том, как ему повезло, что этот человек есть в его жизни. Даже когда он издевается над ним, даже когда он заставляет его искать целый день то, что висит у него за ухом. *** В один из выходных Бутчер решил поехать к ММ. Тот звал давно, говорил, что у них будет барбекю, что надо встретиться, посидеть, вспомнить старое... Бутчер охотно согласился. Он зашёл в гостиную, где Джон сидел на диване с телефоном в руках, слушая какую-то аудиокнигу. — Я к ММ сегодня поеду, — сказал Бутчер, натягивая куртку. — Поехали со мной. Там будет Хьюи, Энни. Посидим, поедим. Джон отложил телефон. В белобрысой голове явно мелькнула какая-то мысль, но недоступная Бутчеру. — Увы, в этот Я не могу… я должен закончить аудиокнигу. Бутчер уставился на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Джон не шутил. Он сидел с серьёзным лицом и смотрел куда-то в сторону, хотя видел он всё равно ничего. — Это очень интересная книга, — добавил Джон, видимо, для убедительности. Бутчер хотел сказать что-то язвительное, но передумал. Он просто пожал плечами и сказал: — Ну, как хочешь. Я вернусь к вечеру. Джон кивнул, и Бутчер вышел из дома, чувствуя, как внутри него закипает странное раздражение. Что-то было не так. Он не знал, что именно, но чувствовал это. Весь день он провёл у ММ. Они сидели на заднем дворе, жарили мясо, пили пиво. Бутчер сидел на заднем дворе у ММ, откинувшись на спинку пластикового стула, и смотрел, как Хьюи переворачивает стейки на гриле. Запах дыма и жареного мяса смешивался с запахом травы и летнего вечера. Бутчер поймал себя на мысли, что он почти не слышит городского шума. Только птицы, только смех, только треск огня. Они сидели и разговаривали ни о чём. Хьюи рассказывал, как они с Энни купили новый диван, который оказался слишком большим для гостиной, и теперь он спотыкается о него каждое утро. ММ жаловался на начальство, на бесконечные отчёты и на то, что его дочь из милого ребенка стала пубертатным чудищем. Бутчер слушал, кивал, иногда вставлял свои язвительные замечания, но внутри него было странное, почти непривычное чувство. Он смотрел на этих людей — на Хьюи, на Энни, на ММ, на его жену, которая принесла салат, — и думал о том, как странно всё сложилось. Год назад он не мог и представить, что будет сидеть здесь. Для полного счастья, конечно, не хватало Френчи, но Бутчер не хотел думать об этом слишком дрого. Он смотрел на Хьюи, который смеялся чему-то, и думал о том, как тот вырос. Из паренька, который боялся собственной тени, в мужчину, который спас мир, послал войт на хуй, а теперь спокойно жарит стейки. Бутчер хмыкнул про себя. Жизнь — странная штука. Энни подошла к столу с тарелкой салата, и Бутчер заметил, что она выглядит как-то иначе. Более мягкой, что ли. Он не придал этому значения, пока она не села и не посмотрела на Хьюи с таким выражением, от которого Бутчер сразу понял, что сейчас что-то будет. — Ну, — сказала она, и в её голосе была та самая особая нотка, которую сложно не заметить. — У нас есть новости. Хьюи замер с лопаткой в руке и уставился на неё. ММ перестал жевать, его жена тоже насторожилась. Бутчер поднял бровь и сделал глоток пива, ожидая продолжения. — Я беременна, — сказала Энни. — Двойней. На мгновение повисла тишина. Потом Хьюи опустил лопатку, и его лицо стало таким, будто он только что выиграл в лотерею. — Что? — переспросил он. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — ответила Энни, и её улыбка стала шире. Хьюи забыл про стейки. Он подошёл к ней, наклонился и обнял её так, будто она была единственным человеком на земле. ММ засмеялся и хлопнул по столу, его жена захлопала в ладоши. Бутчер смотрел на это, и внутри него закипало что-то тёплое. Он хотел сказать что-то язвительное, типа «ну, теперь у тебя будет повод ныть ещё больше, Хью», но слова не шли. Он поднял бутылку пива, словно собираясь произнести тост. Хьюи подхватил свою бутылку, ММ тоже поднял свою, и даже Энни взяла стакан с водой, улыбаясь, блестя глазами. — За новых пацанов, — сказал Бутчер, и в его голосе послышалась редкостная для него нежность. — За новых! — хором повторили остальные, и бутылки звякнули в воздухе. Когда он вернулся домой, было уже темно. В доме горел свет, и Бутчер слышал, как Террор гавкнул, приветствуя его. Он снял куртку, прошел в гостиную, открыл дверь и замер. Ебаный в рот... В центре комнаты, под мягким светом лампы, стоял Джон. На нём был костюм. Тот. Самый. Костюм. Сине-красный, с золотыми звёздами на плечах, с белым плащом, который ниспадал до пола. Бутчер видел его много раз, и воочую, и на экранах, и в новостях. Но сейчас он видел его на Джоне. На человеке, которого он знал без этих подкладок, без вставок, делающих его шире. На человеке, который больше не был Патриотом. Бутчер уставился на него, и его мозг отказывался обрабатывать картинку. — Привет, Билли. — Джон стоял неподвижно, и его лицо было спокойным — он ждал, зная, что Бутчер смотрит на него. Бутчер уже и не помнил, когда они договаривались об этом, но теперь он смотрел, а собственное сердце ухнуло куда-то в хуй, сделав сальто назад. Он тогда почти не придал этому значения. Думал, что это шутка. Что это просто способ снять напряжение... Бутчер не привык к тому, что Джон редко когда бросал слова на ветер. — Ты не перестаешь меня удивлять, Джони. Бутчер сжал его плечи и притянул к себе. — Обещанного три года не ждут, — отзывается Джон совсем уж томно. Бутчер уже не ответил. Он просто прижался губами к его шее, чувствуя, как его кожа теплеет под его прикосновением. Он знал, что это будет длинная ночь. И он был готов к ней. Но важнее — был готов этот славный парень в костюме главной угрозы человечества.