Ключи от прошлого

Июнь 2023 год. Асфальт, раскалённый июньским солнцем, дрожал над трассой, словно сам воздух плавился под его тяжестью. Где-то далеко впереди дорога терялась за очередным поворотом, ныряла между сосновыми лесами, вновь вырывалась к полям, над которыми лениво покачивались горячие волны марева. День стоял такой тихий, что, казалось, даже птицы предпочли спрятаться в густых кронах, уступив пространство лишь стрекоту кузнечиков да размеренному шелесту ветра. Эта тишина длилась всего мгновение. Потом её разорвал рёв двигателя. Он возник далеко, почти эхом, но стремительно нарастал, превращаясь в густой металлический гул, заставлявший вибрировать воздух. Через несколько секунд из-за поворота вылетел мотоцикл. Дорогой, хищный, ослепительно чёрный, с плавными линиями обтекаемого корпуса, больше похожий на дикого зверя, чем на машину. Он не ехал по дороге. Он летел над ней. Водитель почти сливался с этим ревущим зверем. Чёрный шлем скрывал лицо, кожаная куртка плотно облегала фигуру, перчатки крепко сжимали руль. Всё его тело двигалось в одном ритме с мотоциклом, словно между человеком и машиной давно исчезла граница. Скорость росла. Лес мелькал тёмно-зелёными полосами. Белая разметка исчезала под колёсами с такой быстротой, что превращалась в сплошную светлую ленту. Любой другой уже давно сбросил бы газ. Он нет. Будто надеялся, что ветер способен догнать мысли и вырвать их из головы. Будто верил, что если ехать достаточно быстро, воспоминания однажды просто перестанут существовать. Но память всегда быстрее. Она не отстаёт и не остаётся позади. Она едет рядом. Каждый километр. Каждый поворот. Каждый вдох. Порыв ветра ударил в шлем с такой силой, что голова чуть качнулась назад. Мотоцикл мягко вошёл в затяжной вираж и снова выпрямился, набирая скорость. Слева промелькнул Рейн. Гладкий, как стекло. Настолько спокойный, что он казался чужим этому бешеному движению. Водитель даже не повернул головы. Он ничего не видел вокруг. Ни сосен, ни полей, ни закатного летнего неба. Ветер бил в шлем с такой силой, что, казалось, мог сорвать любые мысли. Если бы мысли вообще можно было сорвать. Но некоторые живут глубже. И никакая скорость до них не добирается. Можно оставить позади десятки километров. Можно пролететь через леса, поля, маленькие деревушки, мосты и бесконечные повороты. Можно разогнать двигатель так, что его рёв заглушит весь окружающий мир. Но невозможно убежать от самого себя. Это была странная гонка. Без соперников. Без финиша. Без победителя. Только человек, дорога и отчаянное желание хотя бы ненадолго заставить сердце думать о скорости, а не о том, что происходило внутри. Закат медленно догорал за спиной. Небо становилось всё темнее, окрашиваясь сначала в янтарный, затем в розовый, а следом — в густой сиреневый цвет. Рёв двигателя наконец стал тише. Мотоцикл плавно сбросил скорость и свернул с основной трассы на узкую асфальтовую дорогу, скрытую между высокими елями. Здесь лес почти смыкался над головой, пропуская лишь редкие полосы вечернего света. Воздух заметно похолодел, наполнившись запахом хвои, влажной земли и прошлогодней листвы. Через несколько сотен метров впереди появилась высокая кованая ограда. За ней, среди деревьев, угадывались аккуратные дорожки, небольшие клумбы и десятки едва различимых силуэтов, которые в наступающих сумерках казались почти одинаковыми. Мотоцикл тихо подкатил к ограде и замер не доезжая до ворот. Двигатель ещё несколько секунд негромко урчал, словно не желая отпускать своего хозяина, потом затих окончательно. Наступила тишина. Человек ещё несколько секунд неподвижно сидел за рулём, будто собирался с силами. Потом медленно снял перчатки. Расстегнул ремешок шлема. И только тогда осторожно стянул его с головы. Тяжёлые шоколадные волосы сразу рассыпались по спине, чуть спутанные дорогой и ветром. Девушка медленно провела ладонью по лицу, стирая с него усталость, глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух и, прикрыв на мгновение глаза, подняла взгляд вперёд. Ворота уже были закрыты, но она даже не подошла к ним. Легко протиснулась между прутьями ограды, привычным движением поправила куртку и неторопливо пошла по узкой дорожке. Гравий едва слышно похрустывал под подошвами. Вокруг стояла удивительная тишина. По обе стороны дорожки, среди невысоких кустов, цветов и аккуратно подстриженной травы, виднелись маленькие таблички. Где-то лежали игрушки. Где-то поблёскивали фотографии. На некоторых камнях уже догорали маленькие фонарики, и их тёплый свет мягко дрожал в сгущавшихся сумерках. Она шла уверенно. Не оглядываясь и не. выбирая дорогу. Ноги сами помнили каждый поворот. Наконец шаги замедлились. Девушка остановилась перед небольшой гранитной табличкой, едва освещённой последними лучами уходящего солнца. Могилка была совсем небольшой, но удивительно ухоженной. Низкий бордюр из светло-серого камня обрамлял аккуратный островок земли, почти полностью скрытый под цветами. Белый алиссум мягким ковром стелился вдоль самого края, а за ним густыми островками цвели нежно-голубые незабудки и несколько кустиков лаванды. От них исходил тонкий, едва уловимый аромат, смешивавшийся с запахом вечерней травы и хвои. Посреди этого маленького цветущего уголка стояла невысокая гранитная табличка. На гладком тёмном камне серебрились аккуратно выгравированные буквы: "Герда". Ниже — две даты. И совсем маленькая строчка: "Самая нежная девочка." Рядом с табличкой стоял стеклянный фонарь для свечи. Соня медленно сняла рюкзак с плеч и осторожно расстегнула молнию. Некоторое время просто смотрела внутрь. Потом очень бережно достала старую плюшевую игрушку поросёнка. Когда-то она была яркой, но годы сделали своё дело. Местами игрушка потёрлась, одна лапка была аккуратно зашита, а на боку ещё виднелись следы собачьих зубов. Любимая игрушка Герды, которую она носила с собой целую неделю. Соня осторожно положила игрушку рядом с табличкой. Затем взяла фонарь и щёлкнула зажигалкой. Маленькое пламя сначала дрогнуло, будто не решаясь остаться, потом расправилось и загорелось ровным тёплым светом. Сумерки становились всё гуще. И теперь этот крошечный огонёк казался живым сердцем маленького цветущего уголка, в котором память оказалась сильнее всего. Постввив фонарь у таблички, она медленно опустилась на прохладный каменный бордюр и несколько минут сидела молча, глядя нее. Пальцы нервно перебирали замок рюкзака. Наконец она расстегнула боковой карман и достала почти полную пачку сигарет. Украденную сегодня утром у папочки. Уголки губ дрогнули в грустной улыбке. — Прости... Она и сама не знала, перед кем сейчас извиняется. Перед ним или перед собой. Или перед своей пушистой подружкой. Соня неловко вытащила одну сигарету дродащими пальцами. Со второй попытки щёлкнула зажигалка. Маленький огонёк на мгновение осветил её лици и она осторожно вдохнула. Горячий едкий дым тут же обжёг горло. Она резко закашлялась, согнулась пополам, чувствуя во рту отвратительную горечь. На глаза мгновенно навернулись слёзы. — Какая же гадость... Она раздражённо посмотрела на сигарету, будто та была виновата в её боли, и тут же затушила её о землю, даже не докурив. Несколько секунд сидела неподвижно. Потом опустила голову. И вдруг всё, что она так долго держала внутри, рассыпалось. Первый всхлип вырвался сам собой. За ним второй. Она закрыла лицо ладонями и заплакала — тихо, беззвучно и горько. Так, словно боялась потревожить вечернюю тишину вокруг. Плечи мелко дрожали. Слёзы одна за другой падали на серый камень у её ног. И в этот момент она уже не пыталась быть сильной. Не пыталась казаться взрослой. Она просто была девочкой, которой отчаянно не хватало той, кто когда-то встречала её у двери, виляя хвостом так, будто каждый её приход домой был самым счастливым событием на свете. — Знаешь... Арчик совсем изменился... - сквозь слёзы сказала Соня. — Он почти ничего не ест. И не играет. Только лежит целыми днями возле твоего места. Я ему и вкусняшки покупала, и новые игрушки... Он даже миску больше не приносит. И ничего не выпрашивает. Она тяжело вздохнула. — Мне кажется, он до сих пор тебя ищет. Ветер едва заметно качнул лаванду. Соня опустила голову. — А дома... дома вообще всё плохо. Она замолчала, будто только сейчас решилась сказать это вслух. — Родители всё время ругаются. Постоянно. Делают вид, что всё нормально, но я же вижу... Они почти не разговаривают друг с другом. Если и разговаривают, то сразу начинают спорить. Ком подступил к горлу. — Я уже не знаю, что делать... Не знаю, что произошло с ними. Я не узнаю их... Совсем не узнаю. Она обняла колени руками. — Иногда мне кажется, что дом стал таким огромным... а я в нём совсем одна. Слёзы снова потекли по щекам. — Мне так тебя не хватает, Герда... Голос окончательно сорвался на шёпот. — Ты ведь всегда как-то умудрялась нас мирить... Она грустно улыбнулась. — Даже не знаю как. Но у тебя всегда получалось... Порыв вечернего ветра осторожно качнул лаванду. Огонёк свечи на мгновение дрогнул, но не погас. Соня молча смотрела на маленькое пламя, пока оно не начало расплываться перед глазами. Слёзы снова застилали взгляд, превращая цветы, камень и мягкий свет фонаря в размытые силуэты. Сейчас ей казалось, что всё началось именно тогда. Не сегодня. Не зимой, когда заболела Герда. И даже не две недели назад, когда дом окончательно опустел без её тихих шагов и радостного лая. Нет. Всё началось гораздо раньше. Поздней осенью. В тот холодный ноябрьский вечер, когда в доме неожиданно зазвонил телефон... В тот вечер дома было удивительно спокойно и по-домашнему уютно. За окнами моросил мелкий ноябрьский дождь, ветер лениво качал почти облетевшие ветви деревьев, а в гостиной негромко работал телевизор. Юра и Володя устроились на большом диване, лениво обсуждая фильм, который, кажется, никто из них по-настоящему не смотрел. Володя, лежа на коленях Юры, время от времени что-то комментировал, вызывая у Юры тихий смех, Соня, сидя на полу, рисовала и то и дело тянулась за попкорном, собаки, как всегда, растянулась поперёк ковра, изредка лениво постукивая хвостами, когда слышали знакомые голоса. Телефон Юры зазвонил неожиданно. Он даже улыбнулся, увидев имя мачехи на экране. — Странно... — тихо произнёс он. — Она никогда не звонит просто так. Он поднялся с дивана, чтобы не мешать остальным, и ответил на звонок. Сначала на его лице не изменилось ничего. Он внимательно слушал, иногда едва заметно кивал, будто собеседница могла это увидеть. Потом улыбка медленно исчезла, взгляд потускнел, а свободная рука так крепко сжала телефон, что побелели костяшки пальцев. Володя сразу это заметил. Он выключил телевизор, и в комнате стало непривычно тихо. Юра ещё несколько секунд молчал, слушая сбивчивый голос женщины на другом конце провода, а потом совсем тихо сказал: — Мы приедем... Конечно приедем... Он медленно опустил руку с телефоном, долго смотрел куда-то в одну точку, словно всё ещё надеялся, что услышанное окажется ошибкой, и только потом поднял глаза на мужа. — Володь... - Голос предательски дрогнул. — Отец умер... Больше он ничего сказать не смог. Володя оказался рядом прежде, чем телефон успел выскользнуть из его руки. Он молча обнял Юру, крепко, так крепко, словно пытался удержать не только его самого, но и весь мир, который в одно мгновение дал трещину. Позже Юра рассказал всё подробнее. Инфаркт оказался слишком сильным. Врачи выехали сразу, но сердце остановилось раньше, чем машина скорой помощи успела доехать до дома. И больше всего тогда поражало даже не это. Всего за несколько дней до своей смерти отец сам звонил им. Поздравлял Володю с днём рождения, долго шутил с ним, смеялся, расспрашивал Соню о школе и танцах, а потом ещё почти полчаса разговаривал с Юрой. Это был обычный семейный разговор, без громких признаний, но после него у Юры осталось ощущение, что он стал последним. На следующее утро они выехали в Кёльн. Дорога показалась бесконечной. Осеннее небо затянули тяжёлые серые облака, мелкий дождь то начинался, то снова прекращался, а за окнами машины медленно проплывали небольшие немецкие городки, пустые поля и почти облетевшие леса. Никто не пытался заполнить тишину разговорами. Иногда Володя просто накрывал ладонью руку Юры, крепко сжимал её на несколько секунд, и этого было достаточно. Похороны прошли спокойно. Без громких речей и показной скорби. Всё было тихо, сдержанно и по-немецки размеренно. Людей немного, только самые близкие. И конечно все расходы Юра и Володя взяли на себя. После кладбища они ненадолго вернулись в дом, где отец Юры прожил последние годы вместе со своей второй женой. Она старалась держаться, хотя усталость и бессонные ночи читались в каждом её движении. Женщина угощала гостей чаем, благодарила, а потом предложила Юре и Володе подняться в кабинет. Хотя кабинетом маленькую комнату сложно было назвать, но мачеха говорила Юре, что отец любил сидеть там. Читать или слушать музыку, что писал Юра. Там всё осталось почти так же, как было при жизни хозяина. На письменном столе лежали очки, раскрытая книга, ежедневник с незаконченными записями. На полках аккуратными рядами стояли книги, старые семейные альбомы и коробки, содержимое которых, казалось, никто не трогал уже много лет. Именно тогда она показала им вещи, о существовании которых Юра даже не подозревал. В одной коробке бережно хранились газетные вырезки с его первыми концертами. В другой журналы с большими интервью, аккуратно сложенные по годам. На отдельной полке стояли почти все его альбомы, многие ещё в заводской плёнке, а рядом лежали программки концертов, на которых отец когда-то побывал. Оказалось, что он сохранял почти всё, что было связано с сыном. Не выставлял напоказ и не рассказывал об этом. Просто молча собирал год за годом. Юра долго перебирал пожелтевшие газетные страницы, осторожно проводя пальцами по старым фотографиям со смесью странных и горьких мыслей. А на самом краю письменного стола, рядом с фотографией, где Юра, Володя и Соня улыбались в объектив, стояла небольшая хрустальная статуэтка. Прозрачный хрусталь мягко переливался в тусклом ноябрьском свете. Два юноши в античных хитонах стояли совсем рядом, обнимая друг друга. Один был немного выше и шире в плечах, второй — стройнее и изящнее. Юра невольно задержал на ней взгляд и мачеха заметила это сразу. — Мы привезли её из Греции несколько лет назад, — тихо сказала она. — Экскурсовод рассказывал легенду об Аполлоне и Гиацинте. Пока я рассматривала сувениры, твой отец долго стоял именно возле этой фигурки. Она на мгновение улыбнулась, вспоминая тот день. — Потом сказал продавцу, что берёт её. Я ещё спросила, почему именно эту. А он только пожал плечами и ответил: "Разве не видно? Один — вылитый Володя. Второй — Юра". Она осторожно провела пальцами по холодному хрусталю. — С тех пор она всегда стояла рядом с вашей фотографией. Возьми ее себе. Юра не смог отказаться. Перед самым отъездом в небольшой коробке помимо этой статуэтки оказались несколько книг для Володи, серебряная цепочка с сердечком для Сони, которую дедушка хотел подарить ей на Новый год и еще несколько мелочей. Мачеха попросила забрать всё это домой. Просто как память. Для Юры и Володи. Для Сони. Каждому нашлось что-то, что когда-то принадлежало человеку, которого уже невозможно было вернуть. Они прощались долго и тепло. А обратная дорога прошла почти так же тихо. Только теперь тишина стала другой. Более тяжёлой. Юра всё чаще смотрел на небольшую коробку, лежавшую у него на коленях, словно до сих пор не мог поверить, что теперь всё её содержимое — последние вещи, оставшиеся после отца. Жизнь постепенно начала входить в привычный ритм. Во всяком случае, так казалось со стороны. Юра снова садился за пианино, взял новый проект, встречался с музыкантами, проводил репетиции, записывал новые произведения, улыбался и даже шутил за семейным ужином, чтобы Соня лишний раз не переживала. Но что-то внутри него всё-таки изменилось. Иногда среди ночи он вдруг выходил на террасу с кружкой крепкого кофе, подолгу сидел в полной темноте и молчал. И всё чаще открывал бутылку рома. Он никогда не напивался, но маленький бокал по вечерам стал появляться стабильно. И музыка тоже изменилась. Мелодии становились глубже, тяжелее, тревожнее. Всё чаще рождались медленные композиции, наполненные какой-то странной тоской, словно между нотами поселилась недосказанность, которую уже невозможно было выразить словами. Юра злился, ругался, что получается совсем не то, что ему надо и сам не сразу понял, что оплакивает не столько смерть отца, сколько то, чего у них уже никогда не будет. Они больше не успеют спокойно посидеть за одним столом. Не поговорят, не помирятся окончательно. Не зададут друг другу тех вопросов, которые всю жизнь откладывали "на потом". Оказалось, что это "потом" может однажды просто не наступить. Володя видел всё. Он не лез с расспросами, не пытался силой вытянуть мужа из этого состояния и не говорил избитых фраз о том, что время лечит. Он слишком хорошо знал Юру, чтобы понимать: некоторые раны невозможно закрыть разговорами. Поэтому просто был рядом. Вечерами молча приносил ему чай или кофе, забирал из рук почти нетронутый бокал с ромом, если видел, что тот снова задумался, уводил гулять собак, чтобы Юра мог спокойно поработать, или, наоборот, закрывал крышку пианино и почти силой вытаскивал мужа на долгую прогулку вдоль озера. Володя видел, как тяжело Юра переживает потерю. Не так, как переживают смерть самого близкого человека. Всё было гораздо сложнее. Эта боль не кричала. Она жила где-то глубоко внутри, напоминая о себе внезапными паузами посреди разговора, долгими вечерами за пианино, бокалом рома, который всё чаще появлялся в руке Юры и тяжёлыми мелодиями, которых раньше в его музыке почти не было. Он не лез в душу и не задавал лишних вопросов. Просто старался быть рядом. А тем временем всё чаще звонил телефон. То директор харьковского филиала просил согласовать очередной контракт. То юристы присылали документы. То финансисты просили принять решение по очередному объекту. Володя отвечал коротко, уходил с телефоном в кабинет или на террасу и возвращался обратно так, словно ничего не произошло. Он уже принял решение, которое уже давно было очевидным. Харьковская компания должна была измениться. На первый взгляд казалось, что всё осталось по-прежнему. Немецкий бизнес Володи уверенно рос, год за годом превращаясь из небольшого производства модульных домов в один из крупнейших строительных холдингов Европы. К привычным модульным домам постепенно добавились коттеджные посёлки, гостиницы, курортные комплексы, кемпинги, альпийские шале, базы отдыха и другие проекты, связанные с туризмом и загородной недвижимостью. Именно Германия давно стала сердцем его компании. Здесь находились головной офис, проектные бюро, производственные линии и самые крупные заказчики. Харьковский филиал по-прежнему оставался успешным и приносил стабильную прибыль под руководством опытного директора, однако Володя всё чаще понимал, что держать полноценную строительную компанию в другой стране больше не имеет смысла. Все стратегические решения давно принимались в Германии, здесь же находилось и будущее его бизнеса. Всё чаще он возвращался к одной и той же мысли: оставить в Харькове не самостоятельную строительную фирму, а официальное представительство немецкой компании, полностью сосредоточив его на продаже, проектировании и монтаже модульных домов. Володя всё чаще ловил себя на мысли, что живёт сразу в двух совершенно разных эпохах. Одна компания смотрела вперёд. Другая всё ещё жила по законам прошлого. Когда-то именно в Харькове всё начиналось. Покупка земельных участков, большие строительные площадки, десятки единиц тяжёлой техники, жилые комплексы, гостиницы, коттеджные посёлки. Позже к этому добавилось производство и продажа модульных домов, но со временем именно это направление стало стремительно расти, тогда как классическое строительство всё чаще требовало огромных вложений, постоянного контроля и сил. Однажды вечером Володя долго сидел над финансовыми отчётами и вдруг понял, что уже несколько месяцев подряд пытается сохранить не столько строительную компанию, сколько собственное прошлое и память об отце. Строительный бизнес в Харькове должен закончиться. Не потому, что стал убыточным. Просто его время прошло. Впереди были долгие месяцы работы. Нужно было завершить начатые объекты, выполнить все обязательства перед заказчиками, найти новых владельцев для строительной техники, распродать производственные базы и земельные участки, переоформить документы, изменить структуру предприятия и шаг за шагом перевести его на совершенно новый формат работы. От прежней компании оставался коллектив. Имя людей, которым доверяли заказчики. Всё остальное постепенно уходило в прошлое. Через год на её месте должно было появиться официальное представительство немецкой компании. Без бесконечных строек, покупки земли и девелоперских проектов. Теперь харьковский офис будет заниматься исключительно тем, во что Володя верил больше всего: проектированием, продажей и монтажом модульных домов, которые производились в Германии. Это было не закрытие бизнеса, а его перерождение. И всё же, Володя пока откладывал подписание документов о реорганизации. Он привык обсуждать с Юрой всё, что касалось их жизни. За долгие годы они научились принимать важные решения вместе. Ему хотелось рассказать обо всём, объяснить, почему он решился на такой шаг, выслушать мнение мужа, как делал всегда. Однако каждый раз, собираясь начать этот разговор, он видел Юру. Видел, как тот всё ещё пытается пережить смерть отца, как всё чаще замолкает посреди разговора, как подолгу сидит за пианино, будто пытаясь найти в музыке ответы на вопросы, которых уже некому задать. "Не сейчас..." — каждый раз говорил себе Володя. Он искренне верил, что сначала должен помочь Юре пережить эту потерю. А уже потом можно будет поговорить обо всём остальном. Январь принёс в их дом новую беду. Всё произошло так внезапно, что никто из них даже не успел испугаться. Проснувшись ранним утром, Володя привычно позвал собак завтракать. Обычно первой на кухне появлялась Герда. Медленно, уже не так уверенно, как прежде, но всё с тем же достоинством старой королевы. Следом, грохоча лапами и едва не снося всё на своём пути, влетал Арчик. В то утро не прибежал никто. Герда осталась лежать на своей лежанке. Арчик не отходил от нее, беспокойно перебирая лапами. Герда подняла голову, услышав голос Володи, попыталась встать, но вдруг тихо заскулила и снова бессильно опустилась на пол. Володя замер. За восемнадцать лет он слишком хорошо научился понимать её без слов. Что-то было не так. По-настоящему плохо. Через несколько минут они с Юрой уже ехали в ветеринарную клинику. За рулём молча сидел Володя, крепко сжимая руль, а Юра на заднем сиденье придерживал Герду, осторожно гладя её по поседевшей морде и тихо шепча, что всё обязательно будет хорошо. Возле клиники их уже ждал Стас. Он вышел навстречу ещё до того, как машина успела остановиться. Хороший друг семьи, именно он наблюдал Герду почти всю её жизнь, проводил ежегодные осмотры, лечил мелкие болячки и ворчал на Юру за лишние вкусняшки. Увидев Герду на руках у него, Стас сразу перестал улыбаться. Ничего не спрашивая, он лишь придержал дверь клиники. — Быстро в смотровую. В его голосе впервые за все эти годы прозвучала тревога. Стас работал быстро. Пока ассистентка осторожно укладывала Герду на стол, он уже слушал сердце, проверял слизистые, осторожно прощупывал живот. Его движения были спокойными и уверенными, но с каждой минутой лицо становилось всё серьёзнее. — Температура высокая... — тихо произнёс он скорее самому себе. — Давление падает... Герда едва заметно заскулила, когда он коснулся нижней части живота. Стас нахмурился ещё сильнее. — Так... Срочно сделать УЗИ и взять кровь. Дверь смотровой закрылась, оставив Юру и Володю ждать коридоре. Юра машинально опустился на стул, не сводя глаз с двери. Володя молча ходил по коридору, время от времени поглядывая на часы. Он прекрасно знал, что в таких случаях каждая минута кажется вечностью. Прошло около двадцати минут. Наконец дверь открылась. Стас снял перчатки, устало провёл ладонью по лицу и пригласил их обратно в кабинет. На экране ещё светилось изображение УЗИ. Он несколько секунд молчал, подбирая слова. — Это пиометра... — наконец тихо сказал он. — Очень тяжёлая. Юра непонимающе посмотрел на него. - Что это такое? Стас глубоко вздохнул. — Воспаление матки. Она полностью заполнена гнойным содержимым. Началась интоксикация организма. Если ничего не делать... Герда просто не переживёт ближайшие сутки. Повисла тяжёлая тишина. — Что нужно? — первым нарушил её Володя. Стас посмотрел сначала на него, потом на Юру. — Только операция. И как можно быстрее. Он ненадолго замолчал. — Но... вы должны понимать, Герде восемнадцать лет. И в её возрасте опасна уже не только сама болезнь. Очень большой риск, что организм просто не выдержит наркоз. Или не сможет восстановиться после операции. Юра медленно опустил взгляд. Казалось, весь мир вдруг сузился до нескольких листов анализов, лежавших перед ними на столе. — А если не оперировать?.. — почти шёпотом спросил он, хотя уже знал ответ. Стас лишь медленно покачал головой. — Тогда завтра ее уже не будет. Он больше ничего не говорил. Не было смысла. Они слишком давно знали друг друга, чтобы прятаться за красивыми медицинскими формулировками. Юра почувствовал, как Володя крепко сжал его ладонь. Этого оказалось достаточно. Они одновременно подняли глаза на Стаса. — Оперируй. Дальше время словно остановилось. Часы на стене медленно отсчитывали минуты, которые казались бесконечными. Юра несколько раз пытался открыть журналы, лежащие на столике, но каждый раз ловил себя на том, что уже через несколько секунд снова смотрит в коридор, где находилась операционная. Володя почти всё время молчал, не реагируя на звонки телефона и смотрел в одну точку. Ближе к полудню в клинике стало заметно оживлённее. В холле появлялись новые посетители, звонил телефон регистратуры, кто-то приносил переноски с кошками, кто-то выводил собак после приёма. Около двух часов дня дверь клиники резко распахнулась. В холл почти вбежала Соня. Сумка болталась на одном плече, шубка была расстегнута, а волосы растрепались от холодного ветра. Она сразу увидела родителей. — Ну что?... Юра медленно поднялся ей навстречу. — Пока ещё ничего. Стас всё ещё оперирует. Соня шумно выдохнула, словно только сейчас позволила себе испугаться по-настоящему. Утром всё произошло слишком быстро. Родители успели только сказать, что Герде стало плохо и они срочно везут её в клинику. До школы Соня добиралась на такси, а весь день просидела словно на иголках. Телефон лежал перед ней прямо на парте, но за несколько часов пришло лишь одно короткое сообщение от папы: "Мы у Стаса. Герду оперируют." Этого оказалось достаточно, чтобы последние уроки превратились в бесконечное ожидание. Едва прозвенел звонок с предпоследнего, Соня сразу выбежала из школы и, даже не заезжая домой, поехала в клинику. Несмотря на все опасения операция прошла успешно. Первые дни Герда оставалась в клинике под круглосуточным наблюдением. Стас практически не отходил от неё, несколько раз в день звонил Юре и Володе, рассказывал о состоянии, менял препараты, следил за анализами. Лишь убедившись, что опасность миновала, он наконец разрешил забрать её домой. Поначалу казалось, что самое страшное осталось позади. Герда понемногу начала есть, ненадолго выходила во двор, встречала своих хозяев и приходила лежать в кабинет Юры, пока тот работал. Все очень хотели поверить, что она справилась, но...Операция спасла Герду от болезни,однако она не могла победить восемнадцать прожитых лет. Организм, и без того ослабленный возрастом, слишком тяжело перенёс и саму пиометру, и операцию и многочасовой наркоз. Не прошло и месяца, а Герда становилась всё слабее. Она всё больше спала, почти перестала гулять, быстро уставала даже от нескольких шагов по дому и всё реже подходила к миске. Через несколько дней они снова приехали к Стасу на очередной осмотр. Он долго изучал результаты анализов, сравнивал их с предыдущими, а потом прозвучали страшные слова: - Это возраст. К сожалению, его нельзя вылечить. Организм постепенно сдаёт, и остановить этот процесс уже невозможно. Юра молча опустил глаза. — То есть... теперь ничего нельзя сделать? — тихо спросил Володя. Стас покачал головой. — Сделать можно очень многое. Просто теперь наша задача другая. Не бороться за годы, а сделать так, чтобы каждый оставшийся день был для неё спокойным, комфортным и без боли. Домой они возвращались молча. Приговор Стаса не оставлял места для надежды. Он не говорил о днях или неделях, не называл никаких сроков. Просто честно признался, что медицина сделала всё, что могла. Дальше бороться предстояло уже не с болезнью, а со временем. Именно тогда жизнь их семьи перестала быть прежней. Всё остальное вдруг потеряло свою прежнюю важность. Репетиции, концерты, деловые встречи, переговоры, контракты, бесконечные совещания — всё, что ещё вчера казалось срочным и неотложным, теперь без сожаления переносилось или вовсе отменялось. Володя всё чаще оставался дома, поручая управление Мише и заместителям и отказываясь от поездок, без которых ещё недавно не представлял свою работу. Юра почти перестал появляться в кабинете. Новые произведения так и оставались незаконченными, работу над новым заказом пришлось передать другим композиторам, репетиции переносились одна за другой, а телефон всё чаще оставался лежать без ответа. Соня почти перестала говорить о школе, всё реже открывала учебники, пропускала уроки и всё чаще находила причины отменить занятия танцами. Каждый свободный час она проводила рядом с Гердой, осторожно расчёсывая её поседевшую шерсть, меняя воду, уговаривая съесть хотя бы несколько кусочков любимого паштета или просто сидя рядом, положив голову ей на бок. Герда была рядом столько, сколько Соня вообще помнила себя. Она выросла рядом с ней. Засыпала, обнимая её за шею. Плакала в неё после первых детских обид. И теперь не могла представить, что однажды этого большого, тёплого сердца рядом просто не станет. Дом начал жить по новым правилам. На кухонном столе появились коробки с лекарствами, витаминами и лечебным кормом. Холодильник был заклеен листками с расписанием таблеток, уколов и капельниц. Несколько раз в неделю они ездили к Стасу на поддерживающие процедуры, сдавали анализы, меняли препараты, пробовали новые схемы лечения, хотя уже понимали, что делают это не ради выздоровления, а ради того, чтобы Герде было хоть немного легче. Никто не говорил об этом вслух. Но каждый в этой семье уже жил с одним единственным желанием, чтобы их любимица не мучилась. Но хороших новостей по прежнему не было. — Ей становится тяжелее, — после очередной процедуры сообщил Стас. — Мы продолжаем поддерживать сердце, почки, снимаем боль... Юра сидел, крепко сжав поводок в руках. Стас перевёл взгляд сначала на него, потом на Володю. — Я хочу попросить вас только об одном. - Он говорил спокойно, как врач. Но в его голосе слышалась и боль человека, который тоже знал Герду почти всю её жизнь. — Пока она радуется вам, пока ест, выходит гулять, пока ей интересно жить — боритесь. Делайте всё, что можете. Но если однажды наступит день, когда останется только боль... не держите её рядом ради себя. - Ты сейчас говоришь про эвтаназию? - вымучено выдохнул Володя. Стас молча погладил Герду, а потом тихо ответил: - Иногда это бывает лучшим решением. Домой они ехали молча. Каждый смотрел в окно, делая вид, что полностью поглощён дорогой. Но слова Стаса уже поселились где-то глубоко внутри. Несколько дней никто больше не возвращался к этому разговору. Они по-прежнему вместе возили Герду на процедуры, вместе давали лекарства, вместе просыпались по ночам, если она начинала беспокойно дышать. А потом однажды вечером, когда Юра в очередной раз почти час уговаривал Герду съесть хоть несколько ложек корма, Володя неожиданно тихо сказал: — А если... мы однажды начнём делать это не ради неё, а ради себя? Юра медленно поднял голову. — Что ты сейчас сказал? — Я не о том, что сейчас, — сразу ответил Володя. — Нет. Но... если ей станет совсем плохо... — Даже не продолжай, - голос Юры прозвучал непривычно жёстко. — Пока она жива, мы будем бороться. — Юр... — Нет. - Он резко встал. — Даже думать об этом не смей. — Я не хочу её потерять, — почти шёпотом сказал Володя. — Но ещё меньше я хочу, чтобы она мучилась только потому, что нам страшно её отпустить. В комнате повисла тяжёлая тишина. Они никогда прежде не говорили друг с другом такими голосами. Никогда. Володя молча отвернулся к окну. Юра вышел из комнаты, унося так и не съеденный паштет. В тот вечер они впервые за долгие годы легли спать, не сказав друг другу ни слова. И с тех пор они всё чаще начинали спорить. Сначала тихо. Потом всё раздражённее. Юра категорически отказывался даже допускать подобную мысль. Для него борьба продолжалась до тех пор, пока Герда сама дышала. Он был готов не спать ночами, носить её на руках, кормить с ладони, возить на процедуры каждый день, лишь бы выиграть ещё хотя бы один день. Володя любил её не меньше. Может быть, даже больше всех. Ведь именно он когда-то принёс домой нескладного лопоухого щенка, даже не подозревая, что впереди их ждут восемнадцать лет общей жизни. Но именно поэтому ему было тяжелее смотреть, как Герда медленно угасает. Он всё чаще ловил себя на страшной мысли: А вдруг однажды любовь перестанет быть помощью и превратится в мучение? Эту мысль он ненавидел. Но избавиться от неё уже не мог. В тот тёплый июньский день над Боденским озером стоял прозрачный летний воздух, наполненный запахом нагретой сосновой коры, свежескошенной травы и воды. Где-то в кронах лениво перекликались птицы, а лёгкий ветер едва заметно шевелил листья старых деревьев. Володя возился во дворе, поливая пышные кусты пионов и время от времени поглядывая в сторону открытой двери дома. И вдруг услышал знакомое медленное цоканье когтей. На крыльцо вышла Герда. За последние недели такое случалось всё реже. Обычно она поднималась только с помощью, а теперь медленно, очень осторожно, но совершенно самостоятельно слезала по ступенькам. — Герда... - Володя сразу подошёл к ней. Она остановилась рядом, подняла поседевшую морду и привычно ткнулась носом ему в ладонь. Он машинально провёл рукой по её голове. Так же, как делал тысячи раз за эти восемнадцать лет. Герда ненадолго прикрыла глаза, а потом вдруг медленно повернулась к маленькой калитке, выходившей к узкой тропинке вдоль озера. Сделала несколько шагов и остановилась. Обернулась словно ждала. Володя даже улыбнулся: — Что... гулять? Она едва заметно вильнула хвостом. — Пойдём... Дорога, которую когда-то они пробегали за несколько минут, теперь превратилась в долгое путешествие. Иногда Герда останавливалась перевести дух. Иногда Володя просто поднимал её на руки, прижимая к груди, и нёс несколько десятков метров, пока она снова не просилась на землю. Он никуда не торопился. Сегодня почему-то особенно не хотелось спешить. Наконец впереди показался маленький песчаный берег. Здесь Герда когда-то без устали носилась по воде, приносила палки, смешно отпрыгивала от волн и потом, совершенно счастливая, валялась в тёплом песке. Теперь она медленно подошла к самой кромке воды и осторожно села на песок. Володя сел рядом. Озеро было удивительно спокойным. Лишь где-то далеко, за водой, в сторону Альп, небо темнело. Над вершинами медленно собирались тяжёлые грозовые облака. Иногда в их глубине вспыхивали далёкие молнии, но сюда гроза ещё не дошла. Здесь по-прежнему светило солнце. И именно поэтому где-то далеко, почти растворяясь в серебристой дымке дождя, над водой появилась радуга. Володя смотрел на неё, не замечая, как постепенно все расплывается перед глазами. Как без причины болезненно сжимается сердце. И как его накрывает какая-то странная, необъяснимая тоска. Перед глазами одна за другой вспыхнула картина - совсем крошечный неуклюжий щенок, которого он однажды принёс домой. Он вдруг понял, что совершенно не помнит своей взрослой жизни без Герды. Она была всегда. Когда он терял себя от одиночества. Когда не спал ночами, пытаясь удержать терзающие его мысли. Когда встретил Юру. Когда решился всё бросить и уехать в Германию. Когда в их доме впервые появилась маленькая, испуганная Соня. Все эти годы рядом неизменно оставалась Герда. Все самые счастливые моменты были с ней. Он вдруг почувствовал, как по щекам одна за другой покатились слёзы. Обнял Герду, уткнувшись лицом в ее шерсть. — Девочка моя... — едва слышно прошептал он, задыхаясь от рыданий. Герда тихо вздохнула и коснулась его щеки тёплым языком. Потом ещё. И еще. Будто старательно стирала солёные дорожки слёз. И тихонько заворчала глубоким, спокойным урчанием, которое Володя знал лучше любого человеческого голоса. Он невольно улыбнулся сквозь слёзы и ещё крепче прижал её к себе. — Ну что ты... моя хорошая... это я тебя щенком вспомнил. Над далёкими Альпами продолжала греметь гроза. А здесь, на маленьком берегу, всё ещё светило солнце. И радуга, словно тонкий мост между светом и дождём, продолжала висеть над озером и над мужчиной, который, крепко прижимая к себе свою собаку, уже не пытался сдерживать слёз. Его плечи мелко вздрагивали от беззвучных рыданий, руки всё сильнее обнимали любимицу, пальцы медленно перебирали её поседевшую шерсть, а сорвавшийся голос снова и снова шептал ласковые слова и делился воспоминаниями. Собака же лишь сидела рядом, слушала голос своего хозяина, словно понимая и вспоминая каждый его рассказ и, несмотря на собственную слабость, время от времени поднимала морду, осторожно касаясь тёплым языком его щёк, стирая каждую слезу и не позволяла ему плакать одному. Когда Володя с Гердой вернулись домой, время уже перевалило за полдень. Они пробыли на берегу гораздо дольше, чем собирались. Юра стоял в прихожей, обуваясь и машинально проверяя телефон. — Ты куда? — тихо спросил Володя. — За Соней. Уроки уже заканчиваются. Володя несколько секунд молча смотрел на него, потом покачал головой. — Давай я сам съезжу. Юра внимательно всмотрелся в его лицо. Покрасневшие глаза, влажные ресницы, устало сжатые губы. Он ничего не спросил. Только кивнул. Когда машина скрылась за воротами, Юра взглянул на часы. Подошло время давать Герде лекарства. Он привычно достал таблетки, спрятал в кусочки мягкого корма и опустился рядом с собакой. — Давай, моя хорошая... Она послушно съела лекарство, давно смирившись с этим ежедневным ритуалом. Юра ласково погладил её по голове и тихо похвалил: — Умница. А после направился в кабинет. Несмотря на всё происходящее, работа всё равно продолжала напоминать о себе. Заказ он отдал, но его участие все равно требовалось. На пианино уже несколько дней лежали раскрытые ноты, возле компьютера мигало несколько непрочитанных писем, ждал незаконченные наброски, к которым он никак не мог вернуться. Юра сел за пианино, долго смотрел на клавиши, но не играл. Просто сидел, пытаясь заставить себя снова думать о музыке. Через несколько минут краем глаза он заметил, как дверь кабинета открылась. Юра обернулся и увидел на пороге Герду. Она остановилась, тяжело дыша после нескольких метров пути, а потом осторожно подошла ближе и, как делала это бессчётное количество раз за все эти годы, молча положила тяжёлую голову ему на колено. Юра невольно улыбнулся. Его пальцы сами легли на её поседевшую морду. - Видишь совсем мне не работается без твоего строгого контроля? Герда прикрыла глаза, наслаждаясь его прикосновением. Она всегда особенно любила его кабинет. Где бы он ни был. В Харькове, в его старом доме или здесь в Констанце. Стоило Юре переступить порог и открыть крышку пианино, как через несколько минут рядом непременно появлялась и она. Медленно обнюхивала инструмент, устраивалась на диване и могла провести так весь день, пока нотные листы постепенно покрывались строчками будущей музыки. Иногда она крепко спала, едва заметно подёргивая лапами во сне. Иногда вдруг поднимала голову и начинала тихонько подвывать особенно длинным, протяжным нотам, заставляя Юру смеяться. А порой просто лежала молча и так внимательно слушала, что ему казалось: она понимает гораздо больше, чем многие люди. Со временем это превратилось в их маленький ритуал. Закончив очередной фрагмент, Юра непременно поворачивался к ней, играл новую мелодию ещё раз и совершенно серьёзно спрашивал: — Ну что, Герда? Оставляем или переписываем? Она могла лениво зевнуть, отвернуться или, наоборот, неожиданно поднять голову и внимательно посмотреть на него. И этого ему почему-то всегда было достаточно. Он смеялся, что работает не один, а вместе со своим пушистым соавтором. Что все его произведения сначала проходят самое строгое прослушивание в мире. И если Герда спокойно оставалась лежать у него до самого конца, значит, музыка действительно получилась такой, какой должна была быть. Юра тихонько усмехнулся, положил руки на клавиши и осторожно взял первый аккорд. По кабинету поплыла старая и нежная мелодия. Он посмотрел на Герду и улыбнулся уже теплее. — Помнишь эту?.. Пальцы неторопливо продолжали играть. — Тебя Володя тогда только привез в Германию... Я три дня над ней сидел, а ты решила, что партитура слишком скучная, и просто стащила её со стола. Потом бегала по всему дому, а я за тобой... Половину нот потом по саду собирал. Он негромко засмеялся. Герда даже приоткрыла глаза, словно действительно вспоминала. Мелодия сменилась другой. Более светлой. — А эта вообще чудом родилась. Я всё не мог придумать финал. Уже психовать начал, крышку пианино захлопнул... А ты подошла, ткнулась носом мне в локоть и так жалобно заворчала, будто говоришь: "Ну чего ты опять нервничаешь?" Пришлось сесть обратно. Через десять минут всё само сложилось. - Он покачал головой. — Так что авторские права тут вообще-то пополам. В кабинете снова зазвучала музыка. Юра наиграл ещё несколько тактов и улыбнулся уголками губ. — А эту... помнишь? Я репетировал её перед записью, а ты вдруг решила подпеть. Господи, как ты тогда завыла... Он тихо рассмеялся. — Надо было записать ее именно так. Герда стукнула хвостом по ковру. Юра заметил это и снова посмотрел на неё. — Ну что? Не вру ведь... Было такое. Он перебрал ещё несколько аккордов. — А сколько раз ты засыпала прямо здесь... Иногда так храпела, что приходилось переписывать целые куски. Зато если мелодия тебе нравилась, ты лежала тихо-тихо... Даже не шевелилась. Вот тогда я всегда понимал — всё. Можно больше ничего не менять. Он ласково провёл ладонью по её голове. — Знаешь... Никто так и не поверил, что ты действительно была моим соавтором. - Юра по-мальчишески улыбнулся. — А мы с тобой никогда никого и не переубеждали... Правда? Мы и так знали. Он снова опустил взгляд на клавиши. Пальцы привычно наиграли следующую мелодию. Кабинет снова наполнился музыкой.Она словно собирала в себе все прожитые вместе годы: их знакомство в Харькове, бесконечные вечера вместе, переезд в Германию, игры, прогулки, путешествия, счастливый лай молодой Герды, разносившийся по саду... Юра играл всё тише. Всё медленнее. В какой-то момент он понял, что почти не видит клавиш. Они расплывались перед глазами, превращаясь в размытые чёрно-белые пятна. Он несколько раз промахнулся мимо нужных нот, остановился, глубоко вдохнул и попытался начать сначала. Не смог. Руки дрогнули. Последний аккорд прозвучал неожиданно тяжело и медленно растворился в тишине кабинета. Юра ещё несколько секунд сидел неподвижно, опустив голову. Потом закрыл лицо ладонью, надеясь спрятаться от собственных чувств, но слёзы всё равно одна за другой срывались вниз. Он тихо соскользнул с банкетки на пол и сел рядом с Гердой. Не говоря ни слова, осторожно обнял её за шею и крепко прижал к себе. Герда сразу придвинулась ближе. Насколько ей ещё позволяли силы, положила тяжёлую голову ему на плечо и тихонько заворчала. Юра гладил её долго. Медленно проводил ладонью по поседевшей морде, по мягким ушам, по шее, перебирал пальцами шерсть, словно хотел запомнить её на ощупь. — Хорошая моя... — едва слышно прошептал он, уткнувшись лицом в её голову. — Красавица моя... Голос окончательно сорвался. Он уже ничего не говорил. Только плакал, крепко обнимая ту, без которой больше не мог представить ни свой дом, ни свою музыку, ни самого себя. А Герда снова и снова осторожно касалась языком его щёк, терпеливо слизывая слёзы — так же, как делала всю свою жизнь, каждый раз, когда её человеку становилось больно. В тот вечер дом снова стал прежним. Впервые за долгие месяцы тревога ненадолго отступила, уступив место тому простому, почти забытому семейному уюту, который когда-то казался таким обычным, что его даже не замечали. Юра и Володя вместе готовили ужин. Соня крутилась рядом, помогала, что-то резала, накрывала на стол, а кухня постепенно наполнялась запахом свежей выпечки, специй и домашней еды. Никто никуда не спешил. Работа осталась за дверью кабинетов, телефон лежал без звука, непрочитанные письма терпеливо ждали своего часа. Казалось, весь мир на несколько часов просто перестал существовать. С кухни снова доносился смех. Они давно не собирались вот так все вместе. Не готовили ужин плечом к плечу, не толкались у плиты, не ловили друг друга на случайных улыбках. За последние месяцы жизнь превратилась в бесконечную череду лекарств, процедур, тревожных ожиданий и бессонных ночей, а теперь вдруг словно ненадолго решила подарить им один тихий вечер, наполненный привычным домашним счастьем. Арчик крутился под ногами выпрашивая вкусные кусочки. Даже Герда пришла на кухню. Неторопливо обходила своих любимых хозяев, тыкая их носом и так же выпрашивая свои любимые кусочки. И никто не смог ей отказать. Совсем понемногу, осторожно, чтобы не нарушить диету, ей доставалось её маленькое угощение - кусочек огурца или сладкого перца, ломтик сыра или баночка с остатками йогурта. За ужином она тоже поела. Не много, но с аппетитом. После никто не спешил расходиться. Они ещё долго сидели за столом, вспоминая смешные семейные истории, которые каждый знал почти наизусть. Дом снова наполнился жизнью, тёплым светом, смехом и тем особенным ощущением, которое появляется только там, где рядом самые близкие люди. В тот вечер всё было удивительно хорошо. Так, как когда-то давно. Так, как им всем отчаянно не хватало последние месяцы. А когда дом наконец погрузился в ночную тишину и каждый разошёлся по своим комнатам, сон почему-то не приходил. Юра долго лежал с открытыми глазами, молча глядя в темноту. Он чувствовал, что так же без сна лежал Володя. Они ворочались, прислушивались к каждому звуку дома и сами не могли понять, отчего на душе так тревожно. Первым всё-таки не выдержал Володя. Он осторожно выбрался из постели, стараясь не потревожить Юру, натянул шорты, прихватил футболку и босиком вышел в тёмный коридор. Спустившись вниз, он заметил свет в гостиной и Соню, что сидела прямо на полу. Негромко работал телевизор, а рядом, вплотную друг к другу, лежали Герда и Арчик. Герда удобно устроила тяжёлую голову у Сони на коленях, а Арчик, вытянувшись во весь рост, мирно сопел у неё под боком. На экране шёл старый мультфильм. Один из тех, которые Соня когда-то могла пересматривать бесконечно. — Вы чего не спите? — негромко спросил Володя. Соня подняла голову и улыбнулась. — Не хотим. Мы мультики смотрим. В этот момент в гостиной появился Юра. — Что-то знакомый мультик... — сказал он с улыбкой, прислоняясь плечом к дверному косяку. Соня тихонько рассмеялась. — Конечно знакомый. Я его в детстве постоянно смотрела. Герда всегда рядом ложилась. Стоило только включить сразу приходила. Володя подошёл ближе и, не раздумывая, сел прямо на ковёр рядом с дочерью. Через секунду рядом устроился и Юра. Герда лениво приоткрыла глаза. Будто только этого и ждала. Она потянулась сначала к Володе, ткнулась холодным носом ему в ладонь, потом повернула голову к Юре, позволив почесать себя между ушами. Три пары рук почти одновременно гладили её, а она пыталась лизнуть руки своих хозяев. Арчик тут же решил, что это вопиющая несправедливость. Он бесцеремонно вклинился между ними, сунул морду Юре под локоть и требовательно ткнулся носом в ладонь. — Ну всё... — усмехнулся Юра. — Этот тоже без своей порции ласки жить не может. Арчика тут же принялись чесать сразу с двух сторон. Он довольно зажмурился, тяжело вздохнул и растянулся прямо у Володиных ног, а Герда, словно наблюдая за этой картиной, едва заметно вильнула хвостом. — Завтра всё-таки заедем к Стасу, - нарушил идиллию Володя. Юра кивнул, не переставая гладить Герду. — Заедем... Сегодня она даже поела с аппетитом. И гуляла дольше обычного... Пусть ещё раз посмотрит её. Анализы, наверное, повторим. — Может, лекарства скорректирует. — Может. Некоторое время они смотрели за историей девочки и собаки на экране, не забывая гладить своих любимцев, пока Соне не предложила: — А давайте чай попьём. Всё равно никто не спит. Никто не возражал. Юра первым поднялся с пола и машинально провёл ладонью по голове Герды. Она открыла глаза. По очереди посмотрела на каждого из них. На Юру, что стоял рядом и смотрел на них. На Володю, что сидел рядом, гладя ее. На Соню, что сейчас обняла ее непоседливого щенка. Будто просто провожала взглядом. Потом едва заметно шевельнула хвостом и снова спокойно положила голову на лапы. — Отдыхай, девочка... — совсем тихо улыбнулся Володя. Они неторопливо ушли на кухню. Арчик сразу засеменил следом, надеясь, что ночное чаепитие обязательно принесёт ему что-нибудь вкусное. Только Герда осталась лежать на своём месте. Она лишь проводила их спокойным, долгим взглядом, пока трое самых любимых людей не скрылись за дверным проёмом. На кухне тихо зашумел чайник, негромко звякнули ложечки, Соня достала чашки, а Юра с Володей вполголоса переговаривались о завтрашней поездке в ветеринарную клинику... И именно в этот момент тишину дома разорвал громкий, отчаянный скулёж Арчика. На кухне вдруг стало так тихо, что было слышно только, как где-то на плите продолжает едва заметно шуметь чайник. Володя резко повернул голову. Юра так и застыл с пачкой печенья в руках. Соня почувствовала, как пальцы вдруг перестали её слушаться, и чашка, выскользнув из рук, со звоном упала и разбилась. Никто даже не обернулся на этот звук. Они только переглянулись и не сговариваясь, все трое бросились в гостиную. Арчик лежал возле Герды, жалобно подталкивал её носом, тихо скулил, снова и снова пытался заставить подняться. Володя остановился так резко, словно кто-то невидимый удержал его за плечи. Одного взгляда оказалось достаточно. Он всё понял. Юра медленно подошёл ближе. Опустился рядом на колени, осторожно коснулся ладонью её головы, всё ещё хранившей тепло, провёл пальцами по мягкой шерсти и вдруг бессильно закрыл ладонью глаза, пряча хлынувшие слезы и тяжело качнул головой, словно не мог заставить себя поверить, что это произошло именно сейчас, именно в этот тихий, почти счастливый вечер. Соня несколько секунд неподвижно стояла в дверях. Она смотрела на Герду широко раскрытыми глазами, не в силах сделать ни шага. — Нет... — едва слышно прошептала она. Голос дрогнул. — Нет... Нет... Пожалуйста... Гердочка... Нет... Она упала рядом с собакой, обняла её обеими руками за шею, прижалась лицом к её голове и разрыдалась так горько, как плачут только дети, вдруг потерявшие кого-то, кто был рядом всю их жизнь. — Проснись... Пожалуйста... Гердочка, ну проснись... Ты же обещала... Ты же не могла уйти... Юра больше не выдержал. Он поднялся с колен, подошёл к Володе и, не сказав ни слова, просто уткнулся лицом ему в плечо, закрывая глаза, будто только там ещё можно было спрятаться от этой боли. Володя сразу крепко обнял его. Так крепко, словно теперь должен был удержать их обоих. — Всё, девочка... — хрипло прошептал он, с трудом справляясь с голосом. — Отдыхай... Теперь отдыхай... Он поднял глаза к потолку, несколько раз судорожно вдохнул, но слёзы всё равно покатились по щекам. Арчик так и лежал рядом с Гердой, осторожно прижимаясь к ней всем телом и жалобно скулил, всё ещё не понимая, почему его мама больше не отвечает. Они ещё долго сидели рядом с Гердой, не находя в себе сил подняться. Казалось, если не отпускать её, если продолжать гладить по мягкой седой шерсти, если ещё хоть немного посидеть в этой тишине, то время остановится, и страшная реальность так и не наступит. Но ночь всё равно шла вперёд, и вместе с ней постепенно возвращалось понимание, что теперь им придётся делать то, о чём никто из них никогда не хотел даже думать. Именно Володя первым заставил себя подняться. Он тяжело провёл ладонью по лицу, достал телефон и позвонил Стасу. Тот приехал практически мгновенно. И приехал вместе с Мишей. Не задавая лишних вопросов, он тихо вошёл в дом, присел рядом с Гердой, осторожно погладил её по голове и лишь спустя несколько минут, давая семье возможность ещё немного побыть рядом с ней, вызвал сотрудников клиники. Когда к дому подъехала машина, время словно снова остановилось. Соня ещё крепче прижалась к Герде, не позволяя никому подойти. Она плакала уже молча, без рыданий, только крепко обнимая её за шею и снова и снова поглаживая по голове, будто боялась, что стоит отпустить и между ними навсегда оборвётся последняя ниточка. Юра осторожно опустился рядом с дочерью, обнял её за плечи и долго уговаривал подняться. Она лишь отрицательно качала головой, продолжая прижиматься к своей собаке. Лишь спустя несколько минут, когда Володя тоже сел рядом и крепко обнял их обеих, Соня наконец позволила папам помочь ей подняться. Сотрудники клиники работали очень бережно и почти бесшумно. Они понимали, что для этой семьи перед ними лежала не просто собака. Когда за ними закрылась дверь, в доме стало непривычно пусто. До самого утра никто больше не ложился спать. Они сидели на кухне, пили давно остывший чай и разговаривали о самом тяжелом. В Германии не разрешалось просто похоронить домашнего питомца в собственном саду, даже если очень этого хотелось. Закон требовал другого порядка, и эту реальность тоже приходилось принимать. Стас спокойно объяснил им, что в большинстве случаев хозяева кремируют питомцев, но есть и кладбища для домашних животных и одно из них находится в нескольких километрах от Констанца. Юра с Володей даже не обсуждали своё решение. Они хотели, чтобы у Герды было своё место. Настоящее, тихое и ухоженное. Такое, куда можно приехать спустя неделю, месяц или много лет, принести цветы, зажечь свечу, оставить её любимую игрушку и просто посидеть рядом. Поэтому они выбрали кладбище домашних животных. Новость о том, что Герды больше нет стала потрясением не только для них. Валентина Петровна переживала за нее больше всех и особенно тяжело перенесла ужасную новость. Тем более, что в прошлом году не стало ее обожаемого Бони. За восемнадцать лет она стала родной для всех, кто хоть раз переступал порог их дома Через день были оформлены все необходимые документы и подготовлено место. С утра они приехали в клинику. Стас встретил их у входа и проводил в небольшое прохладное помещение, где уже ждали сотрудники. Всё происходило тихо, без лишних слов. Герду бережно вынесли в плотном чёрном чехле и осторожно перенесли в машину. Кладбище домашних животных оказалось небольшим и тихим. Оно пряталось среди высоких деревьев, вдали от шумных улиц, и больше напоминало старый тенистый парк, чем место прощания. Узкие дорожки петляли между аккуратными участками, возле которых росли цветы, горели небольшие фонари, лежали игрушки, фотографии и любимые мячики тех, кого здесь когда-то так же сильно любили и так же тяжело отпускали. Герду похоронили под молодой елкой, в самом тихом уголке кладбища. Земля медленно скрывала плотный чёрный чехол, а вместе с ним целых восемнадцать лет общей жизни, воспоминаний и безусловной любви. Юра опустил в могилу её любимый мяч, Соня дрожащими руками положила рядом небольшой букет белых ромашек, а Володя ещё долго стоял молча, не сводя глаз со свежего холмика земли, словно всё надеялся, что сейчас услышит знакомый топот лап. На кладбище работали всего трое пожилых мужчин. Они с искренним теплом заверили Юру, Володю и Соню, что будут ухаживать за могилой Герды так же бережно, как и за всеми остальными, и попросили не переживать, здесь она никогда не останется одна. Через пару дней они приехали снова. Установили гранитную табличку с именем, а Соня собственными руками посадила вокруг цветы, но... после в семье наступил окончательный разлад. Все пытались вернуться к привычному ритму жизни. Юра снова почти безвылазно пропадал в своём кабинете, пытаясь наверстать сорванные сроки, закончить отложенные заказы и вернуть вдохновение, которое будто ускользало от него с каждым днём. Всё чаще рядом с нотами и клавиатурой появлялся бокал рома. Сначала один, потом второй, просто чтобы хоть ненадолго выключить голову. Володя тоже с головой ушёл в работу. За время болезни Герды накопилось слишком много нерешённых вопросов, а реорганизация харьковской компании требовала его постоянного участия. Он всё чаще задерживался в офисе до поздней ночи, возвращаясь домой далеко за полночь, усталый, выжатый и уже не способный ни на какие разговоры. Именно тогда между ними начали вспыхивать первые по-настоящему тяжёлые ссоры. Юра всё чаще упрекал Володю в том, что тот живёт одной работой и практически не появляется дома. Володя, уставший после бесконечных переговоров и встреч, вместо объяснений лишь раздражённо огрызался. Никто из них уже не пытался услышать другого. Каждому казалось, что именно он остался один со своими проблемами. С каждым днём таких разговоров становилось всё больше. А дома всё меньше тепла. Больше всех это чувствовала Соня. Ещё совсем недавно вечерами они собирались всей семьёй за одним столом, вместе гуляли, смеялись, обсуждали её тренировки и школьные истории. Теперь папочка почти не выходил из кабинета, папа возвращался тогда, когда она уже ложилась спать, а если родители и встречались дома, то всё чаще разговор заканчивался очередной ссорой. Впервые за много лет Соня почувствовала себя лишней. Единственным, кто всё это время оставался рядом, был Арчик. Он тоже тяжело переживал исчезновение Герды: перестал играть, ничего не ел, и всё так же искал её по дому. Иногда Соне казалось, что они понимают друг друга лучше всех остальных. Девочка, потерявшая привычный дом, и собака, потерявшая свою маму, молча переживали одно и то же. Танцы, без которых Соня раньше не представляла своей жизни, перестали приносить радость. Она пропускала тренировки, могла уйти со школьных занятий раньше времени или просто часами сидеть в своей комнате вместе с Арчиком, не отвечая ни на звонки подруг, ни на их сообщения. Больше всего ей хотелось сделать вид, что всё хорошо. Она не собиралась рассказывать кому-то о том, что происходило дома. Ей казалось неправильным выносить семейные ссоры за пределы их семьи. И пока каждый из них по-своему пытался справиться с навалившейся жизнью, они сами не заметили, как начали стремительно отдаляться друг от друга. Всего за две недели между Юрой и Володей выросла пропасть, которую ещё совсем недавно невозможно было даже представить. *** Соня вздрогнула, словно кто-то невидимый окликнул её по имени. Она несколько секунд неподвижно смотрела на гранитную табличку, потом медленно выдохнула и только теперь заметила, что вокруг уже почти стемнело и начали загораться первые звезды. Девушка машинально потянулась за телефоном, собираясь посмотреть время, но экран так и не загорелся. — Чёрт...- тихо выругалась она. Телефон окончательно разрядился. Соня поднялась, ещё раз осторожно провела ладонью по холодному граниту, поправила несколько цветков, которые сама когда-то посадила у могилы, и, тихо попрощавшись с Гердой, быстрым шагом направилась к выходу. Только сейчас она поняла, насколько долго просидела здесь. Впереди её ждал неблизкий путь обратно, и всю дорогу Соня лишь молилась, чтобы родители ещё не успели вернуться домой. Но стоило свернуть на знакомую улицу и в ту же секунду сердце словно ухнуло куда-то вниз. В доме горел свет. Не уличные фонарики, а почти все окна. Тёплый свет яркими прямоугольниками ложился на двор, и почему-то именно сейчас он показался ей не уютным, а пугающим. Соня резко сбросила скорость. По спине медленно пробежал холодок. Дома. Они уже дома. Значит, они всё знают. Наверняка уже заметили, что исчез мотоцикл. Наверняка десятки раз пытались дозвониться. Наверняка успели обзвонить друзей, школу, полицию... Кто знает, что они вообще успели передумать за эти часы. Она почувствовала, как предательски задрожали пальцы на руле. Хотелось развернуться и просто уехать. Ещё хоть ненадолго отсрочить этот момент. Но бежать было некуда. Соня медленно подкатила к воротам, заглушила двигатель и ещё несколько секунд неподвижно сидела на мотоцикле, не находя в себе сил даже снять шлем. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук был слышен на весь двор. Она уже прекрасно представляла выражение лиц родителей, и от этой мысли внутри всё болезненно сжималось. Впервые за долгое время ей было по-настоящему страшно возвращаться домой. И всё-таки она заставила себя слезть с мотоцикла. Осторожно приоткрыла калитку, оглянулась по сторонам и, стараясь не издать ни единого лишнего звука, медленно покатила мотоцикл во двор. Первым, что бросилось ей в глаза, были две машины. Чёрный внедорожник папы и ярко-красная машина папочки. Оба дома. От этого сердце снова болезненно сжалось. Соня уже хотела тихонько закатить мотоцикл в гараж, когда взгляд невольно поднялся к крыльцу. На верхней ступеньке сидел папа. Всё ещё в белой рубашке с небрежно закатанными до локтей рукавами и тёмных брюках, в которых обычно возвращался с работы. Галстука уже не было, верхние пуговицы были расстёгнуты, а всегда аккуратно уложенные волосы сейчас растрепались так, словно он бесконечное количество раз проводил по ним рукой. Он даже не поднял головы. Просто сидел, немного ссутулившись, молча глядя куда-то перед собой. Между пальцами медленно тлела сигарета. Соня замерла. За всю свою жизнь она почти никогда не видела папу с сигаретой. Он мог закурить только тогда, когда происходило что-то действительно страшное. Когда слишком сильно нервничал. Или когда был настолько зол, что уже не мог справиться с собой. Но больше всего её испугала даже не сигарета. Рядом, на ступеньке, стояла тяжёлая стеклянная пепельница почти доверху заполненная окурками. Соня почувствовала, как внутри всё холодеет. Значит... он сидит здесь уже очень давно. - Пап...- тихонько позвала она. Он медленно поднял голову. И Соня увидела, что он будто постарел на несколько лет. Осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами, растрёпанные волосы, измятая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Он ещё несколько секунд неподвижно сидел на ступенях, потом спокойно затушил сигарету, прижав окурок к краю почти полной пепельницы. Медленно поднялся, тяжело расправил плечи и так же неторопливо спустился с крыльца. Остановившись напротив дочери, он протянул раскрытую ладонь. — Ключи. Соня положила на нее ключи от мотоцикла. - Пап, я все объясню... - Иди в дом, - голос папы звучал тихо и жутко. - Пап...- снова попыталась загорить Соня. - В дом я сказал. Он перехватил мотоцикл и покатил его в гараж. А Соня, постоянно оглядываясь на его сгорбленную спину, поднялась по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом ноги становятся всё тяжелее. Дрожащей рукой она взялась за дверную ручку, осторожно открыла дверь и едва переступила порог дома, как тишину холла буквально разорвал голос Юры. — Ты где была?! Соня вздрогнула так сильно, что невольно отшатнулась назад. Как-то вылетело из головы, что в доме ее ждёт разъяреный дракон. Юра почти вылетел из гостиной. Так же как и Володя в брюках и рубашке, в том же в чем уехал с утра в филармонию. Волосы растрёпанные, а от одежды отчётливо тянуло табачным дымом и ромом. Но больше всего пугало его лицо. Соня никогда не видела его таким. Обычно даже в самые тяжёлые моменты в его глазах оставалось тепло и нежность. Сейчас же в них полыхало что-то безумное. Смесь ярости, бессилия и такого напряжения, что казалось, ещё немного, и оно вырвется наружу. - Где ты была, я тебя спрашиваю? - крикнул он, нависая над ней. Соня понимала, что сейчас бессмысленно оправдываться или придумывать какие-то истории. Собрав остатки мужества, она лишь виновато опустила глаза и едва слышно произнесла: — Я... хотела немного прокатиться... — Немного прокатиться?.. — Юра даже не пытался сбавить тон. — На мотоцикле? Без прав? С выключенным телефоном? Его взгляд вдруг остановился на небольшом рюкзаке, всё ещё висевшем у неё на плече. — Дай сюда. Соня инстинктивно прижала лямку к себе. — Папуль, не надо... Но Юра уже одним резким движением снял с неё рюкзак и расстегнул молнию. Несколько секунд он молча перебирал лежавшие внутри вещи. Потом его рука замерла и достал почти полную пачку сигарет. Его сигарет, которые ещё утром лежали у него в кабинете, а вечером он их не нашёл. — Значит, всё-таки ты... - Он вдруг схватил Соню за запястье так резко, что она невольно вскрикнула от боли. — Пойдём. Не слушая её робких попыток что-то сказать, он силой провёл её через холл в гостиную. Оказавшись там, Соня заметила, как сильно здесь пахнет сигаретным дымом. Рядом с почти полной пепельницей лежала распечатанная пачка сигарет, зажигалка, телефон, а чуть поодаль стоял тяжёлый стакан, на дне которого ещё плескался ром. Юра с силой бросил найденную пачку на стол. — Ну?! — голос его дрожал от злости. — С каких это пор ты начала курить?! Или, может, ты уже не только куришь?! Он схватил со стола открытую пачку, выдернул сигарету и почти ткнул её Соне в губы. — Держи! Давай! Если ты уже такая взрослая — кури! Что остановилась?! Не дав ей даже вдохнуть, он схватил со стола стакан. — Или, может, сразу и это? Что там ещё в твоей новой взрослой жизни появилось? Может, ещё что-нибудь, о чём мы не знаем?! В этот момент в гостиную со стороны кухни зашёл Володя. У них была прямая дверь из гаража в дом. Окинув взглядом разъяреного Юру и едва не плачущую Соню, он глухо спросил: - Что еще успело случится? Юра резко повернулся к нему. — Вот что! - Он бросил на столик смятую пачку сигарет. - Я свои сигареты нашёл у неё в рюкзаке! Открытые! Наша красавица начала курить! - Вот как, - голос Володи по прежнему был спокоен. Но это было спокойствие моря перед цунами. - Ты решила, что уже достаточно взрослая, чтобы курить, угонять мотоциклы, бросать школу? Соня судорожно сглотнула. — Я просто... хотела немного прокатиться, - голос предательски дрогнул. - А потом сама не поняла, как приехала к Герде... В комнате на мгновение повисла тяжёлая тишина. — К Герде?.. — переспросил Володя так тихо, что от этого стало ещё страшнее. — На кладбище? Соня молча кивнула. — Ты вообще понимаешь, что натворила?! — он резко сорвался на крик. — Телефон выключен! Мотоцикла нет! Тебя нет несколько часов! — О чём ты вообще думала, Соня?! - следом сорвался Юра. - Тебе шестнадцать! Ни прав, ни опыта! Ты просто взяла мотоцикл и исчезла! Да ты хоть представляешь, что могло случиться?! Соня впервые за весь вечер подняла глаза на родителей. — Но ничего же не случилось, - голос всё ещё дрожал, но в нём уже отчётливо звучало упрямство. - Я хорошо управляюсь с мотоциклом. - Она перевела взгляд на Володю. — Пап, ты же сам меня учил ездить. Эти слова словно подлили масла в огонь. — Да при чём здесь это?! — выкрикнул Володя. — Я тоже умею водить машину! Но это не значит, что я могу сесть за руль пьяным! Ты понимаешь разницу?! Он нервно провёл рукой по волосам, пытаясь справиться с собой, но все впустую. — Это не двор возле дома! И не пустая парковка! Ты одна проехала десятки километров! По городским дорогам, по трассе, среди машин! Без водительских прав! Без опыта! Ты хоть представляешь, насколько это было опасно?! Соня уже хотела что-то ответить, но Володя перебил её. — А знаешь, что меня сейчас поражает больше всего? - Его голос снова стал тихим и холодным. — То, с какой лёгкостью ты обо всём этом говоришь. Он несколько секунд молча смотрел на дочь, а потом тяжело покачал головой. — Вместо того чтобы готовиться к итоговым тестам, ты пропадаешь неизвестно где. Прогуливаешь школу. Вместо танцев— мотоцикл. Мне уж несколько раз звонили из школы. Звонили тренеры. Ты забила на учёбу. Бросила танцы. Что дальше? - Клубы, алкоголь, мальчики, - припечатал Юра. - Воровать и курить она уже научилась. Эти слова стали последней каплей. — А вы хоть раз спросили, что происходит со мной?! - выкрикнула Соня. Она уже не пыталась сдерживать слезы, ни дрожь в голосе. Всё, что она неделями носила внутри, наконец вырвалось наружу. — Вам вообще есть до меня дело?! Один целыми днями пропадает на работе! Второй запирается в кабинете! Вы только и делаете, что ругаетесь друг с другом! Дома невозможно находиться! - Она резко и зло смахнула слёзы, будто сама ненавидела себя за них. — Вам было хоть раз интересно, почему я перестала ходить на танцы? Почему мне не хочется идти в школу? Почему я сегодня уехала? Хоть кто-нибудь из вас спросил меня об этом?! Она смотрела то на Юру, то на Володю, словно требовала ответа. Но оба молчали. И это молчание только сильнее разжигало её боль. — Нет! Вам проще решить, что я испортилась! Что я стала плохой! Что начала курить! Что во всём виновата только я! Соня судорожно втянула воздух, но ее истерика не утихала: — А если у меня генетика испорченая? Если я перестану быть послушной и примерной девочкой... перестану быть такой, какой вы хотите меня видеть... Вы обратно в приют меня отдадите?.. Последние слова ещё не успели стихнуть, как звонкая пощёчина буквально оглушила всех. Соню качнуло в сторону. Горячая боль вспыхнула в щеке так резко, что она невольно прижала к ней ладонь. Несколько мгновений она стояла неподвижно, тяжело дыша, словно сама перестала понимать, что только что произошло. Она впервые произнесла вслух тот страх, который жил где-то глубоко внутри неё с самого детства. Тот самый страх, который она прятала даже от самой себя, убеждая себя год за годом, что родители любят её, что они никогда так не поступят, что она давно стала их дочерью. И всё же в одно короткое мгновение этот старый, полузабытый ужас оказался сильнее разума. Она медленно сделала шаг назад, второй... не сводя глаз с Юры, который все еще стоял с приподнятой рукой и вдруг, словно очнувшись, резко развернулась и бросилась вверх по лестнице. Где-то наверху с оглушительным стуком захлопнулась дверь и несколько долгих секунд никто не произносил ни слова. Только тяжёлое, сбившееся дыхание нарушало повисшую в гостиной тишину. Юра неподвижно смотрел на лестницу, стиснув зубы так сильно, что на скулах заходили желваки. Его ладонь, которой он только что ударил дочь, медленно сжалась в кулак, а потом так же медленно разжалась. Он тяжело выдохнул, не отрывая взгляда от второго этажа. — Это ты виноват, - произнёс он глухо, почти безжизненно и медленно повернул голову к Володе. — Это ты посадил её на мотоцикл. Ты научил её ездить. Ты с самого детства позволял ей все, что она захочет, Володя... И вот к чему это привело. Володя резко вскинул голову. - Как удобно у тебя получается. Я плохой отец, я ее избаловал, я посадил ее на мотоцикл. А что в это время делал ты? Сидел в своем кабинете с бутылкой рома. Да что ты видишь, кроме своей музыки! — Вот именно! — зло рассмеялся Юра. - Я ничего не вижу, кроме своей музыки! Я почти год уже ничего не вижу! - Он шагнул вперёд, почти вплотную к Володе. - Тебя вообще дома не бывает?! Или только заезжаешь переночевать между своими совещаниями, стройками и бесконечными командировками?Ты хоть помнишь когда мы с тобой вообще когда в последний раз нормально разговаривали? Когда последний раз ужинали вместе? Когда ты вообще смотрел на меня, а не в телефон, отвечая своим сотрудникам?! - Я работаю, - выкрикнул Володя ему в лицо. - Работаю, как проклятый, чтобы у вас с Соней все было! — Конечно, — Юра схватил стакан с ромом. — А на семью у тебя нет ни сил, ни желания. Ты вообще помнишь, когда мы последний раз хоть куда-нибудь ездили вместе?! Он сам ответил, не дав Володе открыть рот. — Два года назад! Турнир Сони в Японии! Всё! С тех пор ты ни разу не предложил никуда поехать! Ни в отпуск! Ни на выходные! Ни на чёртово свидание! Он сделал ещё шаг вперёд. — А секс? Даже в постели ты давно со мной только потому, что так надо! Быстрее, бегом, в перерывах между совещаниями! Володя схватил бутылку со стола и сделал несколько жадных глотков, будто пытался заглушить поднимавшуюся внутри ярость. С глухим стуком поставив её обратно, он зло посмотрел на Юру. — Это мне повезёт, если вообще удастся выдернуть тебя из-за этого чёртового пианино! — почти выкрикнул он. — Каждый раз одно и то же! "Не сейчас". "Я допишу и приду". "Пять минутс. А потом проходит час... два... и ты вообще забываешь, что я существую! Он резко развёл руками. — Думаешь, мне это было приятно? Думаешь, я не хотел просто побыть с тобой? Или ты думаешь я не заметил ночных сообщений, звонков, которые ты так упорно прячешь? Юра нахмурился: - О чём ты? Володя полетел к нему злющий, как демон. Обхватил с силой шею одной рукой и прошипел: - О том, любимый, что несколько дней назад я видел тебя вместе с тем дирижером, с которым ты работаешь в последнее время. Я же знаю, что он ней. А вы так мило сидели в кафе возле филармонии. Так близко, так тесно. Смеялись, что-то разглядывали в телефоне. Как нежно вы обнялись на прощание. Как ты улыбался ему...- Он провел большим пальцем по губам Юры. - Ты мне так давно не улыбался. Он с силой толкнул Юру, что тот не удержался. Упал на диван и рассмеялся. - Вот оно что. Ты оказывается следил за мной. - Не следил, - Володя схватил бутылку и сел в кресло. - Решил устроить свидание. Отложил дела, заехал за тобой в филармонию думал проведём время вдвоём, а тут такая картина... Юра ещё несколько секунд смотрел на него, а потом вдруг коротко, зло рассмеялся. Смех вышел настолько неожиданным, что Володя невольно скривился. Он грациозно поднялся с дивана, не сводя с мужа взгляда и подошёл вплотную. Сел к нему на колени, склонился к воротнику Володи и демонстративно вдохнул. — Сладкие, - он посмотрел Володе прямо в глаза. — Отвратительно сладкие. Женские. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу. — Я уже давно чувствую этот запах, когда ты возвращаешься домой. - Юра поднялся с его колен и зло качнул головой. — Дорогой парфюм. Не секретарша за три копейки. Кто-то, кто может себе его позволить. Володя усмехнулся. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. Ты рассказываешь мне, как увидел меня один раз в кафе. А я месяцами встречаю тебя по ночам. Чувствую на тебе чужие духи. Слушаю бесконечные сказки про совещания, переговоры, инвесторов... И понятия не имею, где ты на самом деле пропадаешь до полуночи. Володя сделал еще несколько глотков рома, рассмеялся и пожал плечами. — Жизнь иногда преподносит сюрпризы. Порой человек вдруг обнаруживает в себе... особые предпочтения, о существовании которых раньше даже не задумывался. Он выдержал короткую паузу, не сводя глаз с Юры. — Никогда не говори "никогда". Юра несколько секунд смотрел на него, не мигая. Потом вдруг зло, почти истерично рассмеялся в ответ. — Отлично! Просто, мать твою, отлично! Хочешь искать в себе новые предпочтения? Ищи! Хочешь проверять, с кем тебе лучше? Проверяй! Только без меня! Он резко сорвал с пальца обручальное кольцо. Металл больно царапнул кожу, но Юра этого даже не почувствовал. Швырнул кольцо на журнальный столик, что оно со звоном ударилось о стекло, несколько раз подпрыгнуло и покатилось между бутылкой рома и переполненной пепельницей. — Развод ещё никто не отменял! Последние слова он буквально выплюнул Володе в лицо. — Развод... — медленно повторил Володя, не сводя с Юры тяжёлого взгляда. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он молча снял с безымянного пальца обручальное кольцо, несколько секунд подержал его между пальцами, словно взвешивая собственное решение, а затем небрежным движением бросил на журнальный столик. Кольцо с сухим звоном ударилось о стекло, столкнулось с Юриным и замерло рядом. Володя едва заметно кивнул. — Ну значит развод.