Save Me From My Own Blood

Лес дышал. Тяжело, размеренно, как старый зверь, который прилег отдохнуть на века. Сосны стояли стеной, переплетаясь корнями, словно боялись выпустить наружу то, что таилось в их темных глубинах. Лунный свет едва пробивался сквозь плотный шатер ветвей, оставляя на мшистой земле дрожащие серебряные пятна. Где-то в глубине чащи ухнула сова, и этот звук разнесся эхом между стволов, теряясь в густом тумане, что стелился над землей. На поляне, затерянной среди этого зеленого океана, стоял дом. Он был старым — деревянные стены почернели от времени и дождей, крыша поросла мхом, а ставни на окнах держались на честном слове и древних заклинаниях. Кое-где доски рассохлись, и сквозь щели пробивался теплый янтарный свет, который казался незваным гостем в этой глуши. Каминная труба выпускала тонкую струйку дыма, которая тут же таяла в ночном воздухе, растворяясь без следа. Вокруг дома, на расстоянии десяти метров, земля была вытоптана — здесь редко вырастала трава, словно сам лес признавал власть обитателей этого жилища. На крыльце, на старой деревянной скамье, лежала книга. Ее страницы шевелились от ветра, истлевшие по краям, с буквами, выведенными черными чернилами. Там были записи на древнем языке — том, на котором говорили вампиры, когда люди еще жили в пещерах. Но сейчас книга была забыта. Ее хозяин стоял у окна, глядя на лес. Женщина была красива той бледной, почти фарфоровой красотой, которая не встречается у живых. Черные как смоль волосы тяжелой волной спадали на плечи, достигая почти талии, а в их глубине, у самого виска, пряталась тонкая, едва заметная прядь — пепельно-белая. Не седина. Другой цвет. Метка. Вампирской крови, что текла в ней уже двести тридцать лет. Она выглядела на тридцать пять — возраст, в котором ее обратили, и время застыло на ее лице, оставив лишь легкие тени под глазами от бессонных ночей. На вид ей можно было дать тридцать пять, но на самом деле Шин Минджу прожила уже два столетия. И за эти годы она научилась чувствовать лес так же хорошо, как свое собственное сердце, которое, впрочем, почти не билось. — Минхо, — позвала она, не оборачиваясь. — В лесу кто-то есть. За массивным дубовым столом сидел мужчина. Он поднял глаза от книги в кожаном переплете — его взгляд был тяжелым, как гранит. Шин Минхо прожил на этом свете больше двухсот пятидесяти лет, и его лицо хранило следы тысяч бессонных ночей. Седина на висках, глубокие морщины на лбу, и глаза — черные, бездонные, в которых иногда вспыхивали красные искры, когда он злился. На вид ему было около сорока — возраст, в котором его обратили, когда он был воином в древней армии, сражавшейся с монстрами, которых люди боялись называть по имени. — Чужие? — спросил он глухо, не отрываясь от книги. — Слишком шумные для чужих. — Минджу прищурилась, вглядываясь в темноту. Ее ноздри едва заметно дрогнули. — Я слышу их дыхание за три километра. Они не охотятся. Они просто... идут. Медленно. Неуверенно. Как будто ищут что-то. — Туристы, — проворчал Минхо, отворачиваясь к книге. — Каждый год одно и то же. Городские идиоты лезут в лес за впечатлениями. Думают, здесь сказочный парк с эльфами и феями. Ничего не знают о настоящей темноте. — Их запах... — Минджу медленно втянула воздух, и уголок ее губ дрогнул, обнажая край острого клыка. — Мне он не нравится. В нем есть что-то металлическое. Словно они несли с собой оружие. — Успокойся, Минджу. — Минхо перевернул страницу, но его пальцы на мгновение замерли. — Они не дойдут до нас. Тропы запутаны, а чаща не пропускает тех, кто пришел с плохими мыслями. Ты же знаешь. Лес помнит нас. Он защищает своих. Минджу не ответила. Она продолжала смотреть в окно, и ее пальцы слегка подрагивали — старое охотничье чутье, доставшееся еще от человека, которым она была до обращения, предупреждало об опасности. Но она заставила себя успокоиться. Дом стоял здесь уже полтора века, и за это время только два человека нашли дорогу к их поляне. Оба не дожили до рассвета. Их кости до сих пор лежали на дне старого колодца в двух километрах к северу. Где-то на втором этаже скрипнула половица. — Юна? — окликнула Минджу, не оборачиваясь. — Ты уже встала? В ответ — тишина. А потом быстрые, почти неслышные шаги. На лестнице показалась фигура — маленькая, худощавая, с копной черных волос, которую явно не причесывали со вчерашнего дня. Девушка спустилась вниз, зевая, и ее острые клыки блеснули в свете камина, отражая пляшущие языки пламени. — Не спится, — пробормотала Юна, потирая глаза. — Что-то шумит снаружи. Как будто ветки ломают. Это не зверь, пап. Я знаю, как ходят звери. — Это ветер, — отрезал Минхо. — Или твое воображение. Иди в постель. Завтра нужно будет сходить на охоту, ты пойдешь со мной. Юна надула губы и села за стол, положив голову на руки. Она была похожа на вороненка — темные волосы, темные глаза, бледная кожа, в которой еще не угасла та последняя искра подростковой непосредственности. Ей было семьдесят лет по вампирским меркам, но выглядела она на шестнадцать. Такова природа их расы — после обращения тело застывает в том возрасте, в каком тебя превратили. Но разум и опыт растут веками. Юну обратили, когда ей было шестнадцать по человеческим годам, и с тех пор она оставалась подростком навсегда. Это было и благословением, и проклятием — вечная юность, но вечные гормоны, вечные капризы и вечное желание быть услышанной. — Я не могу уснуть, когда там кто-то ходит, — пожаловалась она. — У меня уши слишком чувствительные. Слышу даже, как мыши дышат в подполе. — Твои уши слышат каждую белку в радиусе километра, — фыркнул Минхо. — Это не повод будить всю семью. Иди спать, Юна. Утром я проверю твой контроль голода. — А где Рюджин? — спросила Юна, оглядываясь. Имя повисло в воздухе. Минджу вздрогнула, а Минхо нахмурился и захлопнул книгу с глухим стуком, от которого по комнате разнеслось эхо. Камин на мгновение заколебался, словно испугавшись этого звука. — На крыльце, — ответила мать сухо. — Как всегда. Смотрит на луну. Считает звезды. Думает о чем-то своем. Юна фыркнула, закатив глаза: — Вечно она там сидит. Думает, что если долго смотреть на ночное светило, то станет человеком. Будто клыки исчезнут, а сердце начнет биться. — Юна, — голос отца стал предупреждающим, низким и опасным. — Не начинай. — А что? — Юна вскинула брови, и в ее черных глазах блеснула искра непослушания. — Все знают, что она мечтает об этом. Хочет быть как люди. Ходить в их школы, дышать их воздухом, есть их еду... — Замолчи, — тихо сказала Минджу, и в ее голосе прозвучала сталь. — Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты слишком молода, чтобы судить старшую сестру. Юна обиженно замолчала, но было видно, что она кипит внутри. Ей казалось несправедливым, что старшая сестра, которая должна быть образцом, проводит ночи на крыльце, мечтая о том, что для них запрещено. Ведь в их мире закон был прост — выживай. Не показывайся людям. Не верь людям. И никогда не пытайся стать одним из них. Потому что это заканчивается плохо. На улице скрипнула половица крыльца. А потом дверь отворилась, и в дом шагнул холод. Она вошла, стряхивая с плеч капли росы. Черные волосы, почти сливающиеся с ночью, были влажными от тумана — она стояла на улице так долго, что влага осела на одежде и коже. Она была невысокой — едва доставала до плеча матери, всего метр шестьдесят, — и худой, но в ее фигуре чувствовалась пружинистая сила хищника. Тонкие запястья, острые ключицы, но при этом каждый мускул был налит той особой мощью, которую дают века тренировок и охоты. Глаза — черные, как безлунная ночь, — обвели комнату с легкой, едва заметной усталостью. Ей было сто двадцать лет по вампирским меркам, но выглядела она на семнадцать. Семнадцать — возраст, в котором ее обратили, когда она была человеком, бегущим от смерти. И теперь она навсегда осталась в этом возрасте — вечная семнадцатилетняя девушка с глазами, которые видели слишком много за столетия. На щеках, когда она чуть прикусила губу, проступили ямочки. Маленькие, трогательные, которые совершенно не вязались с острыми клыками, сверкнувшими на мгновение, когда она зевнула. Эти ямочки делали ее лицо почти детским, и посторонний человек никогда бы не догадался, что эта хрупкая с виду девушка может убить оленя голыми руками за три секунды. Рюджин закрыла за собой дверь и прислонилась к косяку, сложив руки на груди. — Вы слышали, — сказала она, и голос ее звучал ровно, без эмоций. — В лесу люди. Шестеро. Двигаются с юго-востока. Я чувствую запах пота и железа. — Туристы, — отрезал отец. — Пройдут мимо. Не высовывай нос. И не вздумай идти к старой дороге. — Они идут на юг. — Рюджин скрестила руки на груди, и в ее голосе появилась едва заметная настойчивость. — К старой дороге, которая ведет к шоссе. А там, если помнишь, через два километра — школа. Та самая, где учатся люди. Та самая, куда я хочу пойти. Минджу медленно обернулась и посмотрела на старшую дочь. В ее взгляде смешались тревога и усталость — она видела это упрямство уже не первый раз. — Рюджин, — ее голос стал мягче, почти умоляющим. — Не начинай опять. Мы обсуждали это сто раз. Ты не можешь жить среди людей. Ты слишком опасна для них. И они слишком опасны для тебя. — Я не начинаю, — Рюджин пожала плечами, но в черных глазах мелькнула искра. Та самая, которую мать боялась больше всего. — Я просто говорю. В этом году в школу набирают учеников. Я видела объявление в городе, когда ходила за провизией. — Ты ходила в город? — Минхо встал из-за стола, и его лицо потемнело, словно грозовая туча. — Мы договаривались. Ты не покидаешь лес без моего ведома. Мы говорили об этом. Это опасно. — А я и не покидала, — спокойно ответила Рюджин, выдерживая его тяжелый взгляд. — Я была на опушке. Там, где старый дуб, который расщепила молния. И случайно прочитала бумажку, которую ветер принес. Это не было нарушением правил. Юна хихикнула, прикрывая рот рукой: — Случайно. Ага. Конечно. Ты всегда такая "случайная", сестра. Рюджин бросила на сестру короткий взгляд, и та моментально сникла, уткнувшись носом в стол. Старшая сестра умела смотреть так, что у младшей пропадало всякое желание шутить. — Я хочу пойти в школу, — четко сказала Рюджин, глядя прямо в глаза отцу. — Только на время. Нужно узнать, что происходит в мире людей. Слишком много охотников появилось в последние годы. В прошлом месяце я чувствовала запах серебра на восточной опушке. Они ищут нас. И я хочу понять, кто они и что им нужно. — И ты хочешь залезть в самое логово? — Минхо скривился, и его клыки на мгновение блеснули. — Глупость. Ты привлечешь внимание. Твои глаза, твоя кожа, твой запах — ты не сможешь скрыть это от них. — Или, наоборот, узнаю, кто нас ищет, — парировала Рюджин, делая шаг вперед. — Если я буду среди них, я услышу их разговоры. Узнаю их планы. Я смогу предупредить нас, если они решат идти в лес. Разве это не стоит риска? В комнате повисла тишина. Минджу смотрела на дочь с тревогой, Юна — с любопытством, а Минхо — с тяжелым раздумьем. Он знал, что Рюджин всегда была упрямой. С самого детства — с того дня, как она открыла глаза после обращения и впервые увидела луну, она тянулась к внешнему миру. К людям. К их шуму, к их суете, к их жизни. Она часто просилась в город, интересовалась их книгами, их технологиями, их историей. И каждый раз Минхо говорил "нет". Но сейчас в ее глазах горел тот огонь, который он уже не мог погасить. — Если я скажу «нет»? — тихо спросил отец. Рюджин улыбнулась, и на ее щеках снова проступили ямочки. В этой улыбке было что-то от подростка, который знает, что родители не устоят перед его настойчивостью. — Ты не скажешь «нет», потому что знаешь — я все равно пойду. Но если ты отпустишь меня с благословением, то я хотя бы буду каждую ночь возвращаться домой. Я буду соблюдать все твои правила. Никакой крови из людей. Никаких следов. Никаких разговоров о том, кто я. Просто обычная ученица, которая хочет учиться. Минхо выдохнул, и в этом выдохе была вся усталость двухсот пятидесяти лет. — Хорошо. — Он опустился обратно на стул, устало потирая переносицу. — Но если кто-то заподозрит... если ты почувствуешь хоть каплю опасности... — Я вернусь, — кивнула Рюджин. — Обещаю. Я не хочу ставить семью под удар. Я просто хочу понять их мир. Она повернулась и направилась к лестнице, но на первой ступеньке остановилась и оглянулась. В свете камина ее темные глаза блеснули, и на губах заиграла легкая улыбка. — И еще, пап. — Она чуть наклонила голову. — Я уже записалась. Завтра первый день. Мне нужна будет форма. Юна фыркнула и покатилась со смеху, хлопнув ладонью по столу. Минхо застонал, уронив голову на стопку книг, а Минджу тихо покачала головой — в ее глазах мелькнула гордость и страх одновременно. Она видела, как ее старшая дочь взрослеет, и боялась того дня, когда та окончательно покинет их мир. Когда Рюджин поднялась в свою комнату, она подошла к окну и посмотрела на лес. Темные силуэты сосен качались под ветром, луна освещала узкую тропу, что вела на юг. Где-то там, в двадцати километрах, стояла школа. Она видела ее мысленно — высокое здание с серыми стенами, парты, доски, запах чернил и... люди. Их голоса, их запахи, их биение сердец, такое громкое и манящее. Она улыбнулась, и клыки блеснули в лунном свете, отражаясь в стекле. — Завтра, — прошептала она. — Завтра я стану частью их мира. Хотя бы ненадолго. И в этот момент, на самом краю леса, в трех километрах от их дома, другая девушка остановилась и втянула воздух. Она была высокой — почти метр семьдесят — и стройной, с темными длинными волосами, которые струились по спине, касаясь талии. В лунном свете блеснула яркая прядь у лица — неестественно розовая, как кусочек заката, застрявший в черноте ночи. Девушка была одета в черную куртку с капюшоном, который сейчас был откинут, открывая острое лицо с высокими скулами. На переносице, чуть левее центра, темнела маленькая родинка, которую можно было заметить только вблизи. Ее глаза были темными, но в них читалась холодная решимость. Она сжимала в пальцах серебряный амулет, и тот слабо светился, реагируя на что-то невидимое. Девушка улыбнулась, когда ее ноздри уловили чужой, нечеловеческий запах — запах вампира. Сладковатый, терпкий, с нотками чего-то древнего. — Нашла, — прошептала Хван Йеджи, и ее голос растворился в шуме ветра. — Ты даже не представляешь, Шин Рюджин, как я долго тебя искала. Дождь начал моросить, и капли застучали по листьям, но она не уходила. Она стояла и смотрела в сторону леса, где прятался старый дом вампиров. В ее пальцах амулет пульсировал теплом, указывая путь. И в ее глазах не было страха. Только предвкушение.